Скептикам нужна правда на бумаге

Эд? Эд, я не звал тебя, — долговязая чёрная фигура замирает и остается стоять без единого движения. Хоть он и есть плод воображения, но является человеком, а людям, как и всем более менее живым существам, принято дышать. -Эд, уходи, мне нужно заняться делами, — он говорит так холодно, мучительно-опустошенно, но не показывает того, а лишь голосом выстраивает высокую стену между ними двоими. -Ты уверен? — задается фигура, метнувшись за спину Леона, продолжает, — хорошо, тогда я буду стоять за твоей спиной, наблюдать и давать советы. -Мне не нужны твои советы, — Сирин вскипает, голова свербит гудящим ульем раздражением, но он продолжает говорить с другом вежливо, пытаясь не задеть его чувствительное эго. — А тебя я не спрашивал, человеческий выродок. Голос звучит демонически-хрипло, но уже привычно, чтобы испугаться лишь немного. Скорее Ли не пугается, а лишь подчиненно расстраивается своему новому приступу бреда. Странное ощущение двоякой веры. Она существует, лишь когда начинаешь про неё думать. Так и сейчас. Ли не думает, верит ли он во мнение Джейка или Эда. Он не верит. Уже не верит. Обстановка кажется бредом сумасшедшего, язвительно-невзлюбленным сценарием спектакля несуществующего театра без актеров. Кажется, он утопает в сюрреализме рутины, иррациональности нового дня. Удивительно, ведь для того, чтобы утонуть, ему, оказалось, совсем не нужна вода. Кажется, это первый раз, когда он уже не сможет выплыть. Кажется, он не справится. Кажется. Кажется, кажется, кажется… В его голове уже давно крутилась одна мысль. Он не был ею одержим, но периодически она всплывала в его голове дохлой рыбой. Эта идея была, наверное, единственной возможной, единственной, которая была в его силах. Идея. Нужно просто сделать. Он был уверен. Готов. На бумаге появлялись буквы, слова. Ли писал усердно, но не продумывая текст наперёд. Слова гулким эхом раздавались в голове. «…он навсегда останется в моём сердце как что-то незаконченное, недосказанное, не сбывшееся. Все началось с ничего, ничем и закончилось. А посередине осталась буря эмоций, которая сейчас уже не имеет значение…» Джейк шагал по мокрому тротуару вдоль бесконечной вереницы заботливо украшенных к Рождеству домиков, магазинов и забегаловок. Снег тяжелыми усталыми хлопьями падал, ветер бил в лицо, царапая кожу. Джейк шёл после работы домой, но вдруг резко встал около поворота в неуютную подворотню. У большого мусорного бака отчаянно мяукал кот. Фишер никогда не был близок к животным, но тут он опешил. Должно быть, это тот самый кот, который выл на их балконе прошлой ночью. Голос непременно был похож, как и манера и тембр. Глубокий, но жалобный зов. Джейк не был уверен, что кот был тот же, но слух не должен был обманывать. Фишер, мягко ступая, чтобы не спугнуть, подошёл к баку и присел. Из-под контейнера смотрели два желтых глаза, напуганных и голодных. Джейк снял грубую кожаную перчатку и протянул руку. Животное прижало уши, но быстро поняв, что ничего плохого этот двуногий не несёт, вылезло и начало тереться о ноги. Фишер на секунду забылся, поглаживая темно-бурую шерсть, но не долго думая, подхватил кота на руки и скорым шагом зашагал домой. Он, как никто другой, знал о детской мечте Ли — коте. «…последние несколько месяцев моего существования превратились для меня в сущий ад. С каждым днём мне все сложнее понимать, где реальность, а где моя болезнь. Он сжирает меня изнутри, галлюцинации пугают меня до седины. Недавно я проснулся и ощутил, как все мое тело кишит червями. Они были под кожей, в желудке, в горле, в глазах. Черви пожирали меня заживо, и говорили какое я ничтожество, какой я слабак. И все они, каждый, каждый из них говорил его голосом. Ночные кошмары убивают мой мозг, вытесняют воспоминания…» Фишер уже почти подходил к дому. Кот сидел, на удивление, не вырывался. Только лишь иногда впускал когти в кожаную перчатку Джейка. Парень был в приподнятом настроении, ведь на дворе почти канун Рождества, и все вокруг кричало о том, что все хорошо. Не отлично, не восхитительно, а просто хорошо. Так хорошо ему не было с его четырнадцатого Рождества. Почему то, после этого Фишер перестал испытывать хоть какие-то чувства к зимнему празднику, да и остальным торжествам в целом. Но о празднике Джейк не думал вовсе. Его мысли занял Ли, его состояние, которое улучшилось, как посчитал друг. Сирин уже не кричал по ночам, реже просыпался в холодном поту и что-то бормотал под нос, не давая дотронуться до себя, реагируя на прикосновения как на прикосновения раскалённого утюга. Фишер старался держать себя в руках, но каждый раз Ли кричал во сне так, что даже мертвый проснется. «…мое самое нормальное качество в том, что я понимаю, что я ненормальный. Я полностью признаю свою болезнь, хоть и не знаю ее названия. Я не хочу лечить ее, это бессмысленно в моем случае. Я просто хочу, чтобы стало легче. Сразу. Эгоистично? Не спорю. Как и решение этой проблемы…» Фишер поднимался домой. Ступенька. Вторая. Третья. Сорок пятая. Слишком много ступеней. Вдруг кот мяукнул, выворачиваясь в руках Фишера. Гладкая шерсть заскользила меж тканью рукавов куртки, выпуская животное. Джейк чертыхнулся, старая схватить животное за любую конечность. «…я надеюсь, что никто не будет винить себя в моей смерти, ведь ничьей вины здесь нет. Все мое имущество я завещаю своему другу Джейкобу Аарону Вильяму Фишеру, пусть распоряжается со всем барахлом сам. Понятия не имею, как заканчивать подобные письма. Даже плохой конец — начало чего то нового. Наверное, прощайте.» — Моя история подошла к концу, как и твоя, ведь без тебя нет и меня, — дрожащими губами прошептал Ли. Таблетки.Вода. Письмо. Просто выпить таблетки. Проще некуда, Ли. Давай же. Все твои страдания оставят тебя навсегда. Что может быть лучше вечного покоя? Эда, почему-то, не было. Ли спокойно вздохнул. Его смерть должна избавить его от болезни. Жизнь слишком долго терзала его. На животе, боках и бёдрах не осталось живого места. Ли уже не нужен Фишеру. Точнее, не нужен такой Ли, больной и прогнивший до костей. Самое ужасная и страшная мука была врать Джейку. Говорить, что он поправляется, что он больше не слышит Эда, что спит спокойно. Он не поправлялся, а тихо умирал. Он стал ещё больше слышать Эда, он ощущал его, видел и страдал от его приказов сделать с собой что-то. Просто это уже настолько приелось, что Ли забыл, как жил раньше. Забыл, что такое тишина. Сны приобрели характер воспоминаний. Исковерканных Эдом воспоминаний. В каждом моменте, в каждом уголке его чертовой памяти был он — кареглазый и скуластый. Раньше Ли считал, что такой цвет глаз уютен, а теперь он точно знал — в каждых карих глазах есть что-то безумное. Ли почувствовал, как по щекам катятся жемчужины горячих слез. Он вспомнил, как сегодня утром сказал другу, что счастлив. Он говорил, что счастлив, а тело его было исполосовано как грядки. Он врал, врал многие годы себе и другим, что с ним все в порядке. Ничего не было в порядке, ничего не будет в порядке. Непозволительно большая горсть успокоительного. Десять минут. Пятнадцать. Он сидит на кухне и ждёт. Через четверть часа его начало клонить в сон. Все тело несвойственно ныло. В глазах моментами темнеет, но это не сон. Захлопывающаяся дверь. В глазах потемнело почти окончательно, но он все ещё отчётливо мог видеть друга с глазами, полными горького отчаяния и страха. Джейк расстроится. Жаль его. Глаза Фишера застыли в сознании Ли. Это был последний раз, когда он видел что-то кроме темноты.