О чём молчат звонящие

— Кажется, я сломал ногу. Голос вибрацией вырывается из динамика, ошпаривая ухо и грозясь передать её дрожью в кости. Рыжий сдавливает челюсти, шумно втягивает носом воздух. В висках что-то пульсирует. Возможно, сердце решило сменить дислокацию и сейчас бродит по всему организму, в попытках найти место, из которого будет проще всего источать страх. Рыжий думает, что виски — неплохой выбор. Прямо рядом с ушами, чтобы всё в предельной близости. Услышал ломкий, хриплый голос — сразу сосредоточился на пульсации, потому что бьёт она почти по ушным раковинам; от неё и дышать сложнее, и руки подрагивать начинают. Просто идеальный выбор. — У меня тут кость странно выпирает. Знаешь, почему-то мне всегда казалось, что она должна быть идеально белой. Внутренности словно жгутом перетягивает, сворачивает в тугую спираль. Как тряпка, которую вот-вот выжмут досуха, блядски сильно скручивая и сдавливая. Тело вибрирует в такт дрожанию динамика телефона. Рыжий судорожно садится на кровати, приваливается к стене и дёргано втягивает воздух. Почему-то последнее напоминает всхлип. Когда он поднимал трубку, то думал, что это очередная тупая шутка Мажора. Думал: пошлю его нахуй и спать лягу. Думал: доебал уже со своими приколами. А теперь сидит на кровати и дрожит, как овца перед бойней, пока в ухо продолжает литься голос. Тяжёлый, уставший, бархатистый, но такой, сука, хрипло-болезненный: — Вообще, почти угадал, цвет совсем немного темнее. Кремовый типа, только в крови, как в тёмной карамели, перепачкан. Жуть. Неправда, думает Рыжий, скорее на загустевший соус терияки похоже. Уж он-то знает. Он зарывается ладонью в немного отросшую рыжину и рвано проходится ей по колючей макушке. В горле пересохло. — Алло? Шань, ты слышишь? Почти вырывается: нет, блять, не слышу. Почти: что с тобой, сука, случилось? Почти: где ты? Скажи, что это ёбанная шутка. — Придурок, — Выдавливает через силу. — Чего? Мысли скручиваются вслед за остальными органами, только образуют какую-то ебейшую паутину. Сплетаются, путаются, разрастаются. — Нахер ты звонишь мне? Тебе нужна скорая, реанимация, травмпункт, я не знаю… — Мне нужен ты. Хэ Тянь перебивает, и паутина мыслей рвётся, как старые перетянутые струны. Рыжий нервно перекатывает язык во рту. Прикусывает внутреннюю сторону щеки. Мажор прикалывается. Точно прикалывается, не может он так спокойно говорить, когда у него кость из ноги торчит, словно абордажная сабля из живота. Но потом Гуаньшань вспоминает, что вообще-то это Хэ-Я-Мистер-Невъебенность-Тянь. Вообще-то он может. Может такое, чего Рыжий до этого и представить себе не мог. Он громко сглатывает. И говорит коротко: — Ты бредишь. Слышит в ответ приглушённое: — Ха-ха, я в здравом рассудке, солнце. Поверь. Рыжий думает: не пизди, у тебя точно кровь ебашит, не можешь ты щас нормально мыслить, не настолько ты пиздат. Даже ты. Не настолько. Вспоминает, что это всё ещё может быть шуткой. Очередным приколом. Всё равно выдыхает: — Где ты? Слышит: — Хочешь приехать? Буду рад тебя увидеть. Кривится, будто лимон разжевал. Всё ещё не хочется верить, что Хэ реально плохо. Но, вдруг, Хэ Тянь просто так привык выёбываться, что даже с открытым переломом, не может заткнуться. Это в его стиле. — Вызову скорую, долбаёб, — Говорит Рыжий, потому что а вдруг у него там реально кремовая палка в карамели, блять, — от них проку больше, чем от меня будет. — Мммм, тогда не скажу. — Ха? — Нервным выдохом в динамик. Нервным хрустом пальца. Предыстеричным вдохом. Гулким скрипом кровати. Истеричными шагами по комнате. — Хочу, чтобы приехал ты. — Идиот, — Шепчет Рыжий. — Говори. Я приеду, — Добавляет громче. А потом рывком отодвигает дверцу шкафа, придавливает телефон ухом к плечу и быстрыми движениями начинает искать мастёрку. Шелест ткани прерывается тяневским хрипом: — И всё-таки, ты ко мне неравнодушен. Рыжий фыркает что-то вроде: «не льсти себе». На том конце провода, кажется, усмехаются. Кажется, даже болезненно. Походу, всё реально плохо. — Иди к моему дому, — Говорит Тянь. — Ты там? — Уточняет Рыжий. Накидывает мастёрку. Несётся в прихожую и влезает в свои старые кеды. — Не важно. Сука. Звенят ключи, захлопывается дверь, ключи повторяют партию. Рыжий несётся вниз по лестнице, шаги эхом разлетаются по подъезду. У него ноги целы. У Мажора, возможно, нет. Злость начинает пузыриться в солнышке и закипает уже в глотке. — О, блять, ещё как важно. Слушай сюда, утырок ты безмозглый, — Рыжий вылетает на улицу, подъездная дверь скрипит и ударяется с оглушающим стуком. Нахер её вообще сделали такой тяжёлой? — если я приду, а тебя не окажется в этой блядской студии, то я всё равно найду тебя и переломаю все оставшиеся кости, — Чеканит сквозь зубы, пока бежит, — Ты в аду раны зализывать будешь. Рад будешь, что к своим рогатым братьям присоединился, ясно? Динамик молчит. Смешивается с ветром, даже дыхания чужого неслышно. Паника затапливает неокортекс, накрывает семитысячно-килограммовой волной. Семь тонн цунами. Лёгкие обжигает, бок пробивает игольчатыми уколами, светофор маячит впереди, разрывая темень улицы, горит красным пешеходным. — И чё ты замолчал? — Паника душит-душит-душит. Сдавливает голову, передавливает горло. — Малыш Мо, это же была забота? — Динамик снова дрожит, — Только что. Ты волнуешься, правда? — Пошёл ты… — Сипит Рыжий. Злость только что нагрела семь тонн панической волны. Перед глазами всё бурлит, кипит, пузырится, обжигает. Рыжий спотыкается о камень, почти падает, пинает его со всей дури. — Нет, ответь, — Мажор говорит так, будто нихера плохого с ним не произошло. Так, будто перелом – первоапрельская шутка. — Ты, блядь… Уёбок. Клоун хуев. Ненавижу. — Шань, я тут весь в крови, а ты не можешь на вопрос ответить? Мразь. Мразьмразьмразьмразьмразь. — Сука... — Рыжий пробегает мимо красного пешеходного, — Да, — Вылетает на дорогу, — Да, мать твою, я волную— Тормоза скрипят гораздо громче подъездной двери. Паника обрушивается злобным водопадом. Калечит. Сердце гулко бьётся о рёбра, и слышно вообще становится только его. Разъярённый водитель чёрной «Киа» пускает на Рыжего шквал ругательств, а у того зрачки расширены почти до предела, и дыхание становится рваным и хриплым. Несколько раз вмазав по рулю, он обруливает Шаня и срывается с места. Шань отмирает спустя пару секунд. Спотыкаясь, добредает до тротуара, сваливает с проезжей части. Пытается не думать о том, что Тяня также сбить могли. Что у Тяня там кровавая трещина в ноге, кость неестественно торчит и боль, наверное, жуткая. Пытается думать только о том, что нужно торопиться. — Что это был за звук? У Рыжего вспотела спина, вспотел лоб, вспотели ладони. Он шумно выдыхает. Отвечает тихо, свистяще: — Машина. — Ты на дороге? — Мажоровский бас вдруг звучит напряжённо-взволновано. О себе думать должен, идиота кусок. У самого травма хуй-знает-какой степени горячим алым истекает. Почему-то кажется, что Хэ в любой момент может сдохнуть от потери крови. В конце концов, он не супергерой, не бронированный, не неуязвимый. Он – просто человек. Просто обычный, сука, человек, что бы он там о себе ни думал. Рыжий сглатывает. И снова срывается на бег. — Уже нет. Скажи лучше как нога? — Кость торчит. Кровь течёт. Пол перепачкан. Надеюсь, не занёс заразы какой… Звучит слишком спокойно, слишком обыденно, будто о погоде говорит. Ёбаные понты. — Ведь у меня уже есть одна, которая не потерпит конкуренции, да, детка? Ёбаный Мажор. — Заткнись, придурок. По ту сторону провода снова становится тихо. Так тихо, что сердце снова, кажется, ебашит во всём теле, будто рупором обзавелось, и оглушает. Дыхание сбивается, в горле жжётся, бежать становится тяжело, но Рыжий не останавливается. Думает: сука-сука-сука. Говорит: — Блять, не молчи. — Так мне говорить или… — Пизди дальше. — Ладно. На секунду тишина снова бьёт. Прицельно в голову. Кеды противно шаркают по асфальту на повороте, а потом Хэ Тянь хмыкает и расслабленно выговаривает: — Знаешь, я ещё и руку порезал. Рыжий дёргается. Тело на мгновение пробивает дрожь и почти заносит в стену ебливой многоэтажки. Он уже в районе Хэ. Тот, кстати, продолжает: — Я и забыл, что глубокие порезы довольно болезненно пощипывают. Словно кислотой ливанули; просто жду, пока зашипит, да пузырями пойдёт, ахах. Смехсмехсмехсмех. Грёбаный, колючий, неестественный смех. Гуань скоро не выдержит. Ещё раз услышит и разобьёт нахуй свой телефон. Стеклом о ближайшую стену, чтобы потом потребовать с Мажора компенсацию. Если тот ещё способен будет её предоставить. Если дышать ещё способен будет. — Чёрт, Малыш, ты знаешь, как можно остановить кровь? — Ты… — Горло сдавливает так, что Рыжий с трудом глотает мизерное количество воздуха. Дышит часто-часто. Пытается кислород к мозгам вогнать – двойной порцией с напитком и десертом. Только бы мысли в кучу собрать. Останавливается возле очередной высотки, облокачивается о стену. До дома Тяня осталось каких-то шестьсот метров. — Так, ладно… — Сипит Гуань, — ты же в студии? Аптечка далеко? Промой рану, залей перекисью или ещё чем-нибудь, обеззаразить надо и…стоп, — Цепочка перестраивается, шестерёнки вращаются, Гуань мысленно материт себя за тупость и непредусмотрительность, — Никуда не ходи, у тебя ж нога. Главное, не трогай её, пусть остаётся в том положении, что есть сейчас. А то хуже только сделаешь. Немного помедлив, добавляет: просто жди меня. — Вау, ты сегодня так непривычно много говоришь, — Восторженно выдыхает Тянь. — А ты всё также ебланишь, — Закатывает глаза Рыжий, — Даже израненный не меняешься. На том конце провода раздаётся тихий, хриплый смех. Проёбывающий. До основания переёбывающий. — Детка, я тебя обожаю. Рыжий думает, что недооценил своё терпение. Телефон ещё не летит в стену. Но, видимо, в стену скоро полетит Хэ Тянь. До заветной цели всего шестьсот метров и двенадцать этажей. Судя по голосу, нос у Хэ не сломан, но Рыжий легко может это исправить. Одним движением. — Смеёшься так, будто тебе в живот прошили, — Говорит, — Как приду – добавлю, пожалуй. Шань никогда не любил бить в спину. Не мог не предупредить. — О, ты так жесток. Мо Гуань молчит. — Видимо, правду говорят: у рыжих нет души. Сжимает свободную руку в кулак. Не отвечает. Отталкивается от стены и идёт в сторону заветной высотки. — И сердце у тебя из камня, да? Бесится. Рычит: — Нет, ну я точно тебе въебу. — Жду. Рыжий уверен, что Тянь улыбается. Несмотря на раны, боль и наверняка усталость, – уже перевалило за полночь, – он всё равно изгибает свои сухие губы в мерзком подобии улыбки. — Чего? Очередных переломов? — Бурчит Шань. — Тебя. Быстрее бы увидеть твоё лицо. — Идиот. — Повторяешься. — Знаю. Рыжий идёт, медленно переставляя ноги. Думает о том, что, походу, натёр себе палец. Походу, пора уже сменить кеды. Пытается выровнять дыхание. После бега тяжело. Пытается вспомнить, сколько процентов осталось на телефоне. Понимает, что опять повисла тишина. Рыжий гонит мысли о том, что Мажор вырубился – не настолько всё плохо. Он говорил спокойно, это же было не просто так. Может, он обезбола нажрался и тормозит, наслаждаясь передышкой от режущей боли. Сидит, как обдолбанный, и засыпает на ходу. Но нахуй гадать, если можно узнать прямо, да? Рыжий никогда не любил увиливать. — Ты опять молчишь, — Хрипит. — А ты всё ещё волнуешься. — Иди нахуй. — Знаешь, когда ты также волновался? Рыжий не знает, не помнит, знать не хочет. Ему похуй. Ему сейчас важно спасти чужую жизнь. В очередной раз почистить карму. Может, она уже исполосована сотнями драк, изорвана миллионами колкостей, но остатки подчистить можно. Отбелить, так сказать. До блеска натереть, чтобы хоть за что-то в этой грёбаной жизни стыдно не было. Не ради Мажора же он нёсся через полгорода, напрочь забыв о метро и автобусах. Уж кто-кто, а Хэ Тянь не заслуживает того, чтобы жопу из-за него рвать и психику расшатывать. Наверное. Лучше верить в карму. — После моей драки с Шэ Ли. Ты был таким милым, когда прикладывал свою рубашку к моей ладони. Почему-то вера в карму начинает крошиться. Ошмётками разлетаться, пачкая нервную систему, до трясучки просто доводить. Рыжий сглатывает ком в горле. Думает, что если кармы нет, если она уже вся искрошилась нахер, то можно Мажора и въебать. Так, чтоб у него глаза на выкате торчали и кожа артхаусными пятнами современного искусства синела. — Заткнись, — Почему-то получается сдавлено. — А ещё приготовил просто потрясающий обед. — Пасть захлопни, — Рычаще. — Я даже несколько дней делал вид, что рука нереально болит, только бы ты подольше таскался за мной. Гуань останавливается. Замирает, ударяясь носками кед в бордюр. Во рту пересыхает, зрачки расширяются, а рот открывается в немом шоке, как у тупого болванчика. Он уже успел забыть, какой же Хэ на самом деле уёбок. Хорошо, что Мажор напоминает об этом с завидной периодичностью. Помогает не обмануться. Так вот, Хэ Тянь – конченый, блядский, ебучий мудачело. Чтоб он сдох. Сейчас смерти желать не страшно – карму всё равно не испортит. — Беспроигрышный план. Всегда срабатывает, — Звучит из телефона. Походу, перелом всё-таки был приколом. Ногтевые пластины впиваются в ладони. Больно. Гуань сжимает кулак сильнее. Телефон в руке тоже сжат настолько, что вот-вот треснет. Если он реально сломается под напором механически сжавшихся пальцев, то Рыжий точно потребует компенсацию. В двойном размере. Нет, в тройном. За сотовый, карму и нервы. — В смысле всегда сра… — Начинает Шань, но договорить ему не дают. — Ты уже близко? Прихвати курочки, а то эту есть невозможно. Не хочу давиться поломанной ногой. — Какого..? — От прошлой паутины мыслей осталась каша. Мерзкая, комковатая. Такая, что подавись и выблюй. Хэ Тяню тоже хочется пожелать подавиться и выблевать. Рыжий шумно, гневно дышит и перешагивает бордюр. Ускоряет шаг. Брови нахмурены так, что складка между ними скоро пропадёт нахрен, а подошва кед отбивает по асфальту с такой громкостью, будто сейчас проломит его. В голове по прежнему зыбкая каша мыслей, тормозящая работу мозга и мешающая осмыслению. Правда, осмыслению чего Рыжий сам пока не понял. Наверное, того, что Мажор ещё больший уёбок, чем Рыжий представлял. Ну или того, каким образом этот уёбок влетит в стену. Какую часть тела реально сломает. Рыжий знает, что проще всего сломать колено и нос. А ещё выбить челюсть – главное попасть. Когда-то слышал, что болезненнее всего ломаются большеберцовая и тазобедренная кости. Пожалуй, их и ёбнет. Хотя, зная Мажора, не факт, что попадёт. Но Рыжий никогда не любил сомневаться в себе. А ещё никогда не игнорировал закипающую внутри ярость. Всю жизнь выплёскивал её концентратом желчи, давлением кулаков, будто ментальный коктейль Молотова в голову каждого источника угрозы, чтобы череп в дребезги и мозги в кисель. Сжимая кулаки, пёр напролом, как последний танк. У Рыжего внутри каждый раз ебейшая химическая реакция, рассчитанная на пиздецких масштабов взрыв. Взрыв крови, костей, чужой и собственной психики. Сейчас эта реакция целиком и полностью направлена на Мажора. Потому что доебал. Заслужил нахуй всю лютую злость, на которую Рыжий вообще способен. — Ты, блять, издеваешься?! — Кричит он. — Вовсе нет, мне правда нужна новая курица и красивый рыжий повар, — Хэ Тянь отвечает спокойно, наигранно-непонимающе. Святая простота. Актёр погорелого театра. — Убью нахуй, — Цедит Рыжий, надеясь через телефон кислотой ухо Мажору прожечь, — Я тебя, сучара, вместе с этой курицей нашинкую. До конца жизни потом больным притворяться будешь, ублюдок. Рыжий ждёт извинений. Хотя бы, блять, простых, обычных извинений. За то, что заставил сорваться из дома в ночь; за то, что заставил волноваться до дрожи; за то, что он такой, сука, подонок. Рыжий играет желваками, до крошева сжимая челюсти, и тупо ждёт от Хэ хотя бы подобия раскаяния. — Да ладно тебе, Малыш Мо, успокойся… — Начинает Тянь. Урод, — Думает Шань. И проходится пальцем по кнопке сброса. Из динамика вырываются быстрые гудки. Рыжий раздражённо вздыхает, кидает телефон в карман. Время 00:39. Он мог бы пойти домой. Забить хуй на хотелки Мажора, развернуться на пятках и зашагать к родному, обшарпанному району. Наконец-то заснуть, чтобы завтра начать новый ужасный день. Только вот, совсем рядом, на двенадцатом этаже, его ждут, пока ещё целые, большеберцовая и тазобедренные кости золотого мальчика. Что-то Рыжему подсказывает, что несмотря на неебическое богатство, внутри Мажор точно не золотой. Гнилой скорее. Тем лучше — гниль ломать проще. А ещё, если он правильно помнит, в соседнем круглосуточном сегодня должны быть скидки на курицу.