Жестокий романс

В приоткрытое окно усадьбы врывалось перешептывание ветвей, горланящие крики петухов, жужжание шмелей, переливы птичьих трелей, а ещё где-то совсем рядом плакала гитара, и девичий голос выводил: А напоследок я скажу: Прощай, любить не обязуйся. С ума схожу, Иль восхожу к высокой степени безумства. Как ты любил? Ты пригубил погибели, Не в этом дело. Как ты любил? Ты погубил, Но погубил так неумело. Высокий молодой юноша, стоящий у окна, закусил губу, ощущая, как тоскливо сжимается сердце при звуках голоса его прехорошенькой соседки Ларисы Дмитриевны, которая страдала — несомненно страдала, — иначе бы не пела так глубоко и проникновенно. — Антон Андреевич, голубчик, что же вы тут, а? Гости собираются уже уходить, негоже в свою помолвку прятаться от людей да от красавицы невесты. Ирина Александровна спрашивала вас, хотела повидать перед отъездом, уехала спешно по делам, да маменька ваша волнуется. — Передай маменьке, Иван, что сейчас буду, — Антон выдохнул и захлопнул ставни, оборачиваясь в сторону камердинера. — Ступай-ступай. На террасе все это время было шумно, гулко от количества гостей со всех волостей, которых его разлюбезная маменька созвала на его помолвку, надеясь на то, что гости не поскупятся молодым на купюры денежные да на подарки. Вынужденная женитьба на дочери купца Антона угнетала и делала его жизнь невыносимой, но долги матери и заложенное поместье выбора не оставляли. Купцы и помещики наполнили их усадьбу на созванное на последние деньги застолье. Светские беседы про акции, заводы, пароходы наводили тоску, собственно, как и дорогая невеста, для которой свадьба была выгодным вложением средств, не более. Антон, не выдержав, сбежал к себе в комнату, но теперь пришлось вернуться. На чаепитие остались немногие: несколько друзей матери, соседи и его лучший друг детства Илья Макаров, владелец лучших ресторанов их города. — А вы знаете, я давеча с пристани, — произнес Сергей Борисович Матвиенко, владелец лошадиной фермы и их дражайший сосед по совместительству. — Арсений Сергеевич Попов телеграмму прислал, возвращается барин наш дорогой по Волге-Матушке на своем личном теплоходе, отправил за ним четверку гнедых, к обеду должны прибыть. — Будем рады видеть Арсения Сергеевича у нас чинно, — произнесла Майя Олеговна. — Арсений Сергеевич! — стоявший было молча Антон дернулся, но, встретившись глазами с матерью, закусил губу, присел за стол, а она, улучив момент, подошла к сыну и присела с ним рядом. — Антон, — строго сказала чопорная дама, поправив подол своего последнего изысканного платья. — Не делай глупостей. — Не буду, матушка, — произнес Шастун, упуская тот момент, что самой большой глупостью является его женитьба, а то, что случилось с ним прошлым летом, было самым лучшим событием в его жизни. Арсений Сергеевич Попов стал тем самым событием, от которого кружится голова и сжимается сердце. Антон влюбился в беспечного обаятельного барина да и как не влюбиться в жизнерадостного голубоглазого мужчину, ведь там, где он, всегда был праздник, всегда был смех, улыбки, песни до утра. А какие слова он говорил — то ли шутя, то ли всерьез звал в Париж и смотрел так озорно, снисходительно. От воспоминаний стало душно и Антон дёрнул ворот камзола, надеясь, что никто не обратит внимание на его смятение. Арсений Сергеевич Попов исчез прошлым летом, в один миг забрав с собой все веселье и беспечность. Укатил в Петербург по делам своим важным — и вот, спустя столько времени, возвращается.

***

О том, что он действительно возвращается, можно было услышать уже за несколько кварталов: звон бубенчиков и развесёлые песни цыган, сопровождающие повозку дворянина. Пёстро разодетый цыганский народ кружил возле высокого брюнета в красивом белоснежном костюме, картину завершала элегантная трость в руках мужчины, который радостно приплясывал под звуки гитарных струн. — Оп, оп, оп, — Попов бил в ладоши, залихватски насвистывая, дурачась, как дитя, и без улыбки на это смотреть было невозможно. Впрочем, Арсений Сергеевич умел произвести эффект своим появлением. Попросив остановить у усадьбы Шастунов, молодой мужчина сошел с повозки и, толкнув резную калитку, направился вглубь сада. — Майя Олеговна, господин Попов, — предупредила загодя гувернантка, и Антон вскочил с места. — Мама, проводи его побыстрее. — Что?! — Мама, скажи, что меня нет дома. — Да что за ребячество? — Майя Олеговна хмурилась, не понимая поведения своего сына, который опрометью кинулся в сторону конюшен. А в следующий миг на террасе появился Попов. Его появление вызвало ажиотаж среди присутствующих, тепло обнявшись с Матвиенко и почтительно кивнув остальным, Арсений Сергеевич галантно припал к рукам Майи Олеговны. — На чем записать такое счастье, Арсений Сергеевич? — засмеялась хозяйка дома, тепло ероша темные волосы на голове склонившегося мужчины. — Как долго вы нас не посещали... — Ах, тетушка, срочные дела заставили меня покинуть ваш прекрасный город и вернуться в сырой Петербург, — Попов, наконец, поднялся с колен. — А вы все так же хороши, тетушка. Как ваши дела? Слышал, радость у вас, сынок женится, — на этих словах Арсений Сергеевич полез в карман своего белоснежного пиджака, вынимая оттуда увесистую пачку купюр. — Свадьба — дело затратное, но хорошее. Примите в знак нашей дружбы. — Ах, Арсений Сергеевич, балуете нас, — игриво заметила хозяйка дома, тем не менее сцапывая купюры в кулачок и пряча их под складки платья. — А что же Антон Андреевич дома? — вкрадчиво поинтересовался Попов, пристально глядя в глаза женщине. — Хотел бы засвидетельствовать ему свое почтение. — Дома… — Майя Олеговна запнулась под взглядом голубых глаз. — Да захочет ли видеть вас? — Где же он? — все так же ровно поинтересовался Попов, и Майя Олеговна вздохнула. — На лошадок пошел посмотреть. — Спасибо, тетушка, — Попов приложился губами к руке хозяйки дома и отправился в заданном направлении. — Демон, — одними губами прошептала женщина, глядя ему вслед и нацепив на лицо улыбку, вернулась за стол к гостям.

***

Антон, чтобы чем-то занять руки и голову, вывел несколько лошадок из конюшни на солнышко и теперь старательно вычесывал гриву гнедой кобылы, придерживая ту за узду, а после в какой-то момент ощутил на себе пристальный взгляд и медленно обернулся. — Здравствуйте, Антон Андреевич, — произнес стоящий в двадцати шагах от него красивый голубоглазый мужчина. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — Антон кивнул, заставив себя вновь отвернуться. Впрочем, Попова это не смутило. Он обошел его со спины, встав напротив. Теперь их отделяла только кобыла. — Ждали меня? — поинтересовался Попов, и Антон пожал плечами. — Да уж давно перестал. — А что же так? — Да вы не писали, что же мне навязываться, — вновь пожал плечами Шастун, не прекращая своего увлекательного занятия. — Не писал, потому как не мог сообщить вам ничего хорошего, в Петербурге спасал свое имущество, да что печалиться... Жив-здоров — и слава богу, а вы? Слышал, вас можно поздравить. — Да, наверное, — Антон вздохнул, но глаз не поднял. — Вы утратили жажду к приключениям, Антон Андреевич. Ваши глаза печальны, а помните лето прошлое Ивана Купала? Ночь у костра и как вы прыгнули на спор через большой огонь, не побоялись, — Попов улыбнулся, непроизвольно или намеренно активируя воспоминания. — Да как же забыть, ведь прыгали вместе, рука об руку, — Антон, улыбнувшись в ответ, наконец поднял на него глаза и замер, вновь пропадая в этой бездне. — Вот вам моя рука, — медленно произнес Арсений и протянул свою ладонь. Не сдержавшись, Антон медленно протянул свои пальцы в раскрытую ладонь, нутром понимая, что западня, из которой будет уже не выбраться. А не все ли равно, когда до нежеланного брака остались считанные дни? В следующий миг сильные руки прижали его к сердцу, и Антон утонул в заграничном парфюме мужчины, непроизвольно прижимаясь теснее, царапаясь щеками о лёгкую щетину. — Скучали по мне, Антон Андреевич? — вздохнул ему в ухо Попов. — Безумно. — И я за вами, мой мальчик, все вспоминал наше прошлое лето и песни у костра, и прогулки на лошадях под полной луной, как вы боялись каждого шороха в темноте, а теперь вы выросли, возмужали, женитесь. — Не хочу, без любви не хочу, — вырвалось внезапное и Арсений отстранился, внимательно заглядывая ему в глаза, читая там все понятное ему без слов, а после выдохнул, вновь порывисто обнимая. — Я завтра уезжаю, Антош. — Завтра? — Антон дернулся в крепких объятиях. — Молчите, — шепнул Попов. — Завтра, а сегодня мы с друзьями на моем пароходе устраиваем пирушку, будут только свои: Сергей Борисович, Илья, он за банкет отвечает, ещё пару приятелей, поедемте с нами. Со мной. — Что? — выдохнул Антон, ластясь щекой о широкую ладонь мужчины. — С вами? — Да, я приглашаю вас, — горячее дыхание опаляло кожу, щекотало, наконец чужие губы легко коснулись его губ, и Антон, теряя голову, едва слышно застонал. — Я поеду. — Вы согласны? — За вами на край света, — шепнул Антон в чужие губы, растворяясь в нежном поцелуе. Обратно на террасу Арсений вернулся в одиночестве, присел рядом с Сергеем, принял предложенную ему рюмку коньяка, потребовал гитару, и через мгновение на террасе запестрели наряды цыган, стало шумно, весело, задорно. Вернувшись из кухни, где она отдавала кое-какие распоряжения, Майя Олеговна застала своего сына в гостиной. Юноша встревоженно метался из стороны в сторону, то и дело поглядывая в раскрытое окно, в которое долетали развесёлые цыганские песни и маячила спина в белоснежном пиджаке. — Что ты мечешься, а? — материнское сердце затрепетало, и Майя Олеговна испуганно вглядывалась в собственного сына. — Что ты, Антош? В открытое окно заглянул Попов и улыбнулся хозяйке дома самой ласковой из своих улыбок. — Ах, тетушка милая, спасибо за хлеб, за соль, пора нам, — а затем добавил уже чуть тише, глядя Антону прямо в глаза: — Антон Андреевич, мы ждём вас. Антон проводил его взглядом, а затем кинулся матери в объятия. — Прощай, мама, прости за все. — Да ты что! — Майя Олеговна прижала сына к себе. — Что ты? — Могла бы ты радоваться, мама, а нет. То ищи меня в Волге, — Антон выдохнул, отпрянул от матери, кинулся было к дверям, но передумал: повернул к широко распахнутому окну. — Антон! Опомнись! — Чему быть — тому не миновать, мама, — прошептал Шастун и сиганул через подоконник прямо в сад, спешно покидая родительский дом. У калитки его ждал Попов, схватил за руку, вместе они сели в повозку, где уже ждали их Матвиенко и Макаров. Илья внимательно посмотрел Антону в глаза, и тот отвёл их, оглянувшись напоследок в сторону дома. Их процессия из двух повозок промчалась по всему городу, под веселые песни на виду у всех горожан до самой пристани. У пристани стоял теплоход, на котором горделивыми золотистыми буквами пестрела надпись: "А.С.Попов". Не отпуская чужой руки, Антон взошел по трапу на теплоход, оглядываясь по сторонам. Тяжёлые мысли круговертью носились у него в голове, тревожно билось сердце, и только ласковые взгляды Арсения Сергеевича в его сторону затмевали любые мысли. Издав протяжный гудок, пароход отчалил от пристани. Заходящее солнце красивыми бликами отражалось от воды, и крики чаек провожали их от берега. Немногочисленные гости разбрелись по пароходу, в кают-компании подали еду и напитки. Илья, развалившись в кресле, неспешно курил сигару. Матвиенко вглядывался в высокий бокал с дорогим вином, смакуя его, изредка наслаждаясь, а Антон сидел напротив Попова, и тот буквально пожирал его взглядом, раздевал, окутывал дурманом. Где-то звучала гитара. — Что-то грустно плывем, — Арсений вздохнул и поманил пальцем цыгана с гитарой. — Мишка, давай нашу споём, что ли. Темноволосый мужчина передал ему гитару, сам уселся на быльце хозяйского кресла со скрипкой. Арсений тронул струны, на пробу перебрал их пальцами, настраиваясь. Поднял глаза на Антона и запел: Мохнатый шмель — на душистый хмель, Цапля серая — в камыши, А цыганская дочь — за любимым в ночь, По родству бродяжьей души. Так вперед — за цыганской звездой кочевой, — На закат, где дрожат паруса, И глаза глядят с бесприютной тоской В багровеющие небеса. Выводил красивый хор голосов, и несколько девушек в красивых цветастых юбках до пола вышли на середину каюты в своем магическом танце. Антон не сводил глаз с мужчины, сидящего напротив, внимая каждому его слову, каждому движению. И вдвоем по тропе — навстречу судьбе, Не гадая, в ад или в рай. Так и надо идти, не страшась пути, Хоть на край земли, хоть за край Так вперед — за цыганской звездой кочевой, — На закат, где дрожат паруса, И глаза глядят с бесприютной тоской В багровеющие небеса! Зазвучала скрипка, цыганки бросились в пляс, за ними последовали остальные. А после зазвучала новая песня. Чернявый цыган заиграл на скрипке, Арсений передал гитару, а длинноволосая цыганка протянула руки к Антону, приглашая его танцевать, и парень замялся. — Антон Андреевич, станцуйте, уважьте компанию, — мягко произнес Попов, постукивая по деревянному полу своей тростью, и Антон, улыбнувшись, встал с места. Зазвучали первые аккорды, первые строчки цыганской песни: В час роковой, когда встретил тебя, Трепетно сердце забилось во мне. Страстно, безумно тебя полюбя, Весь я горю, как в огне. Сколько счастья, сколько муки Ты, любовь, несешь с собой! Час свиданья, час разлуки, — Дышит всё тобой одной. И высокий парень пошел по кругу, притопывая в такт, взмахивая руками, кружась рядом с красивой цыганкой. В какой-то момент обернулся, чтобы посмотреть, смотрит ли на него Арсений, но того на месте не оказалось. Антон замер, оглядываясь по сторонам, стараясь среди танцующих разглядеть Попова, а после и вовсе покинул круг танцующих, выскочил на палубу. В лицо ударил прохладный ветерок, над головой простиралось темнеющее небо. В поисках Арсения Антон завернул в один из проходов к каютам и тут же был схвачен в теплые сильные объятия. В нос ударил приятный запах парфюма, а губ коснулось горячее дыхание. — Арсений Сергеевич, — шепнул Антон в губы мужчине, прежде чем тот подался вперёд, жарко его целуя. Чужие руки заскользили по его одежде, обнимая крепче, губы заскользили по нежной коже на шее. Антон выгнулся от этих трепетных, жарких, стремительных ласк. — Арсений Сергеевич, — шептал он, когда Попов толкнул ближайшую дверь в свою каюту, прижал его к стенке, сводя с ума ласками, жаркими поцелуями, от которых Шастун хрипло стонал, выгибался, прижимаясь ближе. Обнимал крепче, ощущая, как ему в живот упирается горячий твердый ствол. — Хочу любить тебя, хочу чувствовать тебя, хочу слышать тебя, — шептал Попов, подминая под себя желанное тело на белых простынях, и Антон отдавался ему без остатка, со всей страстью, которая переполняла его, метался, словно в бреду, от жарких губ на своем члене, от рук, ласкающих его внутри. Отдавал, ничуть не жалея всего себя. Вскрикнул, когда Попов толкнулся в узкий вход до упора, распиная его под собой, шепча что-то неразборчивое, хриплое. Шлепки тел друг о друга наполнили пространство, а где-то вдали звучала гитара, и песни, такие пронзительные, за душу берущие, не смолкали до самого утра. А потом наступило утро, туманное, холодное, пронзительное. Антон не спал, разбуженный гудком парохода. Он привстал с постели, наблюдая уже одетого в свой красивый костюм Арсения. Попов сидел за чайным сто́ликом, пил утренний кофе, курил сигару. — Арсений Сергеевич, доброе утро, — Антон томно потянулся всем телом, демонстрируя себя, улыбнулся. — Вы уже встали, так быстро. — Я думаю, Антон Андреевич, вам нужно возвращаться домой, — произнес Попов, делая глоток кофе. — Зачем? — юноша непонимающе улыбнулся. — Вам нужно ехать. Подумайте, какую пищу для разговоров вы преподнесете, — Попов откашлялся. — Да какое мне дело до разговоров? Вы меня сюда привезли — я с вами и уеду, — медленно произнес Антон, шаря глазами по фигуре сидящего мужчины. — Антон Андреевич, мне кажется, вы не вправе требовать подобного, — скривил губы в ухмылке Арсений Сергеевич. — Но как же? Вчера ночью вы мне шептали: "Брось все, я твой". Я вам поверил. — Все мы порой можем потерять голову, забыться, порой настолько, что и не выбраться, но потом наступает прозрение, и холодный рассудок говорит о том, что некоторые обстоятельства сильнее нас, обязательства сковывают нас цепями. — Я не понимаю, — шепнул юноша, медленно сползая с кровати. — Я женат, Антон, — Попов задумчиво вертел в пальцах обручальное кольцо, а после надел его себе на палец. Антон громко, протяжно выдохнул, застонал, закрывая лицо руками. — За что, за что? Почему вы не сказали мне раньше, почему? — заскулил он, ощущая горький комок в груди, не дающий ему дышать. — Это бесчеловечно! Я вас любил, а вы… — Я потерял от вас голову — это правда, и этим каюсь, — Арсений вздохнул. — Но взять вас с собой не могу. Вам нужно уехать домой, я прикажу сопроводить вас. — Подите прочь, — в отчаяние прошептал тот, качая головой. — Подите, я сам за себя решу. Дверь за Арсением гулко хлопнула, оставляя парня в одиночестве. Горькие слезы душили, лишая возможности вдыхать воздух. Антон медленно вышел из каюты, словно пьяный, шатаясь, ухватился за стену. Предательство жгло изнутри, убивая. Мимо прошел Илья Макаров, на мгновение остановился, окидывая взглядом ссутулившегося парня, не похожего на себя, собрался уходить. — Илья, — позвал его Антон с надеждой, и Макаров обернулся. — Илья, я погибаю. — Антош, дорогой мой, что же тут поделать-то, — покачал головой здоровяк. — Мы с тобой с детства почти родные. Что мне делать? Помоги. — Антон, я бы рад, но я ничего не могу, ты же знаешь. Прости. Макаров ушел, оставляя товарища один на один со своими мыслями. Над рекой стоял плотный туман, холодный ветер пронизывал насквозь. Шастун, вцепившись руками в борт теплохода, вглядывался вдаль, а где-то плакала гитара. А напоследок я скажу, А напоследок я скажу: Прощай, любить не обязуйся. С ума схожу, Иль восхожу к высокой степени безумства. Как ты любил? Ты пригубил погибели, Не в этом дело. Как ты любил? Ты погубил, Но погубил так неумело. Борт качнуло, ударило волной, и мимо с протяжным гудком, прорезая густой туман, проплыл встречный теплоход. Антон медленно опустил глаза вниз, в темную гладь воды…