Сумрак

      — Эй, Нагито, — Казуичи, перегнувшись через деревянную стойку, очаровательно улыбается, игнорируя иронично поднятые брови и скептичное настроение собеседника. — Там опять прибыл скандалист.         — Хорошо, — невозмутимо кивает он и принимается расставлять колбочки после промывки.         — Что «хорошо»?         Нагито вздыхает, поднимает мрачный взгляд и с намёком машет своеобразными бокалами.         — Ты занят, — растолковывает Казуичи, склонив голову. — Но там реально труба.         — Мне какое дело?         — Его к тебе хотят определить.         Рука на мгновение замирает. Колба едва не валится на дощатый пол. Нагито задумчиво смотрит в пустоту. Прошлый его… напарник случайно сварился в фиолетовой жиже, которую здесь предпочитали практически все: от постояльцев до новичков. Нагито за столько лет своего заточения в баре так и не поинтересовался, что это за дрянь, которая на его некогда человеческие вкусовые рецепторы никак не реагировала. Вода водой.         Её варили в массивных котлах с чёрным налётом. После увиденного Нагито зарёкся пробовать хоть что-то из этих проклятых стен. Да и заточённым призракам не особо требовалась пища.         — Я отказываюсь, — Нагито возвращается к монотонным действиям.         Казуичи недовольно кривит губы и намеренно раздражённо вздыхает, посылая колючую вспышку злости в рёбрах. Нагито уже натерпелся от предыдущего помощника: чуть что — и прилетало исключительно ему, а не растяпе, который своим позитивом сносил нервы к чёрту. Не только у сотрудников — вдобавок и у призрачных клиентов. Не было ни дня, когда бы все остались более-менее довольны. И всё же барменом ему нравилось быть больше, ведь отвечал Нагито исключительно за свой маленький уголок, в отличие от тех же официантов. Однако стоило появиться какому-нибудь выскочке — и можно было готовить повторные похороны.         — Там, — Казуичи красноречиво смотрит наверх, — хотят засунуть его к тебе на стажировку.         — Передай «им», чтобы они поставили мне новый котёл без этого идиотского налёта. — Нагито сощуривается и машет в сторону оборудования, в котором повторно сварился его напарник.         Казуичи подпирает голову рукой и облокачивается на барную стойку.         — Не мешай мне работать, — монотонно требует он, взяв золотистую тряпку, которая оттирала любые загрязнения со стаканов. Её даже смачивать или промывать не нужно. Сплошные удобства. — Лучше помоги Макото.         Казуичи чаще всего выполнял роль досаждателя, поэтому ему старались не давать разносить подносы. Да и заказы он принимал у посетителей весьма неуклюже, вследствие чего начальство грозилось отправить его в подземную кухню уборщиком. При упоминании этого местечка даже у хладнокровного Бьякуи менялся взгляд.         — Макото и так хорошо справляется.         Нагито мельком оглядывает низкого парня, что ловко разносит блюда с шевелящимися тварями. Аж передёргивает.         — Ну отправьте новенького к нему, не знаю. Мне и так хорошо работать, — упрямо цедит Нагито и бесстрашно опускает пальцы в плотных перчатках в кипящий маленький котёл с оранжевым отваром.         — Да если бы они могли, так бы и поступили.         Больше они не говорят. Казуичи уходит кошмарить постояльцев, что нагло распускают руки в сторону официантов. Нагито не выходил за пределы заведения, поэтому не знал, как дела с домогательствами обстоят в других местах. Но по словам Бьякуи, — главного в их маленьком баре, — такие отвратительные вещи могут свободно выходить за рамки. Переводя на человеческий — тотальный беспредел и периодические изнасилования.         Несмотря на их положение коллектив выполнял исключительно роль обслуживающего персонала, и любое поползновение строго пресекалось. Однако другим не особо повезло с этим. Бьякуя, будучи полным мудаком, всё же огрызался и выходил ставить на место распускающих руки, поэтому официанты, которых шлёпали и хватали за какую-либо часть тела, реже сталкивались с подобными вольностями. Постояльцы не решались, а новички быстро отхватывали до кровавых слюней.         Сквозь магический барьер насильно заталкивают взъерошенного парня. Тот недовольно ругается и машет руками, разговаривая с Бьякуей. Нагито шумно втягивает воздух и с удивлением осознаёт, что скандалист либо отбитый, либо бесстрашный.         Как там у людей было? Слабоумие и отвага?         Страх, обычно едкий и легко уловимый, отсутствует напрочь. Казуичи громко усмехается. Макото тоже ненадолго замирает вместе с гостями, чьи лица вытягиваются в ожидании шоу. Нечасто можно увидеть, как без пяти минут мертвец пытается принять свою смерть.         — Успокойся, — холодно обрывает Бьякуя. — Радуйся, что попал к нам. За такое симпатичное лицо в соседнем баре тебя бы с руками и ногами оторвали.         Парень замолкает и трёт переносицу. Нагито переглядывается с Казуичи. Какой-то он странный. А где слёзы, погорелый театр и все стадии принятия? Издалека не разобрать лицо. Но Нагито мерещится, будто твёрдый голос знаком ему. Навевает почти стёртые в забвении воспоминания из человеческого мира.         — Эй, новенький, — весело кричит Казуичи и машет рукой. Сама любезность, боже. — Тебе бонусом ещё прилетает непыльная работа.         — Непыльная? — возмущённо шипит Нагито, вспоминая свои худшие дни, когда он не мог элементарно присесть из-за адской — ха-ха — нагрузки и беспардонных приказов пошевеливаться.         Нет, конечно, это его работа — быть порасторопнее и обходительнее, но извините.         Парень на их препирания оборачивается, и Нагито передумывает повторно убивать Казуичи.         На него смотрят знакомые золотистые глаза. Зрачки, поглотившие радужку, напоминают яркое солнечное затмение. Только какое оно было? Нагито не помнит.         — Нагито? — больше опустошённо, нежели удивлённо, спрашивают его.         — Хаджимэ. — Безэмоционально здороваются с ним.         — Вы друг друга знаете? — Бьякуя поправляет очки. Где-то в нём тлеет триумф: кажется, очередного напарника эксцентричного бармена не придётся соскребать с какой-либо поверхности.         — Знакомы с прошлой жизни, — подтверждает Нагито и, тихо вздохнув, возвращается к работе.         Больше, правда, не требует отправить Хаджимэ подальше от себя и барной стойки. Теперь ведь не отвяжешься от любопытного Казуичи. Нагито ощущает буквально на своей коже, белой и явно нездоровой для обычного человека, липкий, пронзительный взгляд.         — Эй, — Казуичи утыкается ему в ухо, вызывая раздражение. — Это что ещё за переглядки?         — Свали, — беззлобно шикает Нагито и резко машет колбочкой с горячим отваром. В нём плавают цветы лотоса и какие-то частички неизвестных растений. — Из-за этого цирка мы теряем клиентов.         — Как будто тебя это заботит, — цокает Казуичи и уворачивается от сильного замаха ладонью.         Политику бара Нагито усвоил сразу: плохо работаешь, не обслуживаешь нелюдей — увеличиваешь шанс отправиться в публичное адское заведение с изощрёнными фетишами. Спрос на умерших с Земли высок хотя бы по той причине, что психология людей сильно отличается от урождённых в здешнем мире. И ломать человека посредством боли и секса гораздо интереснее, в отличие от привыкшего ко всяким мерзостям чёрта, демона или ещё какой-нибудь неизвестной для Нагито сущности. В общем, не хочешь обречь себя на нескончаемые страдания — работай и не жалуйся.         В аду свои правила. И если ты человек с красивым лицом, то работа и вправду тебя ждёт непыльная по меркам остального кошмара в измерении со свинцовым небом и уродливыми рожами посетителей. Нагито подвергался домогательствам неоднократно. Поступали даже предложения об его выкупе в частное пользование для какого-то знатного в широких кругах монстра. Нагито тогда мысленно попрощался со своим телом, ментальным состоянием и шансом на маломальскую адаптацию в чертогах наркомана. Правда, Бьякуя вломил подхалиму и послал его хозяина прокатиться на своём бугристом члене.         В тот момент Нагито готов был простить ему все приколы и унизительные претензии.         А сейчас вот, стоит за барной стойкой, мрачно трёт колбы, пока на фиолетовом огне сбоку варится зелье. Можно ли это назвать хоть какой-нибудь мобильностью относительно его прошлой жизни?         Даже в такой дыре внешность важна. Определяет твоё положение. Однако Нагито жаловался больше для вида, ворчал на Казуичи с его неординарным поведением и бесился с железобетонного спокойствия Бьякуи. А так…         — Объяснишь ему, что делать, — вышеупомянутый парень приводит унылого Хаджимэ к нему.         — Ты бы ещё притащил его во время аншлага, — Нагито с облегчением смотрит на клиентов, которые не рискуют подходить к его рабочему месту. В обычные будни отбоя от них нет. Чего стоят только мерзкие комплименты и попытки всучить безобидный отвар, в который что-то подмешивают.         Бьякуя не отвечает и исчезает в дверях, из которых появился мгновение назад. Хаджимэ садится на свободный стул и затравленно оглядывает обстановку.         — Ожидал чего-то более готичного? — неловко интересуется Нагито, помешивая зелье. — Не хочешь говорить? — понимающе цыкает он и аккуратно отворачивает лицо, когда из котла валит густой дым. Кажется, он где-то накосячил. — Я не настаиваю. Но придётся сотрудничать, если не хочешь отправиться ещё ниже. Или стать местным проститутом. Так вроде говорят в нашем мире?         Хаджимэ лишь смотрит и молчит. Нагито чувствует, как щёки наливаются алым. Сколько они не виделись? Вечность?         — Скажи уже что-нибудь, — Нагито откидывает все приборы, которые не разбиваются из-за крепкого адского стекла — просто отскакивают и звенят, пока путешествуют жутковатой конструкцией по полу.         — Что говорить? — не меняясь в каменном лице, уточняет Хаджимэ.         Его шея громко хрустит, когда он склоняет голову. Дурацкая привычка, что пугала Нагито в прошлой жизни.         — Да хотя бы как попал сюда, — Нагито поднимает колбы и опустошённо замирает с ними в ледяных ладонях. — Неужели прошло так много времени, что ты совсем забыл меня?         — Я тебя не забывал, — сухо отвечает Хаджимэ и с опасением крутит что-то непонятное между пальцами.         Нагито любезно и невозмутимо поясняет:         — Это засушенная летучая мышь.         Та мгновенно валится на пол.         — Тогда в чём дело? — давит Нагито, проследив за тем, как тварь катится в щель.         — Почему ты… почему ты вообще додумался самоубиться?         Нагито поджимает губы, садится рядом, напротив, чтобы пересечься взглядами — взглядами сломанных людей, с прогорклым ощущением беспомощности и ирреальности их рутинной жизни. Хаджимэ ещё не знает, каково это — просыпаться в одно и то же время, видеть в небольшом окне пустошь и густое желе с сожженными облаками вместо неба; ежедневно, раз за разом, варить и смешивать зелья, без былого отвращения отрывать и вскрывать внутренности типичной для демонов еды. Нагито не хочет, чтобы эти пустые глаза совсем потухли и покрылись пеплом.         — Ты же знаешь, — Нагито мягко улыбается. — Я умер бы в любом случае.         Тяжёлая болезнь без шансов на выздоровление повлекла за собой подобные последствия. И Нагито не жалеет, что променял перманентную боль на всё это.         — Ты оставил меня.         Нагито так давно не слышал этих печальных надломанных нот в хриплом голосе, что впервые обрадовался их звучанию. В последний раз Хаджимэ разговаривал с ним подобным образом за несколько дней до самоубийства.         — Кто не без греха, — уходит в защиту Нагито, пытаясь отмахнуться от этого разговора.         Хаджимэ неожиданно смеётся из-за жестокой иронии.         В той далёкой жизни они были близкими друзьями, пусть и знакомыми не с детства. Когда Нагито заболел, Хаджимэ всеми силами старался вытащить его из этого проклятого вязкого болота. И эти силы ушли в никуда. Потому что спасти безнадёжно больного заведомо проигрышный вариант. Тут исходов не было. Да и потом, Нагито просто резко обрубил этот гниющий кровоточащий канат. Лучше избавиться от очага быстро и без размышлений, чем тянуть и мучить всех.         — Прости меня? Ты это хочешь услышать?         — Я не хочу извинений. Я понимаю мотив твоего поступка, — спокойно отвечает Хаджимэ с по-прежнему непроницаемым выражением лица. — Я просто не смог жить дальше, когда понял, что ты натворил.         — Но вот я живой, — Нагито разводит руки в сторону и в доказательство касается чужой тёплой щеки кончиками пальцев.         Хаджимэ ощутимо вздрагивает, ловит его руку и, крепко сжимая, заглядывает золотистыми затмениями в остатки души. Нагито прикусывает нижнюю губу, чтобы не вздохнуть с облегчением. Теперь ему будет гораздо спокойнее.  

***

      Хаджимэ учится быстро. Правда, всё ещё сторонится их эксцентричную компанию. Успевает даже врезать Казуичи, который решил его напугать.       Да и к Нагито он до сих пор присматривается. Наверное, не может поверить в происходящее. Ищет любой признак нереальности этого мира.         — Смотри, — Нагито прижимается к нему и шепчет прямо на ухо, — видишь того хмыря?         Хаджимэ находит быстрым взглядом мутного парня с громадными очками.         — Это типичный сплетник. Разносит новости и всю грязь, портит тем самым репутацию или, наоборот, зазывает в такие заведения, как наше, проверки или богатых клиентов, чтобы на нас смотрели, как на товар.         — Бьякуя, насколько я понял, таких палками выгоняет.         Нагито кивает и отстраняется, не сводя предупреждающего взора с высокой фигуры.         — Будь аккуратнее. Или намешай ему что-нибудь, чтобы сбежал и желательно сдох.         Хаджимэ хмыкает и тихо смеётся. Уж с этим проблем не возникнет: его навыки приготовления замудрённых зелий всё ещё на ощутимом таком дне с илом. Отравить какого-нибудь мудака дело несложное. Незнакомец, когда Нагито уходит, приближается к барной стойке.         — Добрый вечер.         — Добрый, — осторожно кивает Хаджимэ.         Так, основа зелий у него под рукой, в котлах кипят самые распространенные отвары, Нагито предусмотрительно нарезал всякую дрянь и положил на видное место. Хаджимэ собирается задать дежурный вопрос, однако парень оказывается проворнее.         — Ваш напарник, кажется, не в духе.         — Возможно.         Хаджимэ пытается вежливо сбить разговор, чтобы не получить выговор или чего похуже — драку с выбитыми стёклами.         Очки, на которые он первое время не обращал внимания, странно притягивают взгляд. В голове ватным дурманом ложится лёгкая пустота. Там проплывают обычные облака, и это умиротворение расслабляет напряжённые мышцы. Незнакомец дружелюбно улыбается и пододвигает колбу с розоватым содержимым.         — Думаю, вам следует его порадовать. Впереди такой тяжёлый день.         Хаджимэ механически кивает и обхватывает холодную колбу, взбалтывает незнакомый раствор, от которого веет цветочным запахом. Похож на клубничный коктейль.         — Скажите, что вы сами приготовили. — Шёпотом продолжает парень. — Всё же вы ещё учитесь. Мне кажется, ваш напарник не откажется.         Хаджимэ пытается согнать с глаз дымку, однако безуспешно вертит головой. Нагито возвращается после ухода парня в дальний угол бара.         — Он не подходил?         — Нет, — почему-то лжёт Хаджимэ и протягивает ему колбу. — Посмотри, я всё правильно сделал?         Нагито сгружает тяжёлую коробку с заготовками и без сомнений забирает напиток.         — На запах вроде верно, — неопределённо комментирует Нагито и, совершая самую главную ошибку, делает маленький глоток. — И на вкус тоже. Молодец.         Молодец.         Где-то на фоне ощутимо громко хохочет нечисть в очках.  

***

      — Ужасно жарко, — Нагито машет рукой на своё лицо, стараясь согнать горячий воздух.       Щёки уже давно ощутимо пылают явно нездоровым цветом.         Хаджимэ в стороне сильно моргает, пытается вытащить невидимый мелкий песок — и всё равно не в силах вспомнить целый эпизод за сегодняшний день. Когда он успел приготовить то зелье?         — Твою мать, — цедит Бьякуя, увидевший Нагито, который садится на барную стойку и с абсолютно неадекватным видом обводит взглядом клиентов. — Хаджимэ.         — Что?         — Он чем обдолбался?         — Обдолбался? — синхронно спрашивают они, обернувшись к друг другу.         — А ты сам не чувствуешь? — Бьякуя предусмотрительно заталкивает его в кухню, игнорируя Хаджимэ, что своевольничает и оставляет рабочее место, отправляясь вслед за ними.         Зрачки Нагито реагируют на свет неестественно — сильнее расширяются, стоит Макото, притащившему лампу, направить её в бледное лицо с лихорадочно сверкающими глазами.         — Похоже на отравление цветком с эффектом афродизиака, — заключает он, отпуская горячий подбородок растерянного Нагито. — Говорили же ничего не брать у клиентов, — Макото смотрит сквозь дрожащее тело и обречённо вздыхает. — Не знаю, какая была доза, но пройдёт часа через два-три. Максимум — четыре.         — И что мне теперь делать? — шёпотом интересуется Нагито и широко раздвигает ноги, разваливаясь на длинном столе, пока пытается восстановить частое дыхание.         — Нагито, — странным голосом зовёт Хаджимэ, чьи зрачки, ранее напоминающие солнечное затмение, поглощают радужку полностью.         — Сиди тут, — решает Бьякуя, заметив недвусмысленную реакцию второго бармена. Он кивает Макото, и они отходят в сторону. — Постой пока вместо них.         Официант тут же исчезает за дверью и, судя по громким звукам, принимается копаться в содержимом, чтобы обнаружить остатки отравы.         — Хаджимэ, следи за ним. Станет хуже — уводи в комнату для отдыха.         Хаджимэ, кажется, вообще на своей волне. Сигнал с космосом потерян на ближайшее время точно. Помимо существенных отличий от человеческих афродизиаков, их эффект имеет обратное действие: принявший своеобразный наркотик притягивает других людей (и не только). Кто-то не чувствует этого, а у кого-то напрочь сносит крышу — и дальнейший исход яснее некуда. Да и сейчас Бьякуя с опаской взирает на среагировших гостей, что уставились голодными безумными взглядами на хлипкую дверь.         — Макото, — медленно проговаривает он. — Нашёл что-нибудь?         — Да, — мрачно отзывается официант. — Этот цветок достать проблематично. Его свойства опасны для организма. Как бы Нагито не вырубило.         Несмотря на их карнавал мертвецов всё же и у них есть забвение, после которого душа окончательно рассеивается.         Тем временем Хаджимэ, выглядевший не лучше разгорячённого Нагито, осторожно отодвигается, понимая, что этот дурман, охвативший его после запаха зелья, был не простым помешательством.         Да его сейчас снесёт жаждой и похотью.         — Хаджимэ, — Нагито мутными глазами пытается сконцентрироваться на одной точке, однако быстро сдаётся и опрокидывается на стол, заводит руки над головой и что-то беспорядочно говорит одними алыми губами. — Мне так жарко.         — Я знаю, — глупо соглашается он и, услышав грохот позади, резко разворачивается.         Казуичи ошарашено смотрит одновременно на обоих и, не глядя, пытается поднять поднос. Благо, посуды на нём не было.         — Я понял, — выставляет он в защиту ладони вперёд, — но лучше бы вы ушли в спальню.         — Советую сходить на… — Нагито вздрагивает, не договаривает предложение и выгибается.         Хаджимэ не выдерживает: забирается на стол, сгибает трясущиеся ноги Нагито и располагается между ними. Казуичи с воплями сбегает. Они остервенело целуются, Нагито агрессивно трётся об него, дёргает за отросшие волосы, несдержанно стонет с каждого лёгкого укуса в горячую шею.         Он пытается что-то сказать, но из раза в раз тяжело выдыхает и закидывает то одну, то вторую ногу на талию Хаджимэ. Им повезёт, если их не увидят. Спонтанный секс в неадекватном состоянии никогда не был фетишем Хаджимэ — и всё же возбуждение отдаётся прямо в центр мозга, пробуждает нечеловеческое желание обладать, кусать, целовать и просто трахать до криков. Чтобы эти ублюдки из зала слышали, знали, как Нагито хорошо. Чтобы захлопнули рты и перестали коситься на него как на человеческий мешок костей, с которым можно воплотить любую пришедшую на ум грязь.         — Хаджимэ, — Нагито облизывает влажные губы, провокационно запускает руку под чужую белую рубашку и пытается другой стянуть собственную форму.         Хаджимэ на этот зов не отвечает: то ли не слышит, то ли совсем потерялся в мире. Он грубо дёргает фартук, срывает его полностью, бросает на пол и распахивает верхние пуговицы, сразу же начиная кусать и целовать острые ключицы. Это сумасшествие, горячая кожа, судорожное дыхание порождает болезненный оргазм — Нагито до хруста выгибает, кипяток в паху стремится вдоль живота, сосредотачивается импульсом и взрывается в ногах. Мышцы сокращаются в судорогах, Нагито не может прийти в себя — крепко, до синяков сжимает предплечья Хаджимэ и, срывая голос, дёргает ногами, пытается отползти и утихомирить острое удовольствие на грани мазохистской колючей боли внизу.         Хаджимэ, больше не медлив, грубо сжимает член сквозь мокрое нижнее бельё и начинает стимуляцию. Чувствительное после оргазма тело инстинктивно сопротивляется беспорядочно подрагивающими коленями, потом Нагито захлёбывается в крике и окончательно срывает голос. Повторный поцелуй получается больше затыкающим — не частью их близости, о которой знают уже все.         Хаджимэ не рискует заходить дальше, поэтому складывает невменяемого Нагито поудобнее, сводит его бёдра и, кое-как избавившись от белья, вставляет истекающей смазкой член между по-прежнему дрожащих ног. Хаотичные фрикции, сбивчатый ритм и скрипящий под ними стол подстёгивают к впервые возникшему смущению и стыду.       Нагито продолжает судорожно вздыхать и срываться на особо сильных толчках на громкие крики, но протрезвевший разум подкидывает картинки того, что они творят. Нагито ощутимо краснеет уже не от близости, а от гробовой тишины за дверью. Их слушают. И Хаджимэ, похоже, этот факт абсолютно устраивает.         Рука на члене, несмотря на неровный темп, движется, не прекращаясь. Нагито запрокидывает голову, стонет с собственнического укуса, от которого всё взрывается ярким фейерверком, пожар в этот раз охватывает тело вплоть до кончиков пальцев. Маленькая кровяная роса в области отчётливо выделяющихся зубов на покрасневшей коже стекает в ямку ключиц.         Смазка и сперма — своя и чужая — скатывается по ногам, пачкает стол, застывает плёнкой на быстро вздымающемся животе. Хаджимэ падает на него и, несмотря на оргазм, ещё пару раз двигает бёдрами и, конвульсивно дёрнувшись, замирает. Липкое неприятное ощущение отходит на задний план.         Нагито сгорает со стыда.         Где-то звучно валится пятая по счёту тарелка в баре.