Чёртик из табакерки

      Правильно говорят, от любви до ненависти один шаг. Ну, или до отвращения. Пиявцы тут же узнали, что Бекля предал их и своего Хозяина. Этому поступку не было и не могло быть оправдания. А к предателям отношение всегда и везде одинаковое, все и так знают, какое.       Сначала Стаховский действительно хотел просто выкинуть Сашку из своей головы, но быстро понял, что не сможет. Какой-то неприятный запах все время преследовал его — Бекля искал Альберта. Но к этому запаху примешивался ещё другой, тот самый, их запах — кажется, что сквозь вонь можно до сих пор различить свежий аромат росы и еловых ветвей. Ну зачем он это сделал, зачем?       В нем боролись два чувства — чувство долга и чисто человеческое. Если действовать по правилам и вековым законам, Беклемишев абсолютно не должен его беспокоить, и даже малейшее его присутствие должно вызывать отторжение — такое же, будь он серийным убийцей или врагом народа. А если прислушаться к голосу своего сердца? Вы скажете — у пиявцев этого самого сердца нет, и слушать поэтому нечего. Но что в таком случае болезненно сжимается от каждого воспоминания о секундах, проведённых с Сашкой? Почему отвращение так и не проявилось в полной силе? Почему хочется не избегать встречи и разговора с ним, а пожалеть того, кто просто сделал неправильный выбор?       Время шло, ночь приближалась. Вообще-то был ещё даже не вечер, даже ужин ещё не наступил, но Альберт как никто другой чувствовал, как время уходит, как уходят последние часы его жизни. Вот уже ребята начали обмениваться адресами, номерами телефонов, начали расписывать друг другу галстуки, а у кого-то были специальные тетрадки-анкеты для друзей. Некоторые ребята из отряда и художественного кружка подошли и к Стаховскому — большинство из них были «тушками» пиявца. От этого: «Ух ты, ты тоже в Ленинграде живешь? Надо будет встретиться как-нибудь!» становилось даже как будто больно, ведь парень знал — ни с кем он не встретится. Даже с Сашкой.       Опять Сашка — как будто он его преследует! Сегодня такой особенный день, Альберт наконец-то исполнит то, в чем было его предназначение — и тут такие неподобающие мысли в голове. Он снова почуял запах, который теперь был особенно ярко заметен, ведь вокруг никого уже не было. Бекле удалось его «поймать».       Он неуверенно зашёл в кабинет художественного кружка и встал в нескольких метрах от Альберта. Он молчал.       —Чего тебе нужно? — Стаховский хотел, чтобы его тон звучал грубо и пренебрежительно, но получилось так себе.       —Ты как?       Такой простой и естественный вопрос. Альберт смотрел на него — живого, без галстука и звёзды на груди. Он дышит. И его взгляд осознан и решителен.       —Как ты вообще до такого додумался?       —Я сделал то, что должен был. Я сделал выбор. Я понял, что есть в этом мире вещи важнее, чем закон. Важнее, чем правила.       —Что ты такое говоришь, Сашка? Одумайся, в прочем, уже поздно…       —Я люблю тебя. Сильнее, чем что-либо в этом мире.       Бекля сделал шаг вперёд. Альберт хотел было отойти, но что-то не пускало его.       —Я тебе противен? — спросил хулиган.       —Нет.       Он подошёл ещё ближе. «Я должен укусить его. Он попытается помешать Хозяину, и я — единственный, кто может его сейчас остановить.» — подумал Альберт и приблизился к Сашке так, что тот смог обнять его. Пиявец потянулся к его шее, высунул язык и… остановился. Нет, он не может так поступить! Он не может подчинить себе Сашку! Он обнял в ответ.       Бекля прижал художника к себе и погладил по голове:       —Скажи ему, что ты будешь в пищеблоке.       Парень поцеловал Альберта. Как будто напоследок.       Последняя линейка. Дальше только концерт, прощальный костёр и все. Ночь, а на утро ребята разъедутся по домам. Те, кто не стал пиявцем за это время, даже не вспомнят об этой смене лет через 5, а эти 12 детей погибнут уже меньше, чем через год. А один не доживет и до конца смены.       Альберт с Беклей стояли на разных углах площади — пиявцы отказались стоять слишком близко к «гнилушнику». Стаховский то и дело замечал, как на хулигана косятся остальные, и ему самому становилось не по себе, будто он был мишенью этих взглядов. А может, это и к лучшему — на расстоянии Стаховский может лучше рассмотреть Сашку. Он такой решительный, такой бледный для живого человека, с такой любовью смотрит на него, и с такой ненавистью на Серпа Иваныча.       Флаг спустили. Этим занялись те же люди, которые его в начале смены поднимали — Валерка Лагунов и Серп Иваныч. С этого момента секунды будто стали материальными, и Альберт чувствовал, как они утекают от него, как песчинки в песочных часах, и каждая такая секунда болезненно отдаётся во всем теле.       —Так, а сейчас, те, кого я назову, должны будут зайти в медпункт: Несветова Вероника, Хлопов Лев, Альберт Стаховский… — голос Свистуновой вывел из транса пиявца. Она перечислила имена остальных, и они направились к медпункту. Последнее, что Стаховский помнил, будучи в сознании — взгляд Сашки. Решительный, недетский. С сожалением. Какие у него голубые глаза… Дальше — ничего, кроме боли. Они в ловушке. Альберт не смог выполнить своё предназначение. Его бог умирал, а Стаховский умирал вместе с ним.