Возьми сердце мое

      Один из самых солнечных майских дней в Лондоне радостно встречал меня своими яркими и теплыми, разлитыми повсюду лучиками. Лицо щекотнуло от тепла и с уст невольно слетел тишайший чих, снявший в мгновение ока остатки сна. А затем, вдохнув полной грудью свежий воздух и открытых мною же настежь окон, я проговорила:       — Доброе утро, мир!       Не знаю, почему, но мне с самого детства нравилось так встречать каждый новый день. Словно бы это был важный ритуал по тому, чтобы настроить предстоящие сутки на нужный, позитивный лад. И хотя мое настроение отнюдь не всегда было подстать подобной традиции, все равно я не могла отказать себе в том, чтобы сказать эти три слова.       Позади послышался тихий, но уже привычный для меня настолько, что я его могла расслышать при ужасно громком звуке дождя, стук в дверь.       — Войдите.       В комнату проснулась голова слуги — Берта — а затем и он сам, являя собой статную, но ужасно тонкую, худую фигуру, появился в комнате. Он потупил глаза, поняв, что я ещё даже не переоделась — впрочем, что его смущало, когда я всегда встречала его с утра в таком виде? — и проговорил:       — Мисс, доброго утра. Завтрак уже начинают подавать. Родные ждут Вас внизу.       Из нашей семьи единственным человеком, который не любил вставать ни свет, ни заря — а даже если и вставал, то растягивал по максимуму минуты тишины и уединения — была я. Отец, конечно, тоже иногда грешил подобным поведением, застревая вместе с мамой в покоях, однако даже он частенько бурчал себе под нос, когда я, в конце концов, спускалась к завтраку.       Получив лишь кивок с моей стороны, Берт продолжил:       — Вам помочь одеться?       — Не помешало бы, Берт. Как думаешь, что бы сегодня было к месту?       Я раскрыла перед слугой свой шкаф, в котором висели платья разных фасонов, но в моих самых любимых расцветках — салатовом, лимонном желтом, цвета слоновой кости, белом — и тот задумчиво оглядел гардероб. Затем, непроизвольно щелкнув пальцами, он выудил из шкафа одно из моих любимых платьев — легкое, с полупрозрачной вуалью на юбке платья, идущей от груди, со спущенными рукавчиками-чашечками — бело-салатового цвета. Моих губ коснулась удовлетворенная улыбка.       — Ты знаешь меня лучше всех, Берт.       — Что Вы, мисс. Я могу посоревноваться только с Вашей матушкой.       Через какое-то время я, наконец, была собрана — впрочем, не позабыв сплести подобие косички из волнистых от природы темно-каштановых волос — и мы направились на первый этаж. Ярко освещенный утренним солнечным светом сквозь окна, помещения встречали меня небольшим шумом — подготовкой стола к завтраку и разговорами слуг и родных. Я ступила на порог гостиной, и тут же зацепилась взглядом за беседующих о чем-то отца и брата.       Они были как две капли воды: папа — статный, мужественный, уже давно немолодой, но которому крайне сложно было сорок шесть лет, господин с волнистыми, хотя уже несколько лет короткими каштановыми волосами, плавно очерченным вытянутым лицом, строгим, но не без истинной отцовской любви и заботы, взглядом и припухловатыми губами, и брат — точная копия папы в молодости, за исключением прямых волос и неких поведенческих элементов, напоминающих матушку. Рядом с отцом Ноэль всегда старался держать себя, как оловянный солдатик, с чего я нередко смеялась, но прекрасно понимала его стремление подражать главе семейства Бриджертон.       Увидев меня, Ноэль расплылся в улыбке:       — Ну Слава Господу, что ты, наконец, спустилась!       Я лишь наигранно закатила глаза:       — Боже правый, неужели этим утром я должна была сразу увидеть именно тебя?       — Не забывай, мы двойняшки.       — Ты совершенно забыл напомнить мне, что ты старше меня на несколько минут.       — Как же я мог!       Отец громко рассмеялся, а затем, не переставая улыбаться, подошел ко мне. Его руки заключили меня в нежные объятия.       — Ни одно утро не будет названо славным, если я не встречу его с наблюдений за вашими перепалками. А вообще, Анна, милая, — слегка отстранившись, папа напустил на себя недовольный вид, от которого я уже готова была выкинуть очередную шутку, но сдержалась. — Научись если не вставать раньше, то хотя бы собираться побыстрее. Ни один мужчина не вытерпит ожидания женщины.       — Как говорила мама, — проговорила я с не меньшей серьезностью. — Кто действительно любит, тот дождется.       — Именно так, — вдруг раздалось позади нас. — И эта истина должна быть запомнена всеми.       Мамин голос я, право, могла бы узнать из тысячи, не слышала бы я её много-много лет или будь я слепой. Мягкий, ровный, нежный, безумно женственный — вот он, идеал моего отца, многих мужчин и женщин. Мой идеал.       Повернувшись, я увидела перед собой изо дня в день сохранявшую элегантность и легкость женщину с темно-русыми волосами, волнами ниспадающими на плечи и пышную грудь, в светло-голубом платье с длинными широкими полупрозрачными рукавами. Как рассказывали многие наши родственники, в том числе и сам папа, в молодости мама была стройной, почти худой, но после родов её фигура стала заметно пышнее. Впрочем, это, наоборот, прибавило ей ещё больше красоты и женственности. Мягкая бархатистая кожа, пухлые губы, растянутые в приятнейшей улыбке, и проницательные, глубокие голубые глаза, по которым я издавала множество вдохов — так мне хотелось быть обладательницей таких же глаз!       Наши взгляды встретились, и мама, ещё шире улыбнувшись, слегка распростерла руки и проговорила:       — Доброе утро, солнце мое.       Не церемонясь, я подлетела к ней и крепко обняла. Легкий аромат духов с нотками сирени вызвали во мне самые наилучшие ощущения, а материнские объятия вызвали тепло, какое не вызывал ни один солнечный день.       — Дорогая, что-то я не припомню, чтобы ты подобное говорила, — подал голос отец. — Быть может, запамятовал?       — Энтони, если бы я попыталась сосчитать, сколько раз в жизни ты забывал о моих словах, предупреждениях и просьбах, то у меня мигом бы отвалились пальцы.       Мы с Ноэлем синхронно прыснули. Недавно сказавший о наших с братом перепалках отец не уходил от нас далеко; их взаимодействие с мамой ничем нельзя было заменить!       — И все же, нередко я запоминал все в мельчайших деталях.       — Видя мое недовольное лицо?       — Самое лучшее на всем белом свете.       В таком же духе мы продолжали наши семейные утренние беседы, пока стол окончательно не был накрыт, и мы не сели трапезничать. Обычно за едой мы не особо разговаривали: как оказалось, хотя в правилах светского общества были приняты беседы за столом, семейная жизнь отца с матерью сложилась немногим иначе. С чем это было связано — не совсем понятно, однако мы с Ноэлем не были против такого рода локальной традиции. Все же, времени для разговоров было предостаточно, несмотря на обязанности папы как виконта и домашние дела мамы.       Через некоторое время после завтрака все разошлись, кто куда: отец и мама — по делам, Ноэль — на уроки по верховой езде, а мне предстояло скоротать целый час перед началом занятия по игре на скрипке. И я знала, где буду ожидать урок: по знакомой с самых детских лет тропинке я вышла на задний двор, где красовался невероятного великолепия сад цветов. В центре, вместе с изящным фонтаном-скульптурой, кругом располагались любимейшие цветы мамы — анемоны.       Небольшого размера бутоны и раскрывшиеся цветы горошком орошали круг, огибающий фонтан. Скульптура — изящная девушка, держащая на плече кувшин, из которого и выливались струйки воды — словно бы любовалась ими, хотя всем известно, что это просто камень, ничего перед собой не видящий. Казалось, глазами этой скульптуры выступаю я: каждое утро и каждый вечер я приходила в сад, чтобы полюбоваться цветками и насладиться их свежим, тонким ароматом.       Воспоминания с мамиными рассказами о её молодости, знакомстве с отцом и всем, что с ними произошло здесь, в Лондоне, постепенно накрывали и погружали в мир фантазии. Мне представлялось, что мы с Ноэлем — это бутончики анемона, родившиеся от столь яркой пары прекраснейших цветов, и что каждый из нас переживет столь же трепетную жизнь, как и наши родители. И я, и мой брат встретим так же свою настоящую любовь, переживем эти чувства…       Хотя к своим всего-то шестнадцати годам я лишь усмехалась на подобные мысли в голове. Когда-то маленькая Анна грезила о принце на белом коне, считала, что любовь — залог всей жизни. А сейчас Анна Бриджертон смотрела на это под призмой нарастающих реалистичных взглядов; она знала, что любовь есть, но не верила в её превосходство над всем сущим, живым и неживым в этом мире.       В кого я пошла? Всю жизнь мне говорили, что я — копия отец. Особенно часто это слетало с уст матушки и тети Вайолет: Анна, говорили они, ты точно такая же строптивая и упрямая, самонадеянная особа, как и твой папа когда-то! Впрочем, отец лишь усмехался на это, но в подробности не впадал. Иногда он говорил, что, мол, нет, она - зеркало Юлии.       Мой взгляд остановился на трех изящных бутонах, скрутившихся в нечто единое целое: один — белый, чистейший, располагался по центру, второй — красный, словно огненный, будто прилипший к белому анемону, и третий — один из редких темных оттенков, почти черный, как будто был позади белого цветка, но располагался так близко, что, безусловно, «главный» анемон мог чувствовать себя в безопасности. С уст сошел очередной смешок от неожиданных ассоциаций, а затем я направилась по мелко каменистой тропинке обратно к дому.

***

      В доме было подозрительно тихо, когда я, как обычно это и бывало, спустилась вниз. Лучи закатного солнца освещали пустую столовую, в которой медленно, словно улитки, двигались слуги. Казалось, они были неуверенны. Но в чем? В том, куда приборы положить?       Однако задать вопрос о том, где все, я не решалась. Неловко топчась на месте, пока слуги, чтобы меня особо не смущать, не смотрели даже в мою сторону и занимались своими делами, я вдруг услышала позади себя шаги. А затем раздался голос отца:       — Анна, вот ты где.       Мои глаза встретили отнюдь не веселого виконта. Лицо его, обычно озаряемое улыбкой при виде любимой дочери, было напряженным — скулы и желваки стали виднее прежнего — а глаза хотя и смотрели прямо, все равно отображали отчужденное настроение отца. В сердце закралось беспокойство, но не успела я спросить, не случилось ли чего, он продолжил:       — Ужин сегодня будет позднее, если вообще будет. Тебя позвала твоя матушка. Ноэль уже у неё.       Не стараясь противиться воле отца, я молча кивнула и, приподняв подол платья, последовала за ним. Со стороны это выглядело так, будто за селезнем бежит ребенок-утенок; впрочем, так и было, потому что с рождения я была весьма миниатюрного вида и телосложения, а выпрямленный, особенно в минуты беспокойства, отец смотрелся на моем фоне как безмолвная статуя двухметровой длины. Мы с ним последовали на второй этаж, в один из самых дальних восточных крылов поместья, где располагались три основных помещения — библиотека, кабинет отца и мастерская мамы. Оказалось, после нашего с Ноэлем рождения она «ударилась» в рисование, которым до того занималась как любитель, продолжила уроки игры на фортепьяно и, как ни странно, заинтересовалась вышивкой. Хотя она неоднократно мне рассказывала, что в свои молодые годы клялась: «Никогда не возьму в руки иголку без необходимости!».       Я предполагала, что мы завернем в мастерскую мамы, но отец раскрыл дверь в свой кабинет. Я слегка замешкалась на пороге, но все же прошла вперед, и передо мной предстала весьма удручающая картина: в комнате отца и без того всегда было достаточно темно, но сейчас она освещалась светом лишь тройкой жалких канделябров. На стуле у рабочего стола сидела мама, устало придерживая голову и вчитываясь в какое-то письмо, а у окна стоял необычайно сдержанный и напряженный — у него это было в отца: такая же прямая спина, скрещенные за ней руки и ступни друг к другу — Ноэль.       — Матушка, брат.       Ноэль дернул головой, видимо, таким образом показывая, что знает о моем присутствии, а мама, отложив письмо, медленно встала с места и подошла ко мне. Едва её мягкие руки коснулись моих, я тут же почувствовала холод пальцев и легкую дрожь. Обычно такое бывало, когда у мамы на душе было совсем не спокойно. Впрочем, глаза говорили сами за себя: они были серыми, как тучи, предвещающие дождь.       — Милая, у меня для тебя есть новости.       Я слегка склонила голову на бок, показывая, что внимательно её слушаю.       — На днях нам с тобой предстоит отправиться на мою родину. Примерно через четверо суток дядя Илья предоставит нам корабль для отплытия.       Несколько раз моргнув глазами, тем самым показывая явное недоумение, я обратилась к маме:       — А в чем причина столь неожиданного отъезда, мама?       Когда мама была в явном душевном неспокойствии, у неё становилось буквально каменное лицо. Со слов дяди Ильи — её близкого друга детства — такая черта появилась лишь через несколько лет в браке. После того случая в нашей семье, такого трагичного и интимного, что никто, кроме некоторых доверенных лиц — в том числе и самого Ильи — не знал об этом… Бывалая купеческая дочь, склонная к эмоциональности и драматизму, теперь стояла передо мной словно статуя.       Уголок её губы дрогнул, а затем она ответила:       — Пришло время тебе познакомиться с твоим дедушкой.       — Алексеем Владимировичем?       Рядом с мамой встал папа, приобнявший её за плечи.       — Да. Твоя матушка не виделась с родным отцом почти все время, как мы находимся в браке…       — Это я помню, папа, — поняв, что бесцеремонно перебила отца, я потупила глаза. — Простите.       Виконт молча кивнул, словно бы не заостряя ни малейшего внимания на этом, и продолжил:       — Недавно в наше поместье пришло письмо. Сегодня днем.       — Твоя бабушка сообщила о болезни дедушки, — подала голос мама. — Достаточно серьезной. Ну, и о некоторых других важных делах семьи… Поскольку Энтони и Ноэль вскоре отбывают в командировку совместно с герцогом Гастингсом, а дом оставить не на кого, я приняла решение о том, чтобы взять тебя с собой.       Честно говоря, подобное заявление для меня было весьма неожиданным. Признаюсь, с ранних лет я мечтала хоть раз побывать в России — ведь мама столько всего рассказывала о своей родной земле — и просила матушку учить меня русскому языку, чтобы однажды, возможно, ступив на территорию Российской Империи, я могла бы почувствовать себя своей там, в неведомом месте. Но сейчас, услышав, что наконец побываю в том месте, о котором грезила, я и не знала, что и думать. Более того, причина поездки была отнюдь не радужной…       Некоторое время мы все стояли в гробовом молчании, которое нарушал отзвук тиканья часов. Мне казалось, постепенно до моих ушей доносился плач сжигаемой от маленького пламени свечи в ближайшем канделябре, однако все это было лишь игрой воображения. Наконец, голос подал Ноэль:       — Я думаю, все будет благополучно, мама. Возможно, ради своей семьи Вы могли бы побывать там дольше, чем планировали бы. Скажем, до нашего с отцом возвращения.       Мама дернула головой, но скорее невольно, чем будто испытав некоторое раздражение. Зная причину, по которой они с родным отцом не общались столько лет, я прекрасно осознавала её неоднозначное состояние: волнение за здоровье и жизнь родного человека и прорывающиеся наружу скрытые раны.       — В твоих словах есть доля правды, Ноэль. Думаю, так мы и поступим.       — Тогда нам следует обсудить детали поездки более подробно. Затем отдадим слугам соответствующие приказы.       Мама не ответила на слова отца. Тот долго смотрел на неё, и в его глазах читалась такая печаль, такое беспокойство, какого я никогда не видела, и о каком я мечтала с самого детства. И хотя подобные мечты постепенно угасали — отчего только, неясно — я таила надежду на то, что когда-нибудь встречу мужчину, восхищающегося мной и переживающего со мной все, что переживаю я, так же, как и Энтони Бриджертон в отношении своей возлюбленной — Юлии Каменской.       В следующее мгновение отец повернулся к нам с братом и рвано кивнул в сторону выхода из кабинета.       — Вам пора спать, дети. Обсудим все завтра утром.       Ноэль молча кивнул, уверенно направившись к двери. Я же застыла на месте, желая подойти к матушке, но что-то заставило меня так и стоять на месте. В конце концов, издав легкий вздох, я проговорила:       — Доброй ночи, мама и папа.       Маминых губ коснулась улыбка:       — Спокойных снов, милая.

***

      Четверо суток пролетели незаметно: они были такими же, как и предыдущие дни, но разнообразие вносили обсуждения предстоящей поездки. С нами отправляли тройку надежных слуг — в том числе и преданного Берта — и предоставляли приличную сумму денежных средств, которые могли бы понадобиться как минимум на четыре месяца проживания в России, равного сроку командировки отца и брата. Постепенно собирались вещи, словно опустевали комнаты, и вместо беспокойства в душу закрадывалось предвкушение. Для меня это становилось неким приключением, которое бы придало моей жизни гораздо большего смысла. Или же то были мечты шестнадцатилетней девушки?       В день отплытия было прохладно, хотя Лондон встречал нас солнцем. Ветер слегка колол лицо, когда мы уже стояли в порту, ожидая, когда погрузят все наши вещи. Мама с отцом обсуждали какие-то дела, а мы с Ноэлем стояли немного дальше.       — А где же дядя Илья? — шепотом спросила я.       — Скоро должен спуститься.       Ноэль всегда был достаточно немногословен, порой даже излишне сдержан и холоден. Конечно, нередки были случаи, когда он широко улыбался, смеялся во весь голос, проявлял внимательность и заботу к домочадцам, но общество всегда встречало такого статного, недостижимого Ноэля Бриджертона, которому, казалось, не стоило говорить что-то в противовес.       Особенно холоден он становился в моменты внутреннего переживания. Никто, лучше меня, не знал, как сильно он любил мать, и потому не догадывался, как сильно он за неё переживал. Словно переживал про себя её боль, хотел её забрать, облегчить состояние той, что дала ему жизнь…       Вскоре раздался достаточно уверенный и добродушный голос:       — Добро пожаловать на один из самых лучших кораблей этого города!       Моих губ коснулась улыбка, а глаза заметались, пытаясь найти источник голоса. Я обернулась на шаги, отскакивающие как мячики от деревянного мостика, ведущего вверх на борт корабля. Наконец, перед нами предстал мужчина в прекрасном мореплавательном капитанском наряде, который поблескивал на солнце бликами золота, с белоснежной улыбкой и распростертыми руками. Мама, быстрым шагом, придерживая юбки, подошла к нему, начиная улыбаться точно так же, как и он сам.       — Илья!       — Здравствуй, принцесса.       Отец сначала стоял в стороне, улыбаясь так беззаветно и искренне, а затем медленно подошел к друзьям. Они с дядей Ильей обменялись крепкими рукопожатиями, а затем капитан корабля повернулся ко мне с братом.       — Анна, Ноэль… Какие же вы уже большие!       — Доброго Вам здравия, дядя Илья, — впервые за долгое время улыбнувшись, Ноэль подошел к мужчине и поприветствовал его так же, как то сделал отец. — Был безмерно рад, узнав, что Вы будете сопровождать нас в поездке.       — Я сам обрадовался, узнав, что нашей команде выпало два месяца на отдых. Мои подчиненные останутся здесь, я же довезу вас до России.       — Вам совсем не трудно будет это сделать? — подала голос я.       Прускин, улыбнувшись шире, подошел ко мне. Его руки, почти на касаясь, расположились у моих предплечий, а глаза изучали лицо. Щеки достаточно побагровели от испытываемой неловкости — впрочем, внимание дяди было неудивительным: мы не виделись почти полтора года — когда он заговорил:       — С каждым годом все сложнее утверждать, на кого из своих родителей ты больше похожа. Вот так посмотришь, — он слегка склонился на левый бок. — Копия мама. А вот так, — теперь он склонился вправо. — Капля от капли, как отец. Но присмотришься, — наконец, он выпрямился. — И понимаешь: ты отлична от всех. Видно лишь то, как ты приобретаешь черты покойной прабабушки…       — Она просто уникальна, — ответил за меня Ноэль.       — Тогда и ты тоже, милый Но. Ведь вы, в конце концов, двойняшки.       Юноша слегка нахмурился. Ему, право, никогда не нравилось, когда его имя сокращали до столь странного уменьшительно-ласкательного обращения.       Заметив реакцию Ноэля, Илья засмеялся:       — Не дуйся. Помню, что не любишь так.       Вскоре мы поднялись на палубу, попутно слушая, сколько нам предстоит плыть по тому пути, что выбрал и проложил совместно с приближенными дядя. Илья позволил нам всем попрощаться, прежде, чем отправляться. Ноэль, как надо попрощавшись с матерью и обменявшись с ней пару слов, решил оставить их с отцом наедине. Отведя меня в сторону, он заговорил:       — Будь всегда рядом с мамой. Ей сейчас тяжело.       — Конечно, Ноэль! Я буду поддерживать матушку столько, сколько потребуется.       Несколько секунд он молчал, изучая мое лицо взглядом.       — И себя береги, — вдруг сказал брат. — Ты едешь в совершенно незнакомую страну, такую далекую от здешнего менталитета…       — Россия — это Родина нашей мама. И я всегда хотела стать частью её мира.       Ноэль безумно любил Англию, а о России отзывался весьма нелестно, даже несмотря на то, какие истории рассказывала матушка. Видимо, такому предвзятому отношению послужили прочитанные им специфичные научные работы и историографические исследования, которыми он интересовался.       Помолчав ещё некоторое время, Ноэль притянул меня к себе и обнял. Я уткнулась в его плечо и обвила ещё не совсем мощную, но широкую грудную клетку тонкими руками, прикрываемые широкими рукавами платья.       — Удачного тебе пути, сестрица.       В душе закралось ощущение, что это будет одна из последних наших встреч. То ли это вновь были отголоски несдерживаемого воображения, то ли интуиция что-то подсказывала мне, но я лишь выдохнула:       — И тебе всего наилучшего, Ноэль. До скорых встреч.