Руководство к лёгким

Пробка на КАДе в любое время суток была такая, будто все петербуржцы одновременно решили эвакуироваться из города. Антон нервно постукивал ногой и умоляюще смотрел на таксиста, а тот лишь разводил руками, мол, мигалки нет — ничего сделать нельзя. Дорога должна была занять от силы тридцать минут, но они стояли уже больше часа и двигались, что называется, раз в год по обещанью. Регистрацию на рейс парень уже благополучно пропустил, но летавший чаще него бывший подсобил и провернул всё без его присутствия, так что задача казалась простой — успеть на самолёт. Из вещей была только ручная кладь, что экономило ещё минут десять беготни, однако машина всё стояла и стояла. Весь город был будто против того, чтобы он бежал за Арсением. «Тот, кто любит, борется». — Неужели мы не можем как-то объехать этот ужас? — парень почти выл, неосознанно цепляясь за плечо приятного на вид армянина. От того веяло чем-то родным, добрым — тем, во что хотелось верить. — Если Вы уже сейчас опаздываете, я бы советовал поменять билет. Не похоже, что нам светит чудо, — виновато улыбнулся мужчина. — Не могу. На рейсе есть человек, которого я упущу, если прилечу позже. — Вы же сами видите, что мы почти не едем, — тот не был ему ничего должен, но будто за короткое время их знакомства привязался настолько, что тоже переживал. Зелёные глаза с надеждой переключились на обочину, по которой пролетали автомобили без номеров. — Э, нет. Это штраф, уж извините. Молодой человек вытянул из кармана пятитысячную купюру, которую Эд на прощание ему всучил «на всякий случай», и вложил в смуглую ладонь: — Пожалуйста… От Вас сейчас буквально зависит моя жизнь, — глянул на документ, прицепленный к лобовому стеклу. — Сергей, пожалуйста! Если бы не крепкие нервы, он бы уже плакал, однако лишь просяще смотрел в карие глаза того, кто вдруг поморщился и вернул деньги: — Это уже оскорбительно, знаете ли. Тишина висела такая напряженная и густая, что можно было черпать ложками. Водитель пялился на дорогу несколько минут, затем обречённо вздохнул, включил поворотник и пересёк сплошную, бросив тихо: «Надеюсь, Ваш человек того стоит». К чёрту город, планету и вселенную. Арсений в его глазах стоил того, чтобы бороться до последнего.

***

— Девушка, милая, я же вижу, что самолёт ещё стоит. Пустите ради всех святых! — Антон перегибался через стойку всем длинным телом и давил желание трясти работницу аэропорта за плечи. — Повторяю в десятый раз: Вы пропустили посадку, я не могу Вас пустить. Мне очень жаль, но такие правила. И они общие для всех, — незнакомка нервно теребила шейный платок, отступая так далеко, как было возможно. Гипнотизируя чужой нагрудный бейдж, парень падал в отчаяние всё глубже с каждой секундой. Он же где-то там. Так близко, что руку протяни и коснись, но мир снова поворачивался к нему спиной. Сил контролировать себя не осталось, студент чуть не упал на колени: — Я Вас умоляю, мне очень надо попасть туда. Оксана, пойдите на встречу, будьте другом! — Всем опоздавшим надо, мужчина, — поморщилась она и почти отвернулась к выходу для персонала, когда интерес блеснул в светлых глазах. — Не секрет, что у Вас там такое важное, что Вы трепете мне нервы? — Любимый человек, — с готовностью ответил он. Сомнения в чувствах остались в прошлом, — которого я потеряю, если останусь здесь. Девушка охнула и покачала головой: — Может, и хорошо? Раз человек улетает без Вас. — Я так просто не сдамся. Отпустил его уже однажды и больше такую ошибку не совершу, — мысленно хлопнув себя по лбу за раскрытие пола того, к кому так рвался, Антон сложил руки, как при молитве. — Понимаю, что это против правил, что Вы не можете взять на себя такую ответственность, что вся эта ситуация — целиком и полностью моя вина, но и Вы поймите, милая Оксана. Вся моя жизнь сейчас сидит там, — махнул в сторону трапа, — и я просто не знаю, что сказать или сделать, лишь бы оказаться рядом. Мне нечего Вам предложить, кроме своей судьбы, которая теперь в Ваших руках, — уронил голову на стойку и мелко задрожал, пытаясь не плакать. Его ласково погладили по волосам и потянули за рукав: — Знаете, только на таких безумцах, как Вы, и держится моя вера в любовь, — шепнула Оксана, затем повела за собой к вот уже полчаса закрытой двери. «Только на таких святых, как ты, Дима, Катя, Сергей, и держится моя вера в людей», — благодарно улыбнулся парень, смахивая слезу облегчения.

***

Расстегнуть ремни безопасности и встать экипаж разрешил только спустя целых сорок минут трехчасового полёта. Антон нарезал круги по салону, жадно всматриваясь в лица, но с ужасом не обнаруживал того, кого искал. Неужели всё зря? Ведь мысль о Стокгольме была навеяна только текстами на шведском на чужом ноутбуке — на деле же Арсений мог быть сейчас в любой точке земного шара. Сказать, что он бился в истерике — значит, сильно преуменьшить масштабы его эмоций. Люди спали, ели, смотрели кино и совершенно не обращали внимания на потерянного пассажира. Были тут и старые, и молодые, даже совсем юные. В масках для сна, в очках, в больших наушниках и капюшонах. Но его не было. «Чёрное на чёрном. Все, сука, одинаковые, как с конвейера. Подними на меня глаза, если сидишь в компьютере. Проснись, если задремал. Сделай хоть что-нибудь! Помоги мне себя найти! Я же вот, совсем рядом, почти у цели. Не отворачивайся сейчас. Пойди мне навстречу в последний раз». На втором часу взгляд зацепился за единственное цветное пятно в хвосте самолёта. Ярко-синяя толстовка полностью скрывала своего хозяина, но цвет был такой родной, что парень замер. Он оставил точно такую же в чужом доме, когда в спешке собирал вещи, но никак не находил сил, чтобы вернуться за любимым предметом гардероба. А сейчас тот будто мигал, умоляя обратить на себя внимание. Незнакомец, прислонившись головой к иллюминатору, видимо, крепко спал, скрестив на груди руки, спрятанные в слишком длинных рукавах. Длинных для того, кто был ниже него. «Я снова тебя нашёл. И всегда теперь найду». Пожилой иностранец легко согласился сменить место в экономе на кожаное кресло в бизнес-классе, только посмотрев на него, как на безумца. Так близко. Они были так близко. Антон сел и задержал дыхание, не понимая, что делать дальше. Будить? Выяснять отношения прямо в воздухе? Просто варить себя в ожидании, пока Арсений проснётся? Дыхание сбоку стало резким, поверхностным. Мужчина дёрнулся, пытаясь улечься поудобнее, но щека упорно соскальзывала. Он бережно положил ладонь на скрытую капюшоном макушку и переместил ту на своё плечо. Слова оказались лишними. Они рядом, и, пока его не прогоняли, этого было достаточно. Арсений проснулся через полчаса, спешно подняв голову и, видимо, готовясь приносить извинения за вторжение в личное пространство другого пассажира. А потом увидел его глаза и перестал моргать. Бывшие любовники смотрели друг на друга с одинаковым шоком. Только вот если в мыслях у одного было «Это я. Прости, что такой слабак и снова навязываюсь. Прости, что люблю тебя», у второго мелькало во взгляде нечто похожее на «Что, блять?» Мужчина отвернулся на спинку впереди стоявшего кресла, ущипнул себя за запястье, а потом снова уставился на него, уже более осмысленно. Видимо, не поверил в происходящее. Да Антон и сам не верил, пожалуй. Бывший шумно сглотнул, лёг обратно на плечо. Слова всё ещё были лишними. А парень неожиданно для себя отметил, что впервые за четыре месяца их разлуки снова обрёл способность полноценно дышать.

***

Пока всё так же молча они ждали такси до неизвестной точки, парень крепко держался за край чужой дорожной сумки. Это было неудобно и наверняка выглядело комично, но он до дрожи боялся, что уедут без него, так что сгибался в три погибели, но держался до ноющей боли в пальцах. У первого же светофора, сидя на заднем сидении, ровно за своим мужчиной, потому что кое-чей огромный чемодан, не поместившийся в багажник, расположился на полтора пассажирских места, молодой человек заметил, что неплотно закрыл дверь машины. С характерным щелчком открыл ту и хлопнул от души, чтобы не множить неловкость повторением действия. И следом покрылся мурашками: Арсений, видимо, решивший, что он пытался выбраться на улицу, не оборачиваясь, занёс руку назад, за своё кресло, и крепко, хотя непривычно бережно, вцепился в его щиколотку. Так больше не отпустил до конечной остановки ни на секунду. Антон плавился от тепла родных пальцев, по которым скучал до желания грызть мебель, и повторял про себя «Я здесь. Я не уйду. Обещаю тебе. Никогда не уйду больше», рассматривая невысокие однотонные дома спального района. Его привели в квартиру. Не в номер отеля, а в грёбанную квартиру. Горло драло пугающее осознание, что его человек и правда уехал если не навсегда, то надолго. Он чуть не упустил того, чуть не потерял, хотя страшный конец был так близко, не нашёл бы в зарубежной столице, если бы всё же опоздал. Вероятно, не увидел бы больше. А сейчас вот — они неловко топтались в прихожей. Математик, спину которого парень только и наблюдал, трясся всем телом, будто от холода, и даже не пытался это скрыть. Того не хотелось пожирать глазами или расцарапывать — нет, только греть. И он вытянул руки, разрешая себе то, что вслух ему бы не позволили, обнял прямо так, сзади, прижав к груди. «Вот моё тепло. Забери его себе, пожалуйста. Я копил для тебя, берёг, чтобы поделиться». Чужие ноги не выдержали, вместе они рухнули на пол у входной двери, но не изменили положение и молчали в темноте, не имея физической возможности оторваться друг от друга. Навязчивое «касатьсякасатьсякасаться» сменило вектор и стало робким «неотпускатьнеотпускатьнеотпускать». Антон наклонил голову и прижался губами к тёмному темечку, даже не столько целуя, сколько обретая опору. Думал, что сердце будет рваться, что будет невыносимо больно, но сознание играло в его команде — внутри родилось спокойствие. Чёрт знает, сколько прошло времени, прежде чем Арсений собрал себя во что-то жизнеспособное и, развернувшись, встал напротив него на колени, чтобы остаться на одном уровне. Даже без света он видел, с каким сомнением в самую душу смотрели серо-голубые глаза. И из всего, что мог бы бросить в это беззащитное теперь лицо, оставшееся без маски, всего, что хотел бы объяснить, прошептал единственную важную фразу: — Я рядом. Правда рядом. К нему протянули пальцы, невесомо коснулись щёк, и, видимо, поверили. «Это действительно происходит. Мы так близко». Следом потянулись и тонкие губы, которые замерли в секунде от его — так, как сам Антон всегда делал, когда спрашивал разрешения. Конечно, он разрешил: подцепил чужой подборок и оставил невесомый поцелуй. А затем ещё один. И ещё. Чувства снова поменяли направление, рядом с нежностью выросла страсть, но не затмила ту, как бывало раньше, а взяла под руку, как старого приятеля. Опираясь друг на друга, собирая лопатками и локтями углы, они дотащили свой клубок из тел до спальни и, снова вместе, упали на кровать. Такой аккуратности и осторожности в их сексе не было никогда. Одежда не летела клочьями на ворсистый ковёр, вместо укусов и следов от коротких ногтей были только перецелованные родинки одного и пересчитанные гладившей ладонью косточки другого. Пассива в этот раз топили не в боли и приятной грубости, а в ласке, и позволяли абсолютно всё так, будто границ между ними вовсе не существовало. Он зарывался рукой в тёмные волосы, не чтобы выпустить эмоции, а чтобы прижать плотнее, пока Арсений клал ладонь на его поясницу, не чтобы прогнуть, а чтобы обнять. Вспомнились все выплаканные слёзы, все случайно разбитые стаканы, сжатые до треска, все завтраки, сожженные из-за задумчивости, и рубашки, выброшенные в мусорные контейнеры. И они затмились ощущением, что теперь мир был правильным, всё встало на свои места. Партнёр растягивал его мучительно долго, действительно стараясь свести неприятные ощущения к минимуму, а не подготавливая в первую очередь для себя. Всё делалось исключительно для него, и Антон отвечал тем же. Первые тихие стоны мужчина буквально сцеловывал с его губ, щёк, скул, лба, сглаживал с волос и плеч. Самой яркой эмоцией стало не долгожданное удовольствие, не облегчение от возвращения в родные руки, не дурман вседозволенности, а мысль, что в ту бесконечную ночь его впервые не брали, как вещь, а любили. Мальчик наконец чувствовал, что его впервые любили в ответ.

***

Было странно обвивать рукой острые плечи, понимая, что Арсений не спал и при этом не сопротивлялся. Вообще ничему больше не сопротивлялся. Это опьяняло ровно до тех пор, пока тот не подал голос: — Утром возьму тебе билет обратно в Питер. — Никуда я не поеду, — он отстранился, пытаясь понять, почему родное лицо стало равнодушнее. — Красивый был жест, — мужчина сел на кровати, привалившись спиной к стене, — но это ничего не меняет. — Нет, — Антон приподнялся следом, взял в свою ладонь чужую, вдруг похолодевшую. — Ты не кинешь меня дважды, — уверенность потеснило отчаяние, он крепче сжал пальцы, признавая, что вот теперь готов был унижаться, сколько потребуется. — Давай вернём всё, как было? Если хочешь, используй меня опять как секс-куклу. Я согласен, — в глазах защипало, но парень лишь мотнул головой, уже даже не думая, как просяще звучал голос, — только давай всё вернём? Любимый человек мягко убрал с себя его руку и, обречённо вздохнув, закрылся ладонями. — Чтобы ты наигрался и бросил меня первым? — Чужой голос звучал приглушённо, а оттого ещё болезненнее. — Прости, но нет. У меня и так сердце всё шитое-перешитое, потому и не подпускаю к себе никого. Я бы не выдержал. — Я не… — Почему ты меня принял? — Голубые глаза посмотрели так, будто ослепли. Куда-то сквозь него. — Я думал, из азарта своего больного. Не боялся, не смеялся над моими странностями, а копировал их. — Антон дёрнулся и обнял себя за локти. «Так вот, что ты увидел тогда, на кухне». — Я ставил условия, грубил, а ты всё равно принимал меня и покорялся. — Это было частью игры, ты прав, просто потом… Однако его не слушали. Второй отпустил эмоции и теперь сам в них тонул: — …и допокорялся до того, что сделал меня своим рабом. Я люблю тебя, блять, понимаешь ты это? — тот подцепил убранную руку, переплёл их пальцы, с тоской глядя на его шок. — Всего за полгода успел забыть, каково это, когда ты не маячишь где-то фоном, когда не ждёшь меня, когда не ластишься к рукам, — говоривший покачал головой. — Это нездоровая хуйня какая-то, не хочу в этом участвовать. Я боюсь того, что ты можешь со мной сделать. Ты же уничтожишь меня, понимаешь? — Как? — Как? — улыбка исказила красивые черты, потому что радости в ней не было. — Устанешь, заскучаешь, разочаруешься, наиграешься, а потом уйдёшь и ничего от меня не оставишь. Я, сука, старше на добрый десяток лет, а боюсь тебя, как помешанный. И не понимаю, зачем ты за мной поехал. Добить разве что. Итог был подведён. Арсений вытянул ноги и уронил затылок назад, прикрыв веки. Либо говорить сейчас, либо забрать рюкзак, вызвать такси и не сказать уже никогда. Однако ему вдруг стало страшно. И за себя, не менее одержимого, и за другого, такого уязвимого, находившегося почему-то в его власти. Парень грел чужую ладонь и смотрел на обречённое выражение родного лица — решение было принято давно: если и погибать, то только от этих рук. — Поехал, потому что тоже тебя люблю, — ответил Антон. Глаза собеседника резко распахнулись, как когда-то в ванной. — Моё место рядом с тобой. Плевать, где. — Это безумие, — шепнули ему. — Знаю, но я нашёл того, с кем действительно могу дышать. — А как же твоё «Руководство»? — смешок у Арсения вышел слабый, но уже чуть более живой. Его слышали и понимали. Ему верили. — Ты — мое руководство к лёгким. И я тебя никуда не отпущу. — Нежное прикосновение стало мёртвой хваткой. — Называй это игрой, называй хуйнёй нездоровой, крой меня всем матом, какой знаешь, кидайся вещами. Я больше не поведусь. Плевать мне, любимый, — слово вышло из сердца само и показалось таким правильным, что не смутило обоих, — устраивает тебя такой расклад или нет. Как и на запреты твои, честно говоря, всегда было плевать. — Получается, нам нужно было всего раз честно поговорить, чтобы решить тонуть вместе? — его притянули за плечи, усадили на бёдра и обвили талию. — Получается, да, — хмыкнул он, подаваясь вперёд и коротко целуя партнёра в лоб. — А ещё получается, что мы идиоты. — Тоже хорошо. Считай, много общего. Чаю не хочешь? Антон с сомнением оглядел спальню, в которой не было ничего живого — одна голая мебель да ковёр: — А тут разве найдется? Кофе-то ты точно привёз с собой, готов деньги ставить. — Ой, сейчас! Слезь-ка, — вскочивший с постели Арсений, источавший теперь неприкрытое счастье, исчез в коридоре и вернулся с чемоданом наперевес. Копался долго, что-то искал, затем вытянул с гордой ухмылкой упаковку зелёного чая. Парень за секунду подумал всё в диапазоне от «Улун?» до «Ты же не пьёшь такое. Это одна из моих коробочек», но любой из незаданных вопросов был заранее побеждён емким ответом: — Частичка тебя. Не спрашивай. «Ты попрощался, боясь потерять. Не любя мои вещи, надел одну из них. Улетел и оставил меня, прихватив с собой кусочек нашего дома. Ты ёбнутый. И, наверное, я люблю тебя именно за это».