Я вернусь

      Крохотный огонек, который Минхо оберегал в глубине души, погас.              Минхо со свистом втянул воздух. Вдох не причинял боли. Их связь – проклятие – растворилась, словно ее и не было. Она оставила после себя лишь пустоту, до мурашек холодную и бездушную. Проклятием на самом деле было это.              Ссадины затягивались одна за другой, синяки стремительно бледнели.              — Нет… нет-нет-нет, не может быть… Хани, вернись… — повторял он едва слышно. Под ребрами, где раньше что-то так радостно отзывалось, теперь ответом ему была тишина.              Незримая рука стирала с тела всю боль от ударов и переломов. Устраняла любые следы того, что еще минуту назад вся его регенерация принадлежала Джисону. Минхо отдал ему все, а тот вернул, но отнял себя – это оказалось куда хуже.              Он посрывал с себя больничные приспособления и, соскочив с койки, метнулся к окну. Минхо удержался за подоконник и уже было схватил ручку, чтобы распахнуть створку и своими глазами посмотреть, убедиться, что Джисона больше нет, но в последний момент остановился. Дрогнул.              Стиснув зубы, он осторожно выглянул наружу. Едва зрение уловило силуэт в белоснежной одежде, лежащий на земле, он рухнул на колени.              Не могу.              — Хани… — хриплый шепот обжег горло.              Минхо опустил голову. Виски не пронзало от малейшего движения, порванную кожу на спине не щипало. Закусив губу, хранитель прижал ладонь там, где только что мертвое сердце отбивало ритм. Тихо. Оно замолкло. И так, в тишине, он должен будет существовать еще сотни лет?              — Лучше бы я умер, — произнес он одними губами, пялясь в стену.              А подопечные? Он должен будет оберегать каждого из них так же, как Хани, зная, что самого Хани он сберечь не смог? И вообще, на хрен ему сдались другие подопечные?              Я не хочу опекать их. Они мне не нужны. Никто не нужен.              Хотелось встать и бежать куда-нибудь без оглядки, пока легкие не начнет царапать, или разбить кулаки в хлам о ближайшую стену, но он не мог оторвать себя от холодного пола. Хотелось замереть и исчезнуть, но все тело мелко трясло.              Убейте меня. Я тоже хочу.              Он провел на ледяном кафеле, свернувшись калачиком, целую вечность. Исчезло все вокруг, остались лишь пол, мертвенно-белые стены и его собственное дыхание. Может, его даже все устраивало, пока не послышался какой-то шум, и вдруг у порога мелькнул чей-то силуэт – Минхо уловил его боковым зрением, но не шелохнулся. Не видел смысла. Силуэт прошелся медленно через всю палату и остановился прямо перед ним.              — Минхо? Ты здесь?              Голос, взволнованный и очень знакомый, доносился эхом, как из колодца. Он не видел, кто это, да и не пытался разглядеть, просто смотрел на стену сквозь силуэт.              Владелец голоса подошел ближе и медленно помахал рукой перед его лицом. Повеяло порохом и гарью.              — Минхо?..              — Оставь меня, — произнес он чуть ли не по слогам.              — Сам себя оставь.              Его подхватили под руки, кряхтя от тяжести, и куда-то потащили. В голове промелькнула мысль, что надо сопротивляться, вернуться в палату и дальше смотреть только на белую стену, прирасти к полу, чтобы о нем все забыли – он даже дернулся было, чтобы вывернуться, но его грубо встряхнули, что-то процедив сквозь зубы. Минхо неуклюже пытался переставлять ноги, пока его вели сквозь густой туман, бормотал что-то бессвязное – тот, кто нес его, отвечал, а он ни слова не мог разобрать.              Стало попрохладнее. И запах другой. Какие-то звуки. А его продолжали вести вперед.              — Кто это? — выдавил он невнятно. А потом его отпустили, и он свалился тряпичной куклой в непроглядную тьму.                     ***              — …думаешь, он справится? — донесся приглушенный голос Хенджина из соседней комнаты.              — Должен. Он отлично держится, — ответил, кажется, Чан. Тоже негромко. Тот промолчал. — Или ты о Минхо?              — А когда твой пацан возвращается? — встрял Сынмин.              — Вылетает сегодня вечером, — Чан вздохнул. — Я просил его остаться там подольше. Он не захотел.              Они все вместе переночевали в их… в его квартире. Квартире Минхо. Сынмин категорически отказался оставлять его одного, а Чан не хотел оставлять Чанбина. Впрочем, никто и не возражал. Только закинули Ли Ёнсу в здание службы – Чанбин едва не вышвырнул его из машины со словами «поправь там все» — и остаток пути ехали в гробовом молчании.              Неизвестно как добравшись до квартиры, Минхо провалился в сон – скорее потерял сознание – прямо у ванны, головой на бортике. Потом кто-то растолкал его, умыл, отвел в кровать, заставил переодеться из окровавленных лохмотий, и он вырубился уже там. Ему снились кошмары: раз десять он видел, как под окнами больницы лежит безжизненное тело его птенчика. Каждый раз хранитель просыпался в холодном поту, выдыхал с облегчением и привычно протягивал руку к подушке рядом с собой, а когда пальцы касались прохладной простыни, вспоминал: это был не кошмар.              Очнулся он, когда солнце висело высоко в небе. Все уже собрались в гостиной, а из коридора веяло чем-то пряным. Первым, что попалось ему, была прикроватная тумба – на ней сидел плюшевый зайчик в красном шарфе. Минхо, закрыв глаза, отвернулся и снова открыл – теперь он видел на кровати аккуратно сложенную бежевую пижаму, которую несколько дней назад купил для Хани. Опять зажмурился и, на ощупь найдя телефон, просто выполз из спальни.              — Он проснулся, — шепнул кто-то. И без того неуклюжий разговор прервался.              Несколько метров до гостиной Минхо плелся, как марионетка с оборванными нитями. Он не чувствовал ног под собой – может, потому что пару дней назад ему их переломали, и тело успело привыкнуть.              Рот изогнулся в кислой ухмылке. Едва Минхо переступил порог комнаты, как все разом уставились на него. Желудок свело от того, как застыли их лица.              — Доброе утро, — неловко произнес Хенджин, хлопотавший у плиты, и Сынмин ткнул его локтем в бок, — в смысле, не доброе… блин.              Минхо мотнул головой:              — Все нормально. Доброе утро.              Сквозь островатый запах варящейся лапши пробивался какой-то аромат, едва ощутимый, от которого туман в голове сгущался. Аромат столь же знакомый, сколь и чуждый, такой, что хранитель немедленно распахнул окно и высунул голову на свежий воздух. Прохлада чуть отрезвляла. Он уже подзабыл, каково это — дышать и не чувствовать неприятный укол при каждом вдохе.              Впереди слышался шум полуденных улиц. Позади – тишина, несуразная и шаткая. Минхо спиной ощущал на себе пристальное внимание каждого, кто находился в этой комнате.              Не закрывая окно, он сделал пару неторопливых шагов назад, а потом обернулся на кресло у входа в гостиную – там калачиком свернулся Чанбин, с серым лицом, все еще во вчерашней одежде и с красными растертыми глазами.              — Как себя чувствуешь? — голос у Минхо звучал вполне прилично. Даже нормально.              Сквозь тонкую футболку его окатило бодрящим ветром. Чанбин, то и дело включавший экран телефона, посмотрел на него так же, как и остальные – как на призрака. Потом перевел взгляд куда-то ниже и тут же — обратно на его лицо.              — В порядке. А ты? — голос плоский, лишенный всякой интонации.              Только сейчас Минхо заметил, что сжимает в руке плюшевого зайчика.              — Тоже.              Снова пауза. Поворачиваясь к плите, где уже вот-вот закипал рамен, он заранее знал, что увидит, и все равно решил убедиться. Не прогадал: Хенджин, с еще более постным видом, чем остальные, поспешно опустил голову:              — Кхм… еда готова, — пробормотал он. — Сидите, я сам все принесу.              Опустившись на пол, спиной к дивану, Минхо заметил Чана: тот, расположившись на самом сиденье, перебирал в руках пустую пачку из-под сигарет.              Каждый, каждый из них выглядел… странно. Не так, как прежде. То, что произошло прошлой ночью, пинком выбросило их на обочину, и теперь они валялись на земле, совсем потерянные. Внешнюю оболочку до дома дотащили, но сами остались там, в подвале ночного клуба.              Поежившись, хранитель поднял голову и столкнулся взглядами с Хенджином:              — Держи, — тот, присев на корточки напротив, протянул ему глубокую тарелку с лапшой, от которой шел густой пар. Кивнув в знак благодарности, Минхо взял тарелку, но есть не торопился – аппетита совсем не было. Просто залип на какую-то точку в стене, где трещинка в обоях складывалась в странный узор. Блондин поджал губы виновато. — Я думал, это твоя любимая. Хочешь, что-нибудь другое принесу? От сладкого должно стать полегче. Я у тебя в холодильнике нашел шоколадные пироженки, хочешь?              — Это я для Джисона покупал, — вспомнил Минхо без задней мысли, и тот подскочил:              — Блин, извини, — забормотал блондин, кладя руку ему на плечо. Остальные тоже заерзали как-то неловко, — я не хотел… я… давай кофе сделаю. Тоже сладкий. Будешь кофе?              Хранитель поставил тарелку подле себя и поймал его трясущиеся руки:              — Все хорошо. Не волнуйся за меня. Лучше сам поешь, — заглядывая в его ошалелые глаза, Минхо дождался, пока он сдастся и кивнет, и только тогда разжал пальцы.              Блондин опустился на пол слева от него, оставив Сынмина одного за высоким столом – тот, медленно помешивая лапшу, явно думал о чем-то своем. Складка меж бровей становилась все более явной.              Есть не хотелось совсем, но Минхо из вежливости положил в рот немного. Горячий рамен опалил язык, и… все. Он ждал, что сейчас пойдет жгучая острота, которая, может, рассеет туман в голове, но вкус пропал, будто он просто жевал пластик. Он хотел было сказать Джинни, что тот забыл добавить специи, но заметил, как у Чана лицо покраснело.              С трудом проглотив еду, хранитель отставил тарелку и взял в руки плюшевую игрушку. Прижал к щеке, где фантомом еще ощущался поцелуй Хани – мимолетный, между делом, который тот оставил этой ночью. Игрушка пахла синтетикой, и еще тем самым неприятным, что Минхо старательно прогонял из квартиры, но к чему его непреодолимо тянуло. В горле потяжелело.              — Как вам рамен? — спросил Хенджин – неуклюже, но остальные встрепенулись, точно ждали этого.              Быстро завязался разговор, бессмысленный, но сейчас жизненно необходимый для всех. И очень нужный Минхо, потому что так ему не мешали сидеть молча, перебирая пальцами каждую ворсинку на плюшевом зайчике. Не донимали участливыми фразами и попытками помочь. Пока кожу на подушечках щекотала тонкая глянцевая нитка, его не достигали ни мысли, ни чувства. Это было его убежище.              — Он все уладил, — сухо сказал Чанбин, глядя в телефон. — С нас сняли все обвинения. По тебе, Минхо, он пока разбирается, но тоже все обязательно сделает, — он помолчал немного и добавил: — Иначе отправится в подвал вместо тебя.              Беседа застопорилась. Сменился неловкими переглядываниями: между собой, потом на Чанбина, потом на Минхо, и так по кругу.              — Поздравляю, — подал голос Минхо после бесконечных минут гробового молчания. — Можно жить спокойно.              — Да, — бесцветно ответил Чанбин со взглядом, в котором его жизнь – и спокойная, и любая другая, – казалось, потонула. — Можно.              И опять – тишина. Каждый пытался придумать какую-нибудь околесицу, чтобы ее заполнить, но ни один не решался проткнуть эту вуаль первым.              Вдруг телефон, лежавший рядом с хранителем на полу, коротко звякнул – этот обыденный звук сейчас ударил громом среди ясного неба. Черный экран зажегся, показывая одно входящее сообщение. Минхо глянул на дисплей, и игрушка, выпав из ослабевших пальцев, шлепнулась на кафель.              Сообщение от контакта «Птенчик».              Груз, примотанный к шее, вырос вдвое. Пальцы мелко дрожали, отказываясь слушаться, когда хранитель пытался разблокировать телефон. Наконец экран блокировки поехал вверх, и Минхо задержал дыхание.              Он прочитал сообщение. Потом еще раз – вдруг понял что-то не так, вдруг пропустил.              12:30       Птенчик       «Я поставлю это сообщение на отложенную отправку – надеюсь, дойдет. Если дойдет, помаши мне!       Привет. Это Джисон, тот самый, что поклялся любить тебя до гробовой доски.              Сейчас я лежу рядом с тобой – помнишь, когда мы вернулись из того недостроенного здания? Ты уже спишь, я с тобой, и мне очень-очень спокойно и тепло. Но я чувствую, что тянуть нельзя – не знаю, когда все произойдет, но там на долгие тексты времени уже не будет. Поэтому пишу сообщение заранее.              Так вот,              Ты прости, что так вышло. Я не хотел тебя бросать, но по-другому не мог.              Ты как-то сказал, что мы всегда делаем выбор между правилами и сердцем. Было бы правильно, если бы я жил во что бы то ни стало, забил бы на все, да? Но ты выбрал сердце. И я тоже выберу его.              Как бы грустно ни было это признавать, но вся наша любовь, все, что было между нами – просто результат сломанной связи. Ошибки. Уверен, когда это сообщение придет, ты будешь удивляться, почему так прицепился к этому Джисону. И я счастлив, что твои чувства исчезнут. Ты и так испытал слишком много боли.       Возможно, ты немного взгрустнешь, когда узнаешь, что я ушел. Не чужие люди все-таки. Но с тобой будут твои – наши – друзья. Я полагаюсь на них и надеюсь, что они окружат тебя любовью и поддержкой. Я не пойду в Службу, потому что не хочу, чтобы они просмотрели мои воспоминания и нашли доказательства твоего нарушения. Не хочу, чтобы тебя увольняли.       Прости.       И спасибо. Спасибо за всё. Ради тех мгновений, что мы провели вместе, стоило ждать двадцать два года и немного поболтаться в петле.       Минхо, прошу тебя, не вини себя – я знаю, что ты будешь это делать. Это было мое решение, и я принял его не вчера. Я все взвесил и обдумал. Ты не смог бы ни на что повлиять.       У тебя впереди целая вечность. У меня впереди целая вечность, чтобы наблюдать за тобой с небес и видеть твою чудесную улыбку. Не лишай меня этого удовольствия, улыбайся почаще!       P.S. Не забудь покормить Мистера, как вернешься домой!       Навсегда твой,       Хани»       Минхо глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Осторожно, словно держа в руках драгоценность, положил телефон обратно на диван и вцепился в плюшевого зайца. Он прекрасно знал, что сейчас все уставились на него — ждут, пока он что-нибудь скажет.       — Минхо?.. — Хенджин несмело тронул его за плечо. Сострадание мелькнуло в его глазах, прежде чем он нацепил непоколебимый вид.       Тот обвел остальных взглядом: у всех в выражении лица сквозило ровно то же самое.       — Все нормально, — произнес он спокойно, поднимаясь на ноги — держали они все еще неважно. Сначала Минхо аккуратно посадил зайца на подлокотник дивана, а затем, пройдя пару некрепких шагов, взял со стеллажа ноутбук.       — Минхо, ты… — начал Сынмин с сочувственной интонацией, от которой уже подташнивало, и он перебил:       — Мне нужно написать отчет, — отрезал хранитель, приземляясь обратно на пол. — О Джисоне.       Он открыл ноутбук, но на кнопку включения не нажимал. Просто таращился на черный экран несколько минут. Лишь когда гостиную вновь заполнили голоса, когда главной темой для разговора стала не прошлая ночь, а обленившиеся стажеры в Службе – хоть Минхо и понимал прекрасно, что тема была притянута за уши, – лишь тогда он решился наконец включить компьютер и открыть текстовый редактор.       Вдох, выдох. Еще раз. С экрана на него смотрел пустой лист.       «01 марта 2022 года подопечный 19300021, Хан Джисон, ум…» — пальцы дрогнули, не дописав слово, и наотрез отказывались печатать дальше. В голове помутнело.       Соберись.       Про себя сосчитав до десяти, Минхо стер букву.       «01 марта 2022 года подопечный 19300021, Хан Джисон, по…» — руки снова зависли над клавишами. Стоило задеть кнопку со следующей буквой, тело пробрало разрядом тока.       Он задумчиво уставился в окно, перебирая в голове все возможные слова, которые он сможет написать, но которые не исказят суть отчета.       Выбыл? Мы же не в игре. Исчез? Пропал? Странно. Не поймут.       — Ушел, — подсказал ему Чан из-за спины.              — Так лучше всего. И тебе легче будет.       — Мне не тяжело, все в порядке. Спасибо, — механически ответил Минхо, не оборачиваясь, но вздрогнул, когда на плечо легла тяжелая рука.              — Многим в Службе трудно называть вещи своими именами. Особенно поначалу.       Стиснув зубы, Минхо начал писать строку заново:       «01 марта 2022 года подопечный 19300021, Хан Джисон, скончался…».       Едва последняя буква отобразилась на экране, внутренности скрутило с такой силой, что он закрыл ладонью рот – боялся, что его вывернет прямо на ноутбук. Быстро стер слово. Отдышался немного, пока зрение прояснялось.       «01 марта 2022 года подопечный 19300021, Хан Джисон, ушел». ***       Бордовый конверт с печатями, невесомый в руке, трепетал на ветру, как крыло бабочки. Минхо вручили его через пять дней, когда он появился в Службе с отчетом. Он получил этот конверт последним из них и знал наверняка, что в нем будет.              Вынимая документ, сложенный вдвое, хранитель на мгновение уловил едкий запах того подвала – смесь дыма, копоти и крови, – но лишь на мгновение. Со следующим вдохом в легкие хлынул обычный свежий воздух.              Он пропустил длинные абзацы текста и скользнул взглядом сразу к последним строкам: “…все обвинения сняты в связи с недоказанностью нарушений. Приносим свои искренние извинения за доставленные неудобства."              Всё. Казенные формулировки, выхолощенные от всего, что напоминало бы о цене, которую пришлось за них заплатить – о той, что измерялась не деньгами, а секундами без него.              Еще пару раз пробежавшись по конечным фразам, Минхо сложил документ по продавленным линиям и затолкал в сумку. Прикрыл глаза. Обоняние защекотал аромат сандала. Его одежда насквозь пропахла любимым парфюмом – он не изменял своему выбору уже давно, но сейчас ему очень захотелось стянуть всё и бросить в стирку с каким-нибудь интенсивным кондиционером, чтобы от терпкого аромата не осталось и следа.              — Только заплатить и домой? — Чанбин, терпеливо ждавший рядом, открыл тяжелую стеклянную дверь и жестом пригласил пройти вперед.              — Да, — кивнул тот коротко, — заплатить и в квартиру.              — Может, познакомишься с ней хотя бы? Под видом персонала или еще кого. Ты же умеешь.              — Мы уже знакомы.              Дверь вела в светлый холл детского онкологического центра – он уже был здесь несколько дней назад.              Еще с Джисоном.              От вида множества людей в белых халатах, суетливо снующих по зданию, кулаки в карманах крепко сжались – неискоренимая привычка. Сознательно расслабив руки, Минхо зашагал мимо ожидающих на креслах родителей прямо к стойке администрации.              — Доброе утро, — вежливо улыбнулся ему сотрудник, молодой парень с осветленными прядями. Кажется, это он в их предыдущий визит чуть не вызвал полицию «двум извращенцам».              А еще кажется, сотрудник тоже его вспомнил – лицо запылало ярко-алым.              Минхо проигнорировал приветствие – не потому, что затаил обиду, а потому что доброжелательная маска, как ее ни цепляй, моментально слетала.              — Здесь еще лечится пациентка по имени Чон Юджин? — сухо ответил он заготовленной фразой. — Сколько осталось платить за курс лечения? Я хочу внести остаток.              Он был готов внести любую сумму, какую ему сейчас назовут. Совсем любую, лишь бы заткнуть противный голосок в душе, твердивший, что Минхо и не хранитель вовсе, что он может только губить, но не спасать.              Все это время администратор кивал и что-то торопливо печатал на рабочем компьютере. Несколько раз кликнул. Затем, нахмурившись, наклонился поближе к экрану, глянул на Минхо, снова на экран, и неуверенно пробормотал:              — Прошу прощения, возможно, здесь ошибка, — он замялся, — но в системе указано, что все уже оплачено.              — Не понимаю, — хранитель покачал головой, — как это «оплачено»?              Сотрудник посмотрел на него внимательно с каким-то прищуром, но быстро отвел глаза обратно к монитору и вздохнул:              — Если хотите, я могу поднять документы по счетам клиники. Но мне запомнилось, что вы сюда уже приходили с одним молодым человеком, который заплатил крупную сумму за Юджин. Этих денег хватило, чтобы покрыть терапию для нее и двух других пациентов.              Джисон.              — «Для двух других пациентов»? — переспросил хранитель. — Он что, заплатил еще за каких-то детей? Или это вы сами перечислили остаток на их лечение? Что он вам сказал вообще?              Администратор вдруг посмотрел с сочувствием человека, видевшего слишком много потерь и знавшего до мельчайших деталей, как они выглядят.              — Прошу прощения. Мы говорили этому господину, что денег слишком много, но он… он…              — Он что?              Еще раз вздохнув, скорее обреченно, парень продолжил:              — Он сказал, чтобы клиника потратила эти деньги на кого-нибудь еще. Потому что ему они больше не нужны. Еще раз прошу прощения и… — он бросил на Минхо еще один быстрый взгляд, как будто хотел удостовериться, — соболезную.        По голове как молотком ударили.              «Больше не нужны».              — Спасибо, — Минхо, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал на выход. Чанбин пытался поговорить с ним, спеша следом, но он не слышал – да и не слушал. Что-то внутри него с треском расходилось по швам, разлеталось, отскакивая от ребер.              Длинными шагами Минхо добрался до своей машины и по двери сполз на мокрый асфальт. Воздух вырвался из легких с протяжным, полным горечи стоном. Под кожей тысячи иголок втыкались, с каждым движением вонзаясь глубже.              Эти два дня он думал, надеялся, что оставил боль в палате, что закрыл ее за семью печатями. И все два дня фонило – противно, но терпимо. Он даже успел привыкнуть, породниться с щемящим чувством в сердце, как с памятником Хани. Наивно думал, что худшее позади, что остается только научиться так жить. Жить и работать.              Ложь. Он просто упорно отрицал правду, хоть и доказывал себе обратное. А сейчас пришлось реально признать её, и он оказался к этому не готов.              Сначала были тихие, сдавленные всхлипы. Потом рыдания, бесконтрольные, хриплые, царапавшие горло. Из самой глубины души, где Минхо тщательно прятал одно простое осознание: все кончено. Джисон ушел. По-настоящему. Навсегда. А он не разглядел вовремя, не остановил. Упустил самое главное, поглощенный собственным угасанием, своей эгоистичной надеждой на чудо. Чудо же пришло, облаченное в белый костюм, и осталось навсегда под окнами больницы.              Идиот. Какой же идиот!              Он уткнулся лицом в колени. В памяти мелькали все моменты, когда он должен был не просто задавать вопросы – он должен был бить тревогу, потому что Джисон прощался с ним. Потому что он отсчитывал свои последние дни. Десятки грустных улыбок, сотни слов, и Минхо пропустил каждое.              Пальцы до побеления вцепились в волосы. Рядом опустились на корточки, и на его плечи, вздрагивающие при каждом вдохе, легли тяжелые руки:              — Наконец-то, — выдохнул Чанбин. — Я думал, тебя уже не вернуть.              В его голосе слышалось облегчение. Еще сочувствие, собственная боль, но громче всего – облегчение.        Подол пальто измялся и вымок. По спине колючками проходился холод от автомобиля. На него явно оглядывались с любопытством другие люди, приехавшие в клинику, хотя здесь разваливаться и терять контроль было, наверное, чем-то повседневным.              — Он… он решил уже давно… — заикался Минхо между всхлипами, — решил умереть… а я… я…              Чанбин притянул его к себе – бережно, как ребенка, – дав уткнуться перекошенным лицом в свое плечо.              — А ты ничего не мог сделать, — тон спокойный, усталый, но глубоко понимающий.              — Я мог за… застрелиться тоже, мог не дать ему уйти… — дрожащие пальцы сжимали куртку. На непромокаемую ткань одна за другой приземлялись слезы.              —Чтобы его накрыло так же, как тебя сейчас?              — Он… он бы жил счастливо! — Минхо всхлипнул в вязаный шарф. — Погрустил бы немного… и… и все, и жил бы дальше…              — Правда? — Чанбин отклонил его от себя, чтобы заглянуть в глаза. — Он тоже на это надеялся. Что ты быстро оправишься, ведь между вами была просто связь. И? Что в итоге?              — Это не просто связь! — хрипло выпалил тот. — Все было реально, реальнее некуда.              Чанбин, по-прежнему крепко держа его за плечи, изогнул брови с видом «я же говорил» и повторил уже громче:              — Еще раз: ты реально хочешь, чтобы он испытывал то же, что и ты? — не дождавшись иного ответа, кроме ошалелой гримасы, он резко встряхнул Минхо. — Ты реально желаешь ему рыдать, сидя задницей на асфальте, потому что он даже в машину не смог заползти?              Ни за что.              Лицо Чанбина расплывалось – глаза застилала плотная пелена. Небрежно стерев слезы рукавом пальто – шероховатая ткань неприятно прошлась по растертой коже, – Минхо помотал головой.              — М-гм, — протянул Чанбин утвердительно. — А еще давай-ка вспомним, что он человек. Если бы из этой ужасной связи первым вышел ты, он бы утратил всю твою регенерацию. И ты уверен, что он бы не умер от горя? Уверен, что он бы не повесился, как и хотел?              Нет, он не был в этом уверен. По-честному, он теперь был убежден в обратном – что Джисона, его Джисона, хрупкого и чувствительного, это бы сломало.              Это с самого начала был выбор без выбора.              — Минхо, — серьезно сказал Чанбин, и тот уставился на его лицо, резко помрачневшее. — Это я выстрелил в него.              — Что?.. — хрипло слетело с уст хранителя. Он подумал, что ослышался – надеялся, что ослышался.              Тот скривился:              — Я выпустил пулю. Ту, последнюю. Джисон попросил меня помочь, чтобы я… — в каждом слове, произнесенном надтреснуто, чувствовалось, как тяжело ему было говорить об этом, но он продолжал, — ну… чтобы я сделал все быстро. Без лишних вопросов. Ты понимаешь.              Пальцы сжались в кулаки до онемения, готовые вмазать ему. Минхо очень, очень хотел снести ему челюсть, выместить на нем все, что сжигало изнутри, заорать, срывая голос, что это он виноват. И Чанбин медленно выдохнул, видя, как тот вскипает. Он не защищался, не нападал в ответ – просто приготовился к последствиям.              Вместо этого Минхо наклонился и упал лбом на его плечо:              — Спасибо.              — За что? — опешил тот.              — Просто спасибо.              За все.              ***              — Я слышал, тебе дали второго.              Сынмин сидел на столике в гостиной, отхлебывая чай из большой керамической кружки с надписью «Лучший психолог» – подарок Хенджина на какую-то из их круглых дат, который Сынмин зачем-то везде возил с собой. Маленький сигнал о том, что все спокойно. Карие из-за линз – он сегодня проводил консультации – глаза изучали Минхо с привычной смесью профессиональной внимательности психолога и дружеской, почти отеческой заботы.              — Дали, — кивнул Минхо, подгибая ноги под себя. — Юджин встала на ноги, и дали. Я уже думал, не дождусь.              — Три месяца – это очень быстро, — возразил тот. — Мне доверили двоих только спустя год.              — Ты с одним-то не справился, — усмехнулся младший.              Три месяца – это если считать с начала работы в Службе и округлить. Минхо вел отсчет времени с первого марта и точно знал, что сегодня прошло ровно два месяца. Шестьдесят один день.              Он сглотнул, чтобы избавиться от кома в горле, его верного спутника в последние недели.              — Хочешь, чтобы я еще раз извинился? — Сынмин вопросительно изогнул брови, но в лице промелькнуло чувство вины. Он просил прощения уже раз десять.              — Хочешь, чтобы я еще раз сказал, что не виню тебя? — передразнив его гримасу, Минхо взглянул на экран ноутбука. На нем была открыта вкладка браузера с запросом «советы для публичных выступлений» – Чан попросил подменить его на занятии для стажеров, потому что сам будет провожать Чонина в очередную поездку. «Им надо просто объяснить, как работать с подопечными в критическом состоянии. Это твоя тема» — коротко сказал он по телефону тоном, означающим «если ты сейчас не согласишься, то я напомню тебе, где работаю».              Почему это была «его тема», Минхо не знал. Поэтому сегодня он весь вечер готовился к этому занятию длиной в один час – перечитывал материалы из Службы, собственные отчеты, попросил отчеты у всех, кого знал – просто чтобы было что рассказать новичкам. В животе от волнения крутило уже с вечера.              Сынмин намеренно громко втянул носом воздух.              — Ты сменил парфюм?              — Ага, — Минхо пожал плечами, глядя мимо него в окно, где гас вечер, — тот закончился.              Он выбросил почти полный флакон в мусорный бак подальше от дома в первую же неделю, не в силах вынести запаха, который теперь ассоциировался только с клубом, перестрелкой и холодом потери. Последний раз, когда он осмелился прыснуть на себя этот парфюм с сандалом, закончился приступом тошноты.              Психолог вздохнул. Тяжело, но без капли раздражения.              — А его машина? Не увидел ее на парковке. Она тоже закончилась?              Прикрыв глаза, Минхо покивал бессильно:              — Да. Тоже.              Машину Джисона он отправил его родителям – едва раздобыл контакты матери, на ходу придумал легенду, кто он такой, двадцать раз выразил соболезнования, и она наконец согласилась принять автомобиль. Полностью оплатил доставку, стиснув зубы ехал на этой же машине в салон. Потом долго стоял и неотрывно смотрел на нее, прежде чем уйти. Обратно вернулся на метро, глядя в мутное окно вагона на город, вдруг чужой и равнодушный. И квартира тогда стала еще просторнее, еще тише, наполненная тенями ушедшего счастья, пусть минутного и ложного.              Внутри не унималось чувство, будто он предатель, избавлявшийся от последнего, что осталось от Хани. Будто бы он должен был сохранять каждую деталь, законсервировать все в том состоянии, в каком оно осталось первого марта. Поставить время на паузу. Минхо так и пытался сделать, но пауза никак не ставилась – лишь кровоточащая рана день ото дня расходилась. То, что должно было стать памятником чему-то светлому, принадлежавшему им обоим, обернулось ядом. А Минхо пообещал себе: отныне он не пропустит точку невозврата ни у одного подопечного.              Поэтому он принял единственно верное решение – не с первого раза, тяжелое, ужасно тяжелое, но необходимое. И ждал. Пыль времени оседала на острые грани горя. Она не стирала их, но сглаживала, превращая в его неотъемлемую часть. Минхо заново учился функционировать. Он вспомнил, как дышать глубоко, улыбаться друзьям и коллегам, как убедительно делать вид, что все, мать вашу, хорошо – настолько убедительно, что начал сам в это верить.              — Знаешь, — Сынмин медленно опустил кружку на стеклянный стол и наклонился поближе к Минхо, — есть один дурацкий, но рабочий способ, если гложет что-то. Все, что копилось здесь, — он ткнул пальцем себе в грудь, — все, что не сказал, что снится по ночам – всё это выплесни на бумагу.              Минхо кутался в плед, бесцельно скользя взглядом по книжным корешкам на полке, видя лишь пустоту между буквами, но сейчас он повернулся к психологу.              — На бумагу? — переспросил он скептически.              — Именно, — Сынмин кивнул уверенно. — Просто напиши от руки, так, как… — он задержал руку в каком-то жесте, подбирая слова, — как душа требует. Вот прямо все, что чувствуешь, без оглядки на цензуру. Представь, что пишешь письмо Джисону – он бы все это выслушал, да ведь? А потом, — сделав паузу, он неожиданно серьезно заглянул прямо в глаза собеседнику, — сожги. Это даст тебе чувство завершения, хотя бы небольшое.              Письмо Джисону…              Пока Минхо переваривал услышанное, тот встал, сложил пустую кружку в рюкзак и похлопал его по плечу:              — Мне пора. Обещал Джинни вернуться до полуночи. А эту штуку, — он изобразил рукой, будто пишет, — все-таки попробуй.              Входная дверь закрылась с тихим щелчком. Квартиру снова заполнила тишина, скорее напоминавшая вакуум.              Листок с ручкой Минхо взял почти сразу. Потом долго сидел перед столом, тупо уставившись на пустой лист. Один бог знает, сколько кругов намотала минутная стрелка часов, но вдруг, как подчиняясь чужой воле, он взял ручку – ту же, которой подписывал отчет о смерти – и начал писать. Текст заполнял листок строка за строкой мелким шрифтом. Слова лились сами, корявые, обрывистые, как исповедь того, кто захлебывался в своих грехах. За окном зажигались первые звезды, а Минхо все писал – просто чувствовал, что пока ком в горле не растворится, надо продолжать.              Последнюю точку он поставил, когда на дворе была глубокая ночь. Лишь тогда он заметил, что в нескольких местах чернила расплывались кривыми кляксами. Минхо потер лицо, размазывая слезы по щекам, а затем быстро сложил исписанный с обеих сторон лист вчетверо.              Не хочу это перечитывать.              Выйдя на балкон, он втянул носом теплый воздух. Подул легкий ветер, такой, который проскальзывает под рукава пижамы и щекочет запястья. До смешного короткое время, которое они с Джисоном провели вместе – без масок, без лжи и глупой ненависти, – пришлось на промозглый холод. А Минхо так хотел, чтобы он наконец-то увидел, как все оттает и расцветет – увидел по-настоящему, не сквозь черно-белый фильтр их связи. Не вышло.              На высоком этаже было тихо, городской шум долетал лишь единообразным гудением. Звезды на чернильном небе уже горели ярко-ярко, складываясь в знакомые узоры.              Минхо достал зажигалку и, закусив губу, поднес к огоньку письмо. Оранжевое пламя лизнуло бумагу, сначала заставляя свернуться, потом превращая исповедь в хрупкие хлопья, а затем – в невесомый серый пепел, мгновенно уносимый дуновениями ветра. Хранитель наблюдал с открытым ртом, как крупицы кружатся, улетая наверх. Как он ни убеждал себя, что не верит в эти сказки, с губ сорвался шепот:              — Лишь бы долетело.              Взор зацепился за знакомый «крест» в океане звезд.              Удержав в кулаке остатки пепла, Минхо опустил веки и медленно, глубоко вдохнул. Веяло свежестью и совсем немного – горелой бумагой. На внутренней стороне век он видел то, что отпечаталось на них навсегда – его улыбку.              Рука вытянулась вперед, указывая на выученную наизусть точку в небе – начало маршрута.              — Вон там Близнецы, — заговорил он, — повернись немного, и будет Большая медведица — ее можно узнать по ковшу. А вон там Лебедь. Видишь? — он прикусил щеку, вслушиваясь в тишину. Ветер стал прохладнее, а может, ему просто показалось. — Он похож на крест. Раньше его так и называли – Северный крест. Но проще всего его узнать по треугольнику – видишь, три самые яркие звезды?              В груди растекалась уже привычная боль. Сглотнув, он продолжил:              — Альтаир – выдавил Минхо сквозь ком в горле, по памяти протянув руку к крупной белой звезде, — Денеб, — пальцы сдвинулись направо и вверх, — и Вега. Если трудно, просто найди Денеб – это… это будет хвост Лебедя. Дальше станет проще.              На последних словах голос дрогнул. Рука завершила маршрут, остановившись на Веге, и опустилась. Открыв глаза, хранитель отсчитал про себя звезды, составлявшие крылья Лебедя. Он всегда видел три самых ярких звезды на правом крыле и две – на левом.              Ни на одну не прибавилось.              — Где же ты? — прошептал он надтреснуто. — Хани… — любимое когда-то слово обожгло язык, — скажи, там очень холодно? Там, на небесах. Темно? Я надеюсь, ты видишь звезды поближе. Они красивые? Красивее, чем отсюда?              Дыхание стало глубже. Губы растянулись в глупой улыбке, только уголки рта подрагивали.              — Птенчик… если ты там, то ты точно должен быть самой яркой звездочкой. Прости, я никак не могу найти тебя. Каждую ночь ищу тебя на небе, зову, но не нахожу. Где же ты тогда? Неужели передумал?              Пальцы, плотно сжатые в кулак, выпрямились, выпуская крупицы пепла в воздух. Щеки обожгло от слез.              — Мне так тебя не хватает…              Капли падали на воротник пижамы, на пол на балконе, растекались в мелкие кляксы. Еще немного он постоял на балконе, мерно вдыхая весенний воздух и постоянно вытирая лицо краем рукава. Внизу все так же рокотали двигатели автомобилей, наверху мягко мерцали звезды.              Зайдя в квартиру, Минхо с хлопком закрыл за собой дверь. Нужно было дописывать план завтрашнего занятия для стажеров – если он будет нести чушь, то Чану потом влетит. А если Чану влетит, то Минхо лучше уехать из страны.              Вдруг на столик, прямо около ноутбука, запрыгнул мохнатый рыжий кот. Он потянулся и гордо зашагал по клавиатуре.              — Уже проснулся? — хранитель потрепал Мистера по голове, а затем пересадил его на диван подле себя. Взглянув на тарабарщину в документе, он устало вздохнул. — Не знаешь, случайно, где твой хозяин? Что это у тебя?..              Кот с протяжным «мяу» выпустил из зубов белого плюшевого зайчика.              ***              Занятия у стажеров проходили на последнем этаже Службы. Все – с недавних пор, когда набрали новую партию, и Минхо тоже – говорили, что их стоило бы перенести в подвал, чтобы не мешались. Один только Чанбин в последнее время регулярно бегал к ним, как на работу, и наотрез отказывался раскрывать, что он там делает.              Если все остальные этажи в одни моменты кишели встревоженными хранителями – обычно в конце месяца, – а в другие – пустовали, то учебный этаж всегда гудел, как пчелиный улей. Когда двери лифта дернулись, разъезжаясь в стороны, Минхо с силой выдохнул через нос и решительно шагнул в коридор.              Решительно – громко сказано, конечно. Он, крепко стиснув зубы, зашагал к кабинету под номером 711. Стажеры по всему коридору пялились друг на друга своими новенькими белыми глазами, тыкали в руки ножницами и с открытыми ртами смотрели, как раны затягиваются в считанные секунды.              И я был таким же.              Стало чуть спокойнее. Минхо даже ухмыльнулся этим развлечениям.              С утра он созвонился с Чаном, чтобы согласовать с ним план занятия: виды критических состояний, служебное деление на степени, модели взаимодействия с подопечным, куда обращаться за помощью в Службе, как оформлять отчет… Чан поднял его на смех, мол, «скажи, что знаешь, они все равно понимают только через зад», и пожелал удачи.              Удача мне точно пригодится.              Пару минут спустя Минхо добрался до нужной аудитории. Он открыл деревянную дверь, потянул ее на себя, шагая внутрь.              Твою же мать.              Дверь с грохотом закрылась. Хранитель рухнул спиной на стену и закрыл лицо руками, часто дыша. Ему опять мерещился Джисон – в этот раз он сидел на столе и заинтересованно разглядывал его.              Только не сейчас. Успокойся, срочно успокойся.              Это был не первый раз. Минхо часто видел родное лицо в толпе, слышал его голос среди шума, даже на мгновение чувствовал, как Хани касается его плеча. Со временем он научился жить с этим – давать себе минуту отдышаться после каждого такого видения, не проваливаться в воспоминания. Неприятно, но терпимо. Но сейчас, перед сотней стажеров, выставлять свою слабость напоказ не хотелось вообще.              Глубокий вдох. Дверь со скрипом открылась.              Ну вот, видишь, его тут…              Галлюцинация все еще сидела на краю стола, все еще с любопытством смотрела на него. Крепко стиснув папку с материалами, Минхо прошел мимо него, по стенке, к месту для лектора. Он намеренно уставился в пол, но боковым зрением видел, что этот человек неотрывно следил за ним.              Зажмурив глаза и снова открыв их, хранитель ожидал хотя бы сейчас увидеть пустой кабинет, но тщетно – фигура не исчезала.              Просто стажер. Просто очень похож на него. Он не пошел в Службу, предупреждал ведь.              Этот парень так походил на Хани, что у Минхо по спине холодок пробежал: те же чуть растрепанные волосы, по-детски припухлые щеки, та же обезоруживающая улыбка. Только радужки у глаз не глубокие темные, а серебристые, сияющие, как хрусталь.              Стоп. Хватит.              Волевым усилием Минхо уставился на документы, которые зачем-то раскладывал по столу, и только на них.              — Кхм… — хранитель машинально поправил галстук, удавкой стянувший шею, — до занятия еще десять минут. Подождите, пожалуйста, в коридоре, — выдохнул он незнакомым, севшим голосом.              Стажер, полностью в белом, даже не сдвинулся.              — Извините, вы слышали меня? — повторил Минхо. Пальцы, нервно подрагивавшие, теперь бесцельно перелистывали листы в папке. — Мне нужно подготовить помещение. Вы мешаете.              Ноль реакции. Лицо понемногу вспыхивало красным.              Да что ж такое…              Он опустил ладонь на стопку бумаги, вперив взгляд в парня – настолько жесткий, насколько смог:              — Я жду.              — А… — стажер вздрогнул, как будто отвис, — да, простите. Я просто задумался, — пробормотал он. Беззвучно спрыгнув с парты, он побрел на выход.              И голос точно такой же.              Пережить бы сегодняшний день…              — Как вас зовут? — выпалил Минхо и тут же едва не хлопнул себя по губам. Стажер замер, протянув руку к дверной ручке. — Впрочем, неважно. Все равно все познакомимся.              Тот обернулся на него со странным выражением лица.              — Познакомимся, — кивнул он медленно. — Вас я уже знаю. Вы Ли Минхо. Нам о вас рассказывали.              Держись, только держись. Это всего лишь совпадение.       Минхо старался смотреть куда угодно, только не на стажера. Воздуха стало не хватать, словно ребра стянуло незримой проволокой.       — И что рассказывали?       Все его указания пошли прахом – теперь стажер неторопливо прохаживался между рядами столов, как у себя дома. Каждый раз, когда он приближался к хранителю, у того шея сама собой напрягалась.       — Что вы настоящий профессионал, — ответил он ровным тоном, — что у вас есть, чему поучиться. Наверное, ваши подопечные с вами как за каменной стеной.       В груди больно кольнуло.       — Не уверен, — бросил Минхо, нервно дернув плечом. — Мой первый подопечный погиб.       Тот резко вдохнул, как от удара.       — Какой ужас, — прошептал он, опять залезая на ближайший к Минхо стол. — Но наверняка вы сделали все, что могли. Хранители могут многое, но они же не волшебники.       Пальцы сжались в кулак, сминая верхний листок в стопке. Опомнившись, Минхо поправился и начал торопливо разглаживать бумагу – нашел новое занятие, за которым можно было спрятаться:       — Это была исключительно моя ошибка, — голос дал трещину. Минхо прокашлялся, прежде чем продолжить. — Как бы то ни было, все в прошлом. Смерть подопечного – это всегда печально, но такова наша работа. Нужно сделать выводы и работать дальше. Чем раньше вы примете это, тем проще вам будет.       Он сам не верил, что говорил такое. «Нужно сделать выводы и работать дальше» – это были слова не о Джисоне, нет, точно не о нем. Хани он не забудет. Ни за что и никогда. Не вышвырнет воспоминания о нем, подобно мусору, а будет бережно хранить до конца своих дней.       — Хорошо, — произнес стажер неожиданно серьезно, и Минхо машинально взглянул на него. — Я боялся, что ты не сможешь оправиться.       Сердце пропустило удар.       — Я и не смог.       В два шага он преодолел расстояние до Джисона и обнял его крепко-крепко. Прижал к себе так, что он ахнул от неожиданности, прежде чем обнять в ответ.       — Хани… — выдохнул хранитель, зарываясь носом в его волосы. Наконец-то это слово не отзывалось щемящей болью, не ощущалось порохом и кровью на языке – только мягкое, безопасное тепло, ради которого Минхо готов был повторять его снова и снова. — Ты все помнишь.       — Помню. Все помню, — ответил Джисон шепотом. Его дыхание, ровное и спокойное, приятно щекотало шею.       Замок, повешенный на чувства Минхо, треснул. Губы мелко дрожали, пока хранитель осыпал невесомыми поцелуями лицо любимого. Он чувствовал, что раскалывается на части, но ему впервые становилось легче. По-настоящему. Не хотелось даже лицо от слез вытирать – пусть бегут себе, пусть оставляют на щеках уродливые дорожки.       — Я здесь, солнышко, я больше никуда не уйду, — повторял Джисон, как мантру, осторожно гладя по спине. Мышцы, всегда напряженные, наконец расслаблялись. Обхватив ладонями родное лицо, самое драгоценное на свете, Минхо чуть отклонил его назад, и вдруг кончики пальцев почувствовали шероховатый шрам на виске.       У Хана глаза расширились. Он быстро положил свою руку поверх ладони хранителя, крепко обхватывая ее. Только в сравнении Минхо осознал, что у него самого руки ходили ходуном.       — Боже правый, Хани… — сипло произнес он, сначала проводя пальцами по шраму очень осторожно, как по свежей ране, а затем касаясь его губами. — Прости меня, прости, пожалуйста, — повторял он между поцелуями. — Я облажался, а ты… а ты…       — Все хорошо, — Джисон сам отстранился, смотря на хранителя так, что остатки сомнений, забредших в голову, испарились. Это Хани. Точно он. — Никаких извинений, понял? Тебе ведь пришло сообщение? — большими пальцами он стер слезы с бледной кожи.       Минхо на секунду дар речи потерял, когда их взгляды встретились. Он не был готов к тому, что у его птенчика тоже будут серебряные глаза. Серьезные такие. И красивые, безумно красивые.       — Значит, ты обманул меня?       Хан покачал головой с таким видом, будто тот ляпнул что-то немыслимое:       — Нет. Я правда не собирался идти сюда.       — Тогда почему… — начал было Минхо, но младший перебил:       — Позже. Все позже, — он коротко оглянулся на дверь. — У меня это последнее занятие. Ты потом свободен?       — Да, но…       — Отлично, — удовлетворенно кивнул Джисон, — я тут почитал немного про язык цветов, и… в общем, потом едем за незабудками. Нам домой точно нужны незабудки, — он бросил деловитый взгляд на часы на запястье хранителя. — У нас есть еще пара минут.       Хан обвил руками шею Минхо и, притянув к себе, поцеловал. Медленно и аккуратно, будто они заново узнавали друг друга – и плевать, что каждый мимолетный жест, каждый вздох был давно выучен наизусть. Этот поцелуй был первым в их новой жизни – в той, которой суждено продлиться очень, очень долго.       Он здесь. Он вернулся ко мне.       Когда в кабинет стали стекаться остальные стажеры, они отпрянули друг от друга, как ошпаренные, но у обоих еще долго оставалась на лицах придурковатая улыбка.       Занятие, казалось, заняло целую вечность. Минхо очень старался не смотреть на Хани – не потому, что избегал, а потому что тот пялился на него бесстыдно, и стоило им мимолетно переглянуться, как хранитель напрочь забывал, о чем говорил. Все мысли захватывал он. Другие странно косились на них, да и плевать – все равно Минхо здесь в первый и последний раз.       Как только наступило десять часов утра и ни секундой позже, хранитель отправил – прогнал – стажеров на перерыв, хотя не успел рассказать еще часть материала. Он выгнал из кабинета всех, кроме Джисона, который помогал ему прибраться и попутно рассказывал обо всем, что произошло с ним за эти месяцы:       — …набор глупых совпадений, честное слово, — он устало помотал головой. — Когда я выбирал, идти в Службу или нет, со мной говорил отец Феликса. Я правда собирался отказаться, это не был пранк или типа того, — усмехнулся Джисон, собирая со столов раздаточные материалы, — но он сказал, что Феликс поставил ему ультиматум: либо он уговаривает меня поступать в Службу, либо Феликс тоже отказывается.       — А какая ему разница? — нахмурился Минхо. — Не помню, чтобы у них были трепетные отношения.       Тот пожал плечами:       — Без понятия. Может, в нем совесть заговорила. Как бы то ни было, на условия он согласился. Естественно, я не мог поступить сюда, пока против тебя висело обвинение в… как это называется? Открытии тайны Службы? — пару раз хлопнув стопкой бумаги по столу, чтобы выровнять края, Джисон протянул ее старшему. — Ёнсу это тоже понимал. Поэтому заранее разобрался со всем и закрыл расследование – сам знаешь, наверное, читал же документы. Причина не идти в Службу отпала, и вот, — он развел руками, — я здесь. Идем?       Взяв папку с материалами под мышку, Минхо второй рукой обнял младшего за плечи, вдохнул его парфюм, снова какой-то цитрусовый – просто чтобы проверить, не показалось ли ему все это.       Нет. Не показалось.       — Идем, — легко сжав пальцами плечо под белой рубашкой, кивнул хранитель.       Джисон коснулся губами его щеки; в этом поцелуе ясно чувствовалась улыбка. Он взял старшего за руку, сцепив их пальцы в замок, и повел на выход из аудитории. Держал очень крепко, даже больно, но тот не возражал, просто шел следом, прикусывая внутреннюю сторону щеки каждый раз, когда Хан оборачивался на него.       Они прошли мимо лифтов, в другое крыло здания, туда, где посередине просторного холла, отделанного каким-то закосом под мрамор, возвышался каменный фонтан. Будучи стажером, Минхо часто читал здесь материалы к занятиям под размеренный плеск воды.       — Смотри, — остановившись, младший указал вперед. Тот сначала не понял, в чем дело, вглядывался в сборища новеньких хранителей, а потом взгляд наткнулся на цыплячье-желтое пятно.       Феликс.       Он сидел на выступе по краю фонтана, кутаясь в желтый свитшот, и озирался по сторонам такими же серебристыми глазами, как и они с Джисоном.       — Он тоже… — начал Минхо, но тот шикнул и кивнул куда-то влево:       — Вот.       — Ого…       Оказалось, Феликс не просто глазел по сторонам – он искал Чанбина. А тот, запыхавшийся, торопился к нему через весь холл, пробираясь через толпу с двумя стаканами кофе и пакетом из ресторана. Он был не просто доволен жизнью – он сиял. Минхо уже и не помнил, когда в последний раз видел его таким. Завидев Чанбина, блондин чуть покраснел и шагнул навстречу – на лице мелькнула смущенная улыбка, а пальцы перебирали ремешок сумки через плечо.       — Они познакомились неделю назад, — пояснил Джисон, мягко подтолкнув отвисшую челюсть хранителя наверх, и жестом изобразил кавычки. — Ну, «познакомились». Феликс с ним познакомился. Не без помощи Чана.       Минхо изогнул брови в недоумении:       — Он решил заблокировать память?       — М-гм. Не хотел тащить за собой все, что натворил.       — Вот как, — старший еще раз взглянул на них: Феликс приоткрыл пакет и уставился на Чанбина изумленно. — Думаешь, у них снова получится?       — А есть сомнения? Он, — Хан кивнул подбородком на Чанбина, — чуть не помер, когда увидел своего Ёнбока здесь. Притащил, вот, креветки в кляре, а Феликс даже не успел о них заикнуться.       Сомнений нет. Теперь нет.       Неловко смеясь и поглядывая друг на друга каждые пару секунд, парочка ушла к лифтам. Младший проводил их взглядом, скорее умиротворенным, чем усталым, и прислонился головой к плечу хранителя:       — Подождем немного и тоже пойдем?       По коже пробежали мурашки.       — Да, — ответил Минхо тихо. — Сначала домой заедем, ладно?       Вместо ответа Джисон крепче сжал его ладонь.       Что-то внутри тихо, но уверенно встало на свое место. Больше не нужно искать пристанище – его настоящий дом здесь, рядом с ангелом с серебристыми глазами. Всегда был здесь. Впереди простиралась целая вечность – пусть с тенями и бурями, но они шагнут туда вместе. Никакой шторм не пугал Минхо, пока Хани держал его за руку.