В одну реку

Если Драко когда-нибудь — чисто в теории — станет министром магии, своим первым указом он запретит звонки по каминной сети. Потому что один такой звонок разрушил его жизнь. О, ради Мерлина и Морганы, что такое змееподобный тёмный лорд, балующийся Круциатусом между завтраком и пятичасовым чаем, против одного-единственного звонка, который с неумолимостью пожирающей очередного неудачника-маггла Нагайны сообщает тебе, что ты уже пару часов как вдовец, «Примите наши соболезнования, сэр», засуньте их себе в задницу, большое спасибо! Драко тупо пялится на прожжённую в ковре дыру — результат еженедельных пятничных посиделок с семейством Грейнджер-Уизли в лице его мужской половины, чересчур разошедшейся в игре во взрывающиеся карты (Рон совершенно не умеет пить, следует запретить ему это на законодательном уровне, и это будет второй указ Драко, если он станет министром) — и не сразу понимает, откуда идёт этот странный лающий звук. Он проводит рукой по лицу, стирая с щёк горячую влагу, лишь тогда с ужасом осознавая: это его собственный смех. Когда через мгновение Драко, падая в пошлый обморок, ударяется о решётку виском, он даже не удивляется. Серьёзно, камины — зло, кому-то ещё нужны доказательства?

***

Все расходы по организации похорон берёт на себя Министерство. Драко старается не кривиться, глядя на помпезно украшенный гроб — его Гарри хотел бы не этого. Ему вообще вся эта затея кажется странной — тело так и не нашли, и никто толком не может сказать, что там произошло, «Обычный осмотр обычного странного дома, мы такое сто раз делали, я вернусь, ты даже не успеешь соскучиться» — но кто бы его слушал? «Это шок, Драко, так бывает после серьёзной потери», — авторитетно морщит лоб Гермиона. «Тебе не нужно прятать от нас свои чувства, ты, скрытная слизеринская душонка», — тычет его пальцем в бок Панси. «Знаешь, бабуля до сих пор считает, что дед сбежал с любовницей, хотя лично его отравила», — невпопад вмешивается в разговор Блейз. Один Рон почему-то молчит, и это кажется Драко неправильным, выбивающимся из общей картины, пока он не вспоминает про Джорджа. Потерять брата — не совсем то же самое, что потерять мужа, но мысль о том, что кто-то хоть немного его понимает, кажется обнадёживающей. Он держится за неё всю поминальную службу, все бесконечные три часа, двадцать сеть минут и восемь секунд, — пока его не зовут бросить на опущенный в могилу — соплохвост им в печёнку — пустой гроб первый ком земли. На поминальном обеде, организованном в Норе, кусок не лезет в горло; Драко медленно цедит воду с лимоном, трусливо прячется ото всех в кустах смородины — то, что им вдруг пришлось вырасти с человеческий рост — всего лишь досадное совпадение. Часы в гостиной бьют полночь, когда он наконец оказывается на Гриммо, истерзанный излишним вниманием и душной заботой Молли — он искренне любит её, с той самой минуты, как она отправила на тот свет его сумасшедшую тётушку — но сейчас её материнская ласка почти убивает его. Драко закрывает дом от любых вторжений, растапливает камин, устраивается на полу с альбомом и пледом — этот вечер только для них с Гарри. На самом деле их история весьма банальна и не стоит даже бумаги, на которой может быть когда-нибудь написана. Семь лет школьного противостояния, оскорблений и травли — не то, о чём принято рассказывать детям, желая от первого лица поведать историю знакомства родителей, подёрнутую для непосредственных участников розовым флёром романтики. Не говоря уже о войне. Но у Драко есть и светлые воспоминания. Их первый после суда разговор — в каком-то задрипаном маглловском баре с липкими столиками и жалобно скрипящим радио на стойке; они почти всё время молчали, так и не притронувшись к воняющему помоями пиву, но это молчание сказало тогда больше, чем все слова мира. Их жадная переписка — на обрывках пергамента, маглловской бумаге, в сквозных блокнотах. Гарри рассказывал о курсантских буднях, жаловался на однообразную еду, с восхищением отзывался о преподавателях, хвастался успехами. Драко делился мыслями о прочитанных маглловских книгах, занимался продажей мэнора, налаживал отношения с Андромедой и Тедди. Воскресные прогулки по вечернему Лондону, когда они могли быть просто Гарри и просто Драко, без тёмного прошлого, войны и нестабильного будущего, счастливые и раскрепощённые именно в этот момент. Можно было закатывать рукава, не опасаясь получить в спину проклятие за метку; пачкаться мороженым и горчичным соусом, наплевав на манеры; горланить песни и отплясывать с веселящейся толпой, или брызгаться друг в друга водой из фонтана, или строить рожи фронтальной камере новенького смартфона, зная, что никто не побежит в «Ежедневный пророк» с компрометирующими фото. Тот квидичный матч, после которого они спорили до хрипоты о преимуществах техник обоих ловцов, а потом Гарри вдруг поцеловал его, и Драко на целую вечность забыл, как дышать, чувствуя на своих губах чужие губы — обветренные, жаркие, нежные. Гарри гладил его по щеке и, немного нервно посмеиваясь, шептал: «Дыши, мой хороший, дыши. Ну же, давай, один короткий вдох для меня. Вот так, молодец. Ещё один». Драко долистывает альбом, заполненный вперемешку волшебными и маглловскими фотографиями, бережно убирает на полку. Взгляд невольно скользит дальше, по стройным рядам книг, и Драко замирает от внезапно пришедшей идеи. Утром, обдуманная на свежую голову, она кажется ещё более привлекательной — в конце концов именно Гарри познакомил его с маглловской литературой и он достоин такой… Нет, не памяти, Драко не собирается верить, что его муж мёртв, кто бы там что ни говорил, но так кажется, будто Гарри рядом, а всё остальное: внеплановая аврорская проверка заброшенного дома, дурацкий маглловский взрыв, разнёсший его на щепки, каминный звонок, похороны и пустой гроб — просто плохой сон («Ты в стадии отрицания, Драко, — минорно звучит в голове голосом Гермионы. — Тебе нужно немного времени, чтобы принять произошедшее»). Друзья неожиданно принимают его идею на ура. Драко плевать, что они видят за ней нечто иное, главное — они не препятствуют и даже помогают: находят помещение — небольшую лавку, достаточно просторную, чтобы разместить в ней стойку, пару-тройку шкафов и диванчик; наводят, отчаянно кашляя и чихая от почти вековой пыли, там порядок, хоть Блэйз и ворчит, что это совершенно не мужское занятие, за что получает Жалящее проклятие от Панси, укорительный взгляд от Гермионы и бесплатную кружку сливочного пива от Рона; заказывают — в тайне от него — вывеску, визитки, упаковочные пакеты с логотипом и кучу такого же ненужного хлама — Драко не уверен, что всё это так уж необходимо, в конце концов он открывает всего лишь небольшой магазинчик маглловской литературы и не планирует сделать на нём состояние. Право, это не более чем невинное развлечение — когда больше не нужно ждать мужа с работы, гадая, сколько седых волос у тебя появится после очередного «Драко, прости, этот оборотень выскочил неожиданно из кустов, а я рядом оказался, ну подумаешь, шрам, одним больше — одним меньше, ты же меня всё равно любишь, да?», становится скучно. Так что он предаётся ему с необычайным пылом, может, чуть увлечённее, чем того требуют обстоятельства, раз друзья на третий год его вдовства озадачиваются его личной жизнью, устраивая нелепые свидания. Но Драко доволен своим одиночеством; у него есть пара ближайших родственников, почти спятивший домовик, визгливо орущий портрет, кучка сдружившихся бывших одноклассников и, конечно же, книги — десятки, сотни книг, уложенные в неровные стопки и аккуратно расставленные на полках, не раз прочитанные и едва ли открытые. У Драко много книг, и он всерьёз намеревается провести с ними остаток своих дней — от голода ему точно не суждено умереть. Жизнь не то чтобы налаживается — скорее, просто встаёт на новые рельсы, и Драко почти утопает в её однообразном течении, когда в один жаркий летний день всё в очередной раз переворачивается с ног на голову.