Руководство к лёгким

Я — голос ваш, жар вашего дыханья, Я — отраженье вашего лица. «Многим», А.А. Ахматова

День восьмой. Эд пропустил его вперёд, зашёл в квартиру следом и с глухим стуком поставил трещавший по швам рюкзак посреди прихожей. — Точно не потесню? Обещаюсь съехать, как только в общаге появится свободное место, — парень даже не обернулся, давая глазам снова привыкнуть к дорогому интерьеру. Когда-то он, наверное, даже мечтал жить так же, пока мир не сузился до потрёпанной однушки. «Это всё не моё. Это чужое. Верните меня домой». — Да брось, я не гоню. Можешь остаться хоть насовсем, — прохрипел второй, снимая кроссовки. — Подготовил для тебя гостевую… — Я буду спать с тобой. Сзади охнули, но спорить не стали. Плевать ему на границы их общения, если те вообще были. Ночевать в одиночестве он больше не мог — за это его и погнал вежливо Поз спустя неделю совместного проживания. — Ужинать будем? Могу что-нибудь заказать на твой вкус, — пассив сократил расстояние и протянул ладонь к его плечу, от которой парень моментально отшатнулся. — Нет, спасибо. Но, если есть продукты, ужин сам приготовлю. — Не домашняя и уж тем более заказанная еда тоже стала теперь чем-то недопустимым. Он всмотрелся в серые глаза и попытался улыбнуться, чтобы казаться безобиднее. — Могу попросить не прикасаться? Это, наверное, невежливо, ты так много для меня делаешь… — Ничего-ничего, я всё понимаю, — Эд лишь отмахнулся и исчез на кухне. «Вот, почему ты не разрешал себя трогать. Был кто-то, кому это было позволено, но кто сделал больно. И теперь чужие руки противны. Что ж, теперь я — это ты».

***

День пятнадцатый. «Смотри, я справляюсь. Хотя мне всё ещё нечем дышать. Ты забрал воздух вместе со своими руками, которые меня душили. Знаешь, я не против снова быть прогнутым до хруста, искусанным до крови, истерзанным до потери сознания, лишь бы мы всё вернули. Только вот не вернём». Мужчина самоустранился так качественно, что Антон невольно задумывался, а существовал ли тот вообще. Математика не было видно в университете, тот перестал сидеть в любимой кофейне и вовсе не мелькал перед глазами, то ли избегая его, то ли спасая от неприятной встречи. Причина, наверное, была не так важна, пока факт оставался фактом — Арсения больше в его жизни не было ни в каком виде. — Ты нормально питаешься? — друг глотал свой латте, с сомнением его осматривая, и даже не пытался скрыть радость от обратной смены водолазок на футболки. Те, как и рубашки, для парня тоже оказались под запретом. — Да, не переживай. Я в норме. Оба помнили, как святая Катя первые несколько дней кормила его насильно и чуть ли не с ложки, буквально заставляя продолжать существовать. Было тепло от понимания, что вокруг остались люди, которые волновались. Бывший затесался в этот короткий список случайно, когда подкараулил у ворот, чтобы принести извинения, а нашёл его разбитым и пустым. Взял под крыло, берёг, как мог, идя на поводу у любых странностей и желаний, при этом совершенно не навязывая свою компанию. Только ложился рядом каждую ночь на почтительном расстоянии и всё ждал, когда ему станет легче. Ближе к концу мая, как раз перед летней сессией, парень начал приходить в себя и закрывать хвосты по предметам, которые три недели игнорировал. Даже начал дышать, как раньше — с перерывами и через силу, но всё же.

***

День двадцать первый. На обеденном перерыве в столовой к нему подошёл стеснительный первокурсник: пытался познакомиться, но был отшит грубым «Не интересует», брошенным из-за баррикады книги. «Тебя не существует уже три недели, но ты есть в моей голове. Я теперь тоже равнодушный и холодный. Не виню, нет, просто как-то странно. Я — это ты». Тем же вечером студент сидел на кухне, вперившись взглядом в стену, и давил в себе вой тоски так усиленно, что не заметил, когда в глаза вернулись слёзы. «Мне нужны твои губы. Потянись ко мне и поцелуй. Сними кожу и трахни её, если захочешь. Покажи мне, как я неважен, нагруби, только ложись рядом, в объятия, о которых ты не знаешь. Подпусти меня к себе, оставляя на расстоянии поводка и бесконечных условий. Сделай со мной что-нибудь ужасное, после чего я всё равно не перестану чувствовать к тебе всё это. Я скучаю по тому, как ты меня уничтожал». Эд вошёл с пустым бокалом бесшумно и застал его врасплох. Утерев влагу тыльной стороной ладони, он посмотрел на второго виновато, будто пытался извиниться за своё существование: — Ничего, что я…? Пришедший плюхнулся по соседству и расплылся в искренней улыбке. Как у того только находились силы терпеть всё его дерьмо? — Слёзы — не слабость, если вопрос про это, — Эд поднял над столом вино в предлагающем жесте и засуетился, получив кивок. — Ты всё равно сильнее, например, меня. Хотя бы в том, что не бежишь к нему, а молча тут сопли на кулак наматываешь. — И что не так с тобой? — парень поймал нечитаемый взгляд и поднял ладони, сдаваясь. — Например. — Я вот так не умею, — собеседник кивнул на него, как бы иллюстрируя то, что имел в виду. — Меня можно пинать и слать бесконечно, но я всё равно прибегу. Ну, как к тебе прибежал по первому же зову. Например. Дёрнувшись всем телом, он принял алкоголь и решился всё же проговорить то, что в упор не понимал: — Так и не спросил ведь. Почему ты… — взял паузу на выбор наиболее корректного глагола, — помогаешь? — Просто слабак, — Эд, пожав плечами, поменялся вдруг в лице, обрёл непривычную серьёзность. — Потому что я люблю тебя, — тот с интересом наблюдал, как он подавился и закашлялся. — Точнее, предполагал, что люблю, когда пришёл, чтобы попытаться всё вернуть. Знал, что нахуй не нужен, а всё же. Это теперь я понимаю, после всего, что правда чувствую эту хуету, что она настоящая. «Получается, я тебя использую? Играюсь с тобой себе в угоду? Поздравляю, Арсений, ликуй. Я — это ты. Только вот пропасть между мной-активом и мной-смиренной собачкой такая внушительная, что это почти разные люди». Мысль не утратила горечь при выходе наружу: — Но ты же знаешь меня другим. Не тем, что осталось от прежней версии сейчас. — А в чём разница? — столько искреннего удивления было в серых глазах, что парень поёжился. — Ты в моём восприятии в любом случае актив. Сильный, настойчивый, спокойный и властный. «Разбитый, покорный, истеричный и умоляющий». — Ошибаешься. — Похуй, веришь? — Эд чокнулся с ним бокалом и осушил тот одним глотком, затем снова улыбнулся. — Я всё ещё вижу тебя таким. Говори что хочешь. Можешь даже в это верить, хотя и неправ. Ты — это всё ещё ты. Татуированный поднялся и направился в сторону гостиной, наклоном головы пригласив присоединиться. Их ждал вечерний просмотр кино — новая традиция, которая для Антона была скорее старой привычкой. Наполненный чужой верой в себя, он подцепил вино и прошёл следом. «Я — это я. По крайней мере, кто-то так считает».

***

День тридцатый. «Я пережил без тебя целый месяц, представляешь? Ничего, не помер, значит, дальше будет только лучше. Если ты думал, что убьёшь меня, то ошибался — я сильнее, чем все, кого ты знал. Даже не скучаю, Арсений! Всего лишь до судорог хочу снова оказаться в твоих руках, всего лишь ищу тебя в толпе. Это ведь не влюблённость, если я умудряюсь бороться? Эд вот не может, к примеру. Или всё так происходит, потому что я позволяю, а ты — нет? Я не буду за тобой бегать, даже если ты поманишь. Мне достаточно знать, что мы ходим по одним улицам и дышим одним воздухом. Но… если однажды тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми её. Рви меня, кусай, придуши ко всем чертям, но не отпускай больше. Убей меня любым другим способом, только не так… Так я не могу больше». — Четвёртый час ночи, родной ты мой. Буквы хоть ещё различаешь? — хозяин квартиры подал голос из темноты, со стороны кровати. У Антона сессия. Ему спать нельзя — только вчитываться в конспекты, которые он и правда не видел в упор, но не из-за усталости. Горячие руки, перекопанные бледно-синими трубами вен, фантомно сжимали сутулые плечи — этому воспоминанию о подготовке в прошлом семестре почти пять месяцев, а оно было такое живое, такое мучительно приятное, что встать и нарушить его ход казалось преступлением. — Скоро приду. Ложись, не жди меня, — выдал, не оборачиваясь и тихо выдыхая через плотно сомкнутые губы, чтобы не застонать. Жар переместился ниже, к пояснице — и он автоматически выгнулся, прикрыв воспалённые глаза. — Ты всё равно хреново спишь, так что лучше потратить время с пользой. Я просто хотел предложить перерыв на чай, — донеслось заботливое сзади. Парень вздрогнул, вернувшись в реальность. — Нормально я сплю, не ворчи. — Ага, я передам это твоим мешкам под глазами, — Эд расхохотался и вышел из комнаты. Оказалось, что дело было не в том, один он ложился в постель или с кем-то — ему требовалось ощущение кожи под пальцами, переплетённые ноги и мирное сопение на ключицах. Другими словами — ему снова нужен был Арсений, но такой опции не имелось, а пользоваться чувствами того, кто находился рядом, Антон совестился. По крайней мере — раньше. Сейчас же переместился на спальное место, к стене, и прямо с порога ошарашил Эда желанием всё же поговорить: — Почему ты меня терпишь? Сам ведь знаю, что хуже объекта для влюблённости и выбрать нельзя. — Я не влюблён, — отрезал собеседник, приземлившись на матрас на расстоянии выдоха. — А тот, кто любит, борется. — Тогда где же эта тонкая грань между слабостью с «бежать к нему» и борьбой? — парень не различал во мраке серость чужих глаз, но смотрел туда, где те должны были находиться. — А, ты меня не очень правильно понял. Тут вопрос в том, нужно ли это другой стороне. Ну, вот, твоему борьба такая не сдалась — только хуже б сделала. И вы все об этом знаете, это принимаете. И я вот знаю, что максимум — добьюсь от тебя привязанности и привычки, и то, дай господь, через годочек. Потому слабый. Бегу туда, где меня не ждут, искренне веря, что борюсь за счастье, — тепло чужой принимающей улыбки даже в темноте потрясло за плечи. «Почему я не увидел твою душу до того, как бросил?» Сознание само ответило: «Потому что не смотрел. Потому что тебе нужен был только секс. Ты — это он». — Я и правда не смогу полюбить тебя в ответ. Нормально, в смысле, полюбить. Правильно. И прикрыл глаза, потому что комната закружилась. Говорить такое — жестоко, зато честно. Как показала практика последних месяцев, лучше честно, чем хорошо. Неподалёку хмыкнули, затем слабо рассмеялись: — Тогда сделай неправильно. «Неправильно я уже пытался. Ни к чему надёжному это не привело». Антон поддался порыву и за плечо переместил нового сожителя на грудь, приобнял. Даже если он пользовался другим, то с разрешения. Значит, не виновен. Значит, не Арсений.

***

День пятьдесят шестой. Они виделись. В людном месте, в толпе, на дистанции, но виделись. И Антон перестал гоняться за мыслью, что ему становилось лучше и одержимость проходила. В последний день экзаменов он пошёл с бывшим по магазинам, потому что любимая ярко-синяя толстовка так и осталась в чужом шкафу, а татуированный нижний совсем не справлялся с потребностью тратить на него свои деньги. Мужчина шёл по торговому центру им навстречу, нагруженный пакетами с вещами и внешне пустой — оттого всё такой же, сука, прекрасный. Мёртвое лицо стало на долю секунды ещё красивее, когда тот оторвал взгляд от витрины и выцепил на расстоянии нескольких метров зелёные глаза. Уголок тонких губ приподнялся мягко, искренне. Они не были так близко почти два месяца. А потом Арсений рассмотрел Эда, который, поймав издалека волну чужой злобы, вцепился ему в локоть, и улыбка из «я рад, что ты в порядке» стала «я же говорил». Титанических усилий ему стоило продолжить идти. Всё его существо визжало, как резаная свинья, просилось к тому-самому, тело от спасительного рывка в родные, пусть и жестокие, руки удержал молодой человек, что хватался за Антона, будто утопающий. Он бы прыгнул. Наплевал бы на остатки внутренней силы, гордости — и какой там бред ещё был? — и нырнул бы с головой обратно, в серо-голубые омуты, если бы не знал, что имелись люди, которых парень утащит за собой. Которые утонут, пытаясь его спасти. Наверное, Антон бы гордился своей выдержкой и стойкостью, если бы пару часов спустя не вжал пассива в кровать, чтобы деть отчаяние хоть куда-нибудь. Выцеловывал цветастые татуировки, пока не поймал себя на желании прокусить чужую кожу, оставить на ней яркие отметины, которые всё равно вряд ли будет видно — но поймал уже в момент, когда человек вскрикнул. Он тут же оторвался, посмотрел с ужасом на след от собственных зубов. Его погладили по волосам со всей нежностью мира во взгляде: — Делай что хочешь, родной, — сказал Эд. Воздух замер в горле от мысли, что он уже был в такой ситуации, просто с другой стороны. И сделал. Не потому, что разрешили, а потому, что не мог иначе. Ему было больно до желания биться головой о стену и хотелось сделать кому-то ещё больнее. Это жестокость. Чистая, концентрированная, которой раньше в нём не было. Парень грубо вбивался в податливое тело под собой, сцепив руки партнёра на пояснице, и думал только о том, что всё повторялось. Потом стоял в ванной, прислонившись к дверному косяку, и смотрел, что сотворил с тем, кто оказался в его полной власти. Круг замкнулся. Колесо сансары сделало оборот. «Я — это ты».

***

День восемьдесят пятый. «Три месяца. Я без тебя уже целых три месяца, но не могу похвалиться тем, что справляюсь. Меня ломает, как наркомана, и я бы сел обратно на иглу, если бы нашёл твою чёрную макушку. Но всё, что ты мне оставил — радость, что мы ходим по одному городу одними путями. Больше у меня ничего нет». Дима, ставший желанным гостем в его новом доме и удивительно быстро подружившийся со старым-новым партнёром, ввалился в квартиру с небольшой коробочкой в руках: — Я тебе тортик любимый взял из нашей кофейни. Подумал, к вину лишним не будет, — тот улыбался как-то натянуто, искусственно, пока остальное лицо было полно тревоги. Так смотрели на него первые дни, когда не были уверены, что он не выйдет в окно, оставшись наедине со своей болью. — Поз, что не так? — Антон проводил пришедшего в гостиную и усадил на диван к Эду. Гость мялся какое-то время, но в итоге не выдержал пытливые взгляды двух пар глаз. — Может, я дерьмовый психолог, но хотя бы постараюсь быть не таким ужасным другом, — начал Дима, откашлявшись. — Встретил твоего Антихриста буквально час назад. — Надеюсь, врезал от души? — хохотнул татуированный молодой человек, на деле же напрягаясь вместе с ним. — Нет. Он… заходил попрощаться с персоналом. И был с чемоданом. Большим таким. Парня подвели ноги, и он уселся в кресло, закрыв лицо ладонями. «Ты снова это делаешь. Бросаешь меня. Забираешь то малое, что от тебя осталось. Нет, я не позволю снова так с собой поступить». Резко вскочил и принялся хаотично собирать рюкзак. Документы, тёплая одежда, потому что август выдался на редкость холодным, банковская карта, зарядка для мобильника… — Ты же не помчишься за ним неизвестно куда, правда? — мужчина подался вперёд и вытянул руки, пытаясь его удержать. — Это же болезнь, Тох! — А как иначе? — Антон сам не понимал, почему повысил голос, притормозив посреди комнаты. — Я без него не могу. Пытался жить дальше, но это не ремиссия, понимаешь? Одна фикция. Могу делать вид, что всё, как прежде, но это нихуя не так, — на него смотрели, как на буйно помешанного, но теперь стало плевать. — Моё место рядом с ним, даже если это нужно только мне, — он обернулся на Эда, на единственного, кто мог бы понять. — Как ты сказал тогда? — Тот, кто любит, борется, — улыбнулись ему, затем уткнулись в телефон. — Такси до Пулково уже заказал. Куда брать билет на случай, если не успеешь, родной? «Спасибо. Господи, спасибо тебе. Я бы хотел любить тебя так же в ответ, но моя слабая душонка целиком в его руках». — В Стокгольм.