Глава 2. Ваша Милость, Анна
8 июня 2022 г., 23:40
три недели спустя
Я всегда была достаточно усидчивым человеком: будучи кровью от крови неудержимого отца и свободолюбивой матери, из всего нашего семейного гнезда лишь меня нередко хвалили за спокойствие и умение держать себя в руках на протяжении долгого времени. Никогда меня не выматывали долгие, нудные, порой излишне рутинные занятия; никогда я не скучала за чтением разных книг; никогда дни в Лондоне не были мне сродни пытке при жизни в золотой клетке. Однако оказавшись в море и океане, эйфория прожила в моей душе всего-навсего меньше недели. Дни казались длиннее, чем обычно, соленый запах въедался в кожу, волосы уже было бессмысленно как-либо поправлять — они стали прямым порождением соломы — а сон долго восстанавливался, сбившись из-за качающегося корабля и шума за бортом. Я с некоторой завистью смотрела на дядю Илью, который был всегда как с иголочки на палубе, зачастую за штурвалом корабля, и маме, которая могла днем и ношно наблюдать за волнами вслед двигающемуся транспорту. «Черт с два я снова сяду на корабль», — пролетало в моей голове. — «Ноэль и то бы радовался. Но не для меня это блаженство. Это самая настоящая напасть!» Спасали лишь книги и мои периодические игры на скрипке. Инструмент, приятно отдающий древесиной, едва приложившись к плечу, вызывал неземное спокойствие, а струны, прохладой обдающие кончики пальцев, рассеивали весь туман разума. Легким движением я проходилась смычком по тонким серебряным струйкам, из которых как капельки лились в прекрасном, давно выученном созвучии ноты. Иногда, на следующее утро после пары часов игры, матушка нашептывала мне замечания; дескать, милая, мы же не одни на корабле. Однако уважительные кивки со стороны большинства моряков и довольная улыбка капитана Прускина лишь подначивали меня играть чаще. А под конец нашего длительного — лично для меня — путешествия, за праздничным ужином, все единогласно предложили мне сыграть несколько композиций. Прибывали в российский столичный порт мы уже к раннему утру едва начавшегося мая. Погода другой страны уже давала о себе знать: в то время, как в Лондоне мы бы гуляли в самым ни на что есть легчайших платьях, то ещё даже не причалив к берегам Российской Империи я укутывала руки в рукава своего платья. Мама, с которой мы некоторое время молча стояли на палубе и наблюдали за встающим из-за горизонта солнцем, заметив краем глаза мои неловкие и невольные движения, усмехнулась: — Вскоре привыкнешь. В России утра всегда прохладные. Чего уж говорить о зиме… — Мы же прибываем в Петербург? — Верно, дорогая. — Я читала, что его считают ледяным. Матушка тихо засмеялась: — Разве что из-за иногда сильных ветров. Опять же, так таковой мороз ты прочувствуешь именно зимой. Если, конечно, мы пробудем здесь до зимы… Мамин взгляд казался мне опустошенным; она одной ногой была со мной рядом, а другой — в своих мыслях. Губы, хотя и проявляющие подобие нежной улыбки, все равно тускнели, как и лицо, обычно очаровательно светящееся румянцем и живостью, которое все эти три недели было не темнее шелковых платьев цвета слоновой кости. Такое настроение родной матери меня угнетало — она словно ехала на каторгу, а не к себе домой. Впрочем, у неё на то были основания… — Мама, — подала через какое-то время молчания голос я. — Сколько лет вы с дедушкой не общались? Она опустила голову, будто вспомнив то, чего не желала вспоминать. Глаза метнулись, а губы дрогнули, но она, тихо вдохнув, все же ответила: — С самого моего побега. — Семнадцать лет? Голова женщины дернулась, как бы отвечая положительно. — Сколько Вы рассказывали, хотя и явно с неохотой, о том, что в итоге между вами произошло, я все никак не могу понять… Почему? Что его, Вашего родного отца, побудило отказаться от Вас? Маме явно дальнейшие слова давались с трудом, не без внутренней боли, однако она не могла не ответить мне: — Дорогая, я не раз говорила о том, что мы с моим отцом были… слишком разными людьми. Конфликты всегда витали между нами, как надоедливые мухи. Отец иногда показывал свою, казалось бы, отеческую ласку… Хотя того, как, вероятно, казалось ему, более заслуживал Вячеслав, чем я. И когда он попытался ради выгоды своего дела выдать меня замуж буквально первому встречному, хотя и одному из самых обеспеченных, мужчин, я растерялась полностью. В голове не было и мысли об отеческой любви. А все те страдания, что я копила внутри, просто вырвались наружу огромной мотивацией сбежать. В какой-то момент мама тяжело вздохнула, вдруг спрятав кисти рук в рукава платья так, что она почти что скрестила их у себя на груди. В этот момент стойкая мудрая женщина показалась беззащитной девочкой. — А потом он просто оборвал со мной все связи. Ни мои письма, ни мольбы матери, ни советы сына не были им услышаны. Даже те средства, те ресурсы, тот дом, что я хотела им предоставить, были отвергнуты. Будто бы у него и не было дочери. Мои руки аккуратно обвили талию мамы, а голова коснулась плеча. Лишь одним таким действием я давала ей понять, что дальше она может ничего не говорить. На миг мне показалось, что мама всхлипнула, словно отгоняя непрошенные слезы, но вскоре она сама обвила меня руками, заключая в теплые объятия. И так мы и стояли, больше ничего не говоря, наблюдая за тем, как приближаемся все ближе и ближе к неизведанной мною земле…***
Несмотря на то, что мы встречали солнце из-за горизонта, сам Петербург встретил нас некоторой серостью: строго выстроенные домики, узкие, но словно вычищенные дочиста, каменные тропинки, и спокойно проходящие туда-сюда люди — все это мне показалось совсем несуразным по сравнению с кишащим Лондоном. Хотя столичные жители многим отличались от англичан: в их лицах не было излишней надменности и наигранности, они не лебезили друг перед другом. Сдержанность, порой холодность, кроткая учтивость и тонкая вежливость. Ничего более. Мы достаточно быстро сошли с судна, а затем встретились с весьма пожилого возраста мужчиной и женщиной — как оказалось, то были верные слуги семьи Каменских. Они ожидали нас возле достаточно скромного, хотя и со вкусом, экипажа. — Антон, Елена! Как я рада вас видеть, — обратилась к слугам мама, широко улыбаясь. Я была безумно рада, осознав, что хорошо понимаю их русский говор. — Ваша Милость! — они с огромной теплотой приняли матушку: не решаясь обнять её — хотя, я уверена, страстно того желая — они все же коснулись её рук. Мои глаза скользнули по переплетенным рукам трех личностей, и я лишь только тогда заметила, что мамины руки казались гораздо «моложе», чем они есть на самом деле. Мысль о быстром течении жизни не успела закрасться в уголки разума: пожилые люди тут же заметили меня. — А Вы, полагается, леди Анна? Я слегка склонила голову, молча подтверждая их предположения. Взгляд Елены заискрился, словно она увидела собственную внучку. — Какая же красавица, Ваша Милость! — Право, сколько ухажеров наберется у дома! Эх! Мама, тихо хихикнув, все же перевела разговор в другое русло. Между ними завязалась сначала дружелюбная беседа, а затем она перешла в иной, более деловой контекст. Моего плеча слегка коснулась рука дяди Ильи, все это время стоящего рядом с нами. — Я, пожалуй, посещу свое заброшенное гнездо. — Птенчик вернулся в него так неожиданно? Мое саркастичное выражение вызвало очередную довольную улыбку дяди, а затем он, словно резюмировав внутренние размышления, выдал: — Нет, все-таки в мать. Попрощавшись с Прускиным, мы сели в экипаж и тронулись в сторону дома Каменских, где нас, собственно, уже давно ожидали. Сначала мы ехали через город, все такой же узкий и, казалось, становящийся более тусклым, однако вскоре нас окружила июньская зелень. За множеством, хотя и не самых больших, деревьев через некоторое время стали показываться домики, один больше другого. Когда экипаж затормозил, и один из слуг открыл нам дверцу, я дождалась, пока мама выйдет наружу, а затем вышла сама. Передо мной предстал не самого большого размера, но достаточно роскошный дом с двумя этажами, длинная конюшня и просторный дворик с уютной беседкой. У входных дверей дома стояли ещё слуги — немногим моложе Елены и Антона — которые уже готовы были забрать весь наш багаж и провести нас, куда надо. Однако к ним быстро присоединился достаточно молодой юноша, а вслед за ним вышла изящная, худенькая, пожилых лет женщина с туго закрученными в элегантную прическу седыми волосами, четко очерченным овалом лица и полностью закрытым телом всеми элементами выходного платья — многие женщины так скрывали явные «дефекты» пришедшей старости. Женщина достаточно быстро, словно бежала, направлялась к нам. Мама вновь расплылась в теплейшей улыбке, распростерла руки и пошла навстречу женщине. — Здравствуйте, матушка. Валерия Константиновна — моя любимая бабушка — решила отбросить всякие формальности и правила этикета и заключила дочь в свои объятия. Им никто не смел мешать, ведь они не виделись, пожалуй, уже около пяти лет: как только, судя по давним письмам бабушки, начал сдавать позиции в здоровье Алексей Владимирович, она буквально приросла к дому. Мама этого ничуть не осуждала, хотя частенько говорила, что ей не хватает душевных бесед с матерью. Когда женщины отстранились друг от друга, со стороны раздался голос молодого слуги: — Ваше Степенство, прикажете слугам отнести багаж гостей в их комнаты? — Да, да, Ярослав. Будь так любезен. Мама проводила взглядом ловко развернувшегося и уведшего слуг в дом юношу, а затем обратилась к миссис Каменской: — Это новый слуга? — Пришел к нам около двух лет назад. Вячеслав нам его очень порекомендовал: сказал, мол, матушка, в вашем-то с отцом возрасте нужен кто-то более резвый и ловкий, нежели наши старые добрые друзья. — Право, брат так и не научился тактичности. — Ничего мне не говори, милая… Явно не договорив, что хотела сказать, бабушка остановила свой взгляд на мне. Её лицо вытянулось, а рот немного раскрылся, от чего она тут же, словно по механике, прикрыла его ладошкой. Я лишь слегка улыбнулась, сделав пару шагов к ней. «Она видела меня лишь тогда, когда у меня только начинало формироваться девичье тело», — подумала я. — «Конечно, она удивлена». Старческие тонкие руки коснулись моих, притянув их к женскому сердцу, скрытому за плотной тканью платья, а голос Валерии Константиновны выдал всю выливающуюся из неё ласку: — Цветочек мой, Ангел… Анна! Как же ты выросла за это время! Я уже просто не могла не улыбаться. — Смотрите, как щечки загорелись, — едва бабушка это сказала, я ещё сильнее раскраснелась, вместе с тем сделав настолько серьезное лицо, что рядом стоящая мама лишь прыснула. — Нет, ну чудо, а не девушка! Твоя мама, конечно же, много писала о вас с братом, но ни одно её описание невозможно сравнить с действительностью. Она вдруг замерла, несколько секунд подумав о чем-то, а затем, потянув меня за руку за собой, направилась в сторону конюшни. Я еле успела кинуть на маму недоумевающий взгляд, но она, выдавая искреннее удивление, лишь пожала плечами. И мне ничего не оставалось, кроме как поспешить за, боже правый, прыткой бабушкой! Конюшня внутри оказалась более просторной и чистой, чем мне могло показаться и представиться. Повсюду лился свет с улицы, потому находится здесь было вдвойне приятнее. Коней, однако же, для такой широкой конюшни было не так много — всего навсего трое: два мощных жеребца полностью черного и пятнистого бело-коричневого окраса и изящная, наикрасивейшая лошадь — с белой мордой и грудью и остальным серым телом. Глазами я медленно прошлась по пустым загончикам, представляя внутри маминого любимого, уже почти восемь лет как покойного коня Анемона. Рано, все-таки, он покинул своих сородичей… — Руслан! Руслан! Я посмотрела на неё, пытаясь всем своим видом показать, насколько сильно я не понимаю, что происходит. Валерия Константиновна повернулась ко мне, приложив мои руки почти к своей груди: — Как же я могу не показать свою любимую внучку самому доверенному лицу нашего имения? — затем она снова прикрикнула: — Руслан! Боже мой, где же он в такое время… Некоторое время мы стояли в ожидании, но вскоре послышались шаги. Из-за большого пространства я не сразу поняла, откуда должен был появиться «Руслан», но вскоре из выхода позади бабушки появился тот, кого она так искала. По наряду сразу можно было сказать — он конюший. Однако меня зацепил весь образ этого человека: высокий рост, широкая, атлетического сложения спина, по сравнению с которыми бедра казались тонкими, и весьма большая, но узковатая стопа; мощная шея с хорошо проглядывающим кадыком, лицо сердцевидной формы с почти тонкими губами, средней толщины носом, у которого совсем не сразу можно было заметить небольшую горбинку, и близко посаженными, словно янтарными, глазами, которые под густыми вздымающимися как крылья орла бровями, казалось, принадлежали не человеку, а волку; явно непослушные, но густые коротковатые темно-каштановые, почти черные волосы… Право, мне казалось, что темная внешность — это залог успеха моего отца. Но теперь передо мной стоял более мужественный и, откровенно говоря, красивый человек, чем Энтони Бриджертон! — Вы звали меня, Ваше Степенство? «А голос!», — пролетело в моей голове. Не знаю, что в тот момент было на моем лице, но казалось, что оно выглядело так, словно его вытянули на максимум. — «Какой же у него бас!». — Руслан, ну вот и ты! Ко мне приехали мои дорогие дочь и — смотри же! — внучка… Руслан посмотрел на меня так, что меня слегка бросило в дрожь. И нет, это было не от того, что его взгляд выражал какую-то недоброжелательность; наоборот, эти янтарно-карие глаза словно смотрели прямо в душу. Видели тебя насквозь… — Ваша Милость?.. Мне не сразу пришло в голову, что столь тонкой интонацией он пытался выведать либо у меня, либо у бабушки мое имя. Однако, судя по тому, что смотрел Руслан исключительно на меня, следовало ответить мне. — Анна, — мой голос показался мне незнакомым: с хрипотцой, неловкостью. Боже, что это такое?! — Приятно познакомиться, леди Анна, — он поклонился, но казалось, что даже в такой позе он был выше меня. — Её Степенство много рассказывала о Вас. — Ты всегда был красноречив, Руслан, — бабушка встала слегка поодаль, но почти между нами. — Ну же, скажи, что она прекрасна? Его губы дрогнули в легкой ухмылке. — Ваше Степенство, разве смею я сказать что-то, что могло бы не соответствовать ожиданиям и реальности? То, как он ускользнул от прямого ответа, меня не совсем удовлетворило. Несмотря на мою цель быть как можно более милой и располагающей, я вдруг сделалась по-напускному серьезной, сдержанной и холодной: — Быть может, ты встречать более красивых девушек? Он снова посмотрел на меня — не без изумления, поскольку я заговорила на чистом, хотя и в моих устах не шибко усовершенствованном, русском языке — и уже не просто как на фигуру, а прямо мне в лицо. — Что Вы, Ваша Милость. Я полагаю, каждая девушка заслуживает звания красивой. — Бесспорно, каждая уникальная. И каждая иметь свои черты, для описания которых в русском языке найтись достаточно слов. — Может, Вы подскажите, ради моего же спасения, как лучше мне Вас охарактеризовать? «Он что-то между разумным мужчиной и явным нахалом», — подумалось мне прежде, чем я вполне уверенно ответила ему: — Полагаю, тебе надо дать время для этого сложного задания. — Анна, не будь столь категорична, — и хотя в голосе бабушки сквозила явная ласка и забота вперемешку с гордостью за то, что внучка очень даже неплохо говорит на русском, я все равно чувствовала, что меня укоряют. — У вас ещё будет время познакомиться. А сейчас нам следует направиться в дом. Доброго дня, Руслан. Бабушка, не дождавшись поклона от Руслана, покинула конюшню. Я же застыла на месте, заметив, что мы с Русланом так и не отрывали взгляда друг от друга. Однако, подумав, что это может показаться ему наиболее странным, чем мое дерзкое поведение, я лишь кивнула и было развернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала: — Осмелюсь надеяться, что нам действительно ещё посчастливиться поговорить. Я обернулась к нему, но вместо того, чтобы услышать продолжение, увидела лишь улыбку и изучающий взгляд, которые скрылись моментально, едва он поклонился и тут же развернулся ко мне спиной, чтобы уйти. «На грани галантности и нахальства…», — это было последнее, о чем я подумала, когда мои ноги сами унесли меня подальше от места странного знакомства.
