Возьми сердце мое

      Не одну ночь за столько лет Юлию беспокоили разные тревожные сны. Являлись они ей, как почему-то было принято её подсознанием, примерно раза два в полгода, и оставляли неизгладимое впечатление на несколько месяцев вперед. И начинались эти сны одинаково: солнечный день, поцелуи любимого мужа, смех прекрасных детей, а иногда — улыбка отца, матери и брата, стоящих рядом. А потом все менялось — надвигались тучи, темные, как чернила, растекающиеся по бумаге; грудь словно придавливалась грузом разных эмоций, чувств и переживаний, либо испытываемых когда-то, либо проживающих свою жизнь в её душе до сих пор; слезы текли сами собой, будто глаза — это впадины в горном водопаде, а слезы и были теми самыми ручьями, выплесками, потоками несдерживаемой, вольной воды…       Находясь в России уже почти месяц, Юлия была рада, что ей ничего не приснилось в связи с тяжелым разговором с отцом. Но её постиг другой, не менее нелицеприятный случай: в ночь, наступившую спустя несколько дней после насыщенного бала в имении Каменских-Гагариных, ей приснилось, как она, сидя в объятиях мужа, поглаживала уже прилично выпячивающий живот и гадала, кто же родится — мальчик, девочка? Может, опять двойня? Нет, ведь медики прогнозировали одного ребятенка, и прогнозировали девочку по разным приметам.       Счастье разливалось по телу, а улыбка не сходила с лица до момента, пока дом — такой родной, знакомый, пахнущий лавандой и примесью жасмина с бергамотом — не погружался в ту же самую тьму, пока тело не обожгло холодом от резко пропавшего Энтони, и пока не приходило осознание, что живота под рукой больше не было. На глазах по белоснежной ткани домашнего туалета растекалось большое багровое пятно, в самом низу, а горло хрипело от непрекращающихся воплей. Слезы, слезы и ещё раз слезы…       Она проснулась под самый рассвет, вся в поту, нервно сжимавшая ткань, на которой спала. Лицо, как, впрочем, и всегда после таких кошмаров, было мокрым и от слез тоже, а губы двигались в немом крике, писке, поскольку никто понятия не имел, как тяжело было в, казалось бы, обычных снах вспоминать свое прошлое…

***

      — М-м-м, ла-ла, та-ла-ла-ла…       — Анна, я понимаю, что у тебя есть музыкальный слух, но в пении тебе лучше не пробовать себя.       Насмехающийся тон и завуалированный, но весьма бестактный тон Руслана вызвал у меня лишь смешок и последовавший за ним удар в темноту. Пришелся он как раз кстати, прямо в яблочко — хлопок, а затем шиканье Чернецова.       — Ауч. Это было подло.       — Будешь знать, как шутить надо мной.       Мы как раз шли из трактира, где не так часто, но все же собирались всей компанией. В этот вечер Григория потянуло на музыку, и потому он половину времени провел за стареньким фортепьяно в центре заведения. Молодые люди хлопали, улюлюкали, а порой даже выкрикивали слова поддержки, чем иногда его раздражали — на то указывали сходящиеся в хмуром жесте брови — но он продолжал играть, так красиво и плавно, что мне самой уже безумно хотелось отыскать скрипку и встать с ним рядом, издать те же самые прекрасные звуки, на которые были способны в ренессансе руки и музыкальные инструменты.       Последняя композиция, как впоследствии оказалось, являвшаяся полноценным сочинением самого Григория, так и играла в моей голове, потому я невольно напевала её себе под нос.       «Пока кое-кто не возжелал посмеяться», — буркнула я про себя, искоса посмотрев на невозмутимого и довольно веселого Руслана.       За это время мы действительно сблизились с ним. Дочь виконта и сын конюха. Виконтесса и конюх. Мне так не хотелось вспоминать о наших положениях в обществе, но все равно мысли уходили именно в это русло. И хотя я понимала, какая между нами пропасть, мне было абсолютно все равно на факт существования подобных различий. Рядом со мной шел мой верный друг, надежный товарищ и… импонирующий мне молодой человек?       Я уже видела в Руслане многие его черты. Сдержанность, но при этом резкие и порой механические движения, когда он волнуется или нервничает; сжимание или прикусывание губ, если его вдруг подловили или исправили; поправление волос в порыве неловкого смеха и сжимание живота от самого искреннего веселья; сморщенный нос и хмурые брови — недовольство, ухмылка и немного приоткрытые глаза — хитрость, ирония, а прямой взгляд и почти не ощущающееся дыхание — задумчивость, изучение. Он был мне понятен, хотя мы знакомы всего месяц. Он был мне ближе, чем мои лондонские приятели. Я хотела быть к нему ближе, чем к лондонским юношам…       Я не была уверена, что это могли быть за чувства, но смело могла утверждать, что Руслан для меня важен, и мое сердце я могу отдать ему. Иногда мне даже казалось, что он готов его принять, а взамен отдать свое, но столь осторожное его поведение, столь сдержанный нрав меня пугали, расстраивали и даже отталкивали. Потому, когда на меня надвигалась волна трепета и чувств, я старалась взять себя в руки; вспомнить, что я — его подруга, а он — мой ценный друг, которого я не хочу потерять.       Когда на горизонте показались знакомые очертания имения, в котором горело тусклым светом всего несколько окон, выходящих во внутренний двор, мне стало немного грустно: нам вновь предстояло разойтись и играть роль госпожи и слуги. В то же время я корила себя за эгоизм и детскость, от которой так стремилась избавиться, ведь нас связывало то общение, то по определенным правилам было запрещено…       Обычно мы с Русланом расходились в тени: он уходил в сторону домика для слуг, а я обходила дом, имея своей целью пройти через задний ход. И расходились мы молча, без прощаний. Взгляд, кивок, полуулыбка, и каждый шел своей дорогой.       В этот раз, однако, произошло иначе. В тот момент, когда я повернулась к нему, чтобы обменяться очередными легкими телодвижениями, Руслан подошел ко мне ближе.       — Как только окажешься в покоях, дай мне знать.       — Что? Как?       Он слегка призадумался.       — Сыграй на скрипке. — На ночь глядя! — моему удивлению не было предела, но лишь оно могло хоть как-то       перекрыть то смущение, что отражалось на моем лице от близости юноша. — Матушка мне такой выговор сделает. А бабушка…       — На часах нет и часу ночи. Сыграй самую короткую мелодию. Заодно услышу, как ты играешь, в действительности.       Более он ничего не стал объяснять: развернулся и быстрым шагом направился к домику. Несколько секунд я стояла в недоумении, но вскоре сама направилась по своему пути. Прошла, как и обычно, незамеченной, до самых покоев, где меня уже ожидал Берт, с которым у нас была договоренность — встречать меня у комнаты за примерно полчаса до часа сумерек.       Слуга тут же заметил меня, едва я оказалась на краю верхней ступеньки лестницы. Он выпрямился, до этого стоя в позе засыпающей лошади, затем поклонился — без единого слова, звука — и пропустил меня через приоткрытую дверь. Мы оба юркнули в комнату, где уже горели подготовленные канделябры.       — Берт, не мог бы ты меня оставить?       Слуга несколько раз моргнул, явно не совсем понимая мою просьбу.       — Но, мисс, Вас нужно подготовить ко сну…       — Я хочу сыграть на скрипке.       — На ночь глядя? — со слов Берта я невольно прыснула. — Мисс, Вы с ума сошли!       Мой взгляд был красноречивее всяких слов и просьб. Берт смотрел на меня долго, пронизывающе, словно мама пыталась отговорить дочь от очередной шалости, но, наконец, сдался. Вздохнув, слуга поклонился и скрылся за дверью, а я тут же подлетела к скрипке, аккуратно уложенной в специальный саквояж в углу комнаты. Руки в нетерпении пригладили инструмент, затем ловко устроились на «своих местах». А затем я вышла на балкон, глядя в непроглядную тьму, в которой лишь шелест листьев на деревьях выдавал хоть какую-то жизнь.       Три, два один. И заиграла мелодия. Нежная, тоскливая, изящная, по-своему особенная, напоминающая ребенка, постигнувшего горький опыт, полный неминуемого взросления. Это была моя композиция — коротенькая, совершенно не новая в рамках современного музыкального искусства, но моя. Моя отдушина, которую я ещё никому не давала слушать до сих пор.       Я опустила скрипку, почему-то надеясь тотчас же увидеть Руслана, но вокруг меня опять воцарились одиночество и тишина. Быть может, не услышал? Не успел подойти?       Минута за минутой шли, и мне казалось, что я стою в ожидании несколько часов. Надежда на встречу с ним уже угасла, когда послышались приглушенные вздохи и звуки не то ходьбы, не то движения по стене. Рядом свисающая лоза, которую ещё не успели ликвидировать слуги, зашелестела, и вскоре из-под перил, отграничивающих балкон от пустоты и высоты, появилась макушка темных волос.       Я пискнула, подбегая к перилам:       — Руслан, боже мой! Боже правый!       Конюх крепко уцепился за деревянные перила, взмыл ввысь и, устроив ноги так, чтобы он мог почти что присесть и закрепиться между перилами, Руслан улыбнулся — довольный, как кот, который выпил молока.       — Ждали меня, госпожа?       — Ждала, но не так!       Он посмеялся, но тут же прикусил губу. Я же нахмурилась, понимая, что он чуть было не «сообщил» о нашем абсурдном приключении всем остальным.       Между нами повисло молчание. Я понятия не имела, зачем Руслан так сделал, и, более, того, переживала, что он вдруг упадет вниз. Он же преспокойно наблюдал за мной, сидя в совершенно неудобной позе, удерживая равновесие.       — Красивая композиция, — вдруг произнес он. — Ты прекрасно владеешь скрипкой.       — Я рада, что ты оценил. Ведь то было моей собственной работой.       Его глаза расширились в искреннем удивлении. Я же в ответ усмехнулась — как бы смущенно, но чувствуя прилив некоторой уверенности.       — Я и такое могу.       — Я и не спорю. Просто… Очень красиво, Анна. Звучит как отдушина.       Сердце екнуло, когда он это сказал. Казалось, что Чернецов читает мои мысли либо видит меня насквозь, ведь это было действительно так…       В какой-то момент Руслан зашевелился; одной рукой он удерживал равновесие, почти обхватив ею всей по оси перилу, а другой начал что-то искать в кармане брюк. Ждать долго не пришлось — молодой человек поднял к лицу небольшую коробочку — скромную, деревянную — а затем протянул уже мне.       — Возьми, Анна.       Без лишних слов я подошла к нему и взяла в руки коробочку. От неё ещё пахло свежестью древесины, и это почему-то стало у меня резко, тотчас ассоциироваться именно с Русланом. Пока он в ожидании смотрел то на меня, то на коробочку, я стояла, не решаясь её открыть. Но, наконец, мои пальцы сдвинули крышку, которая скрывала небольшую, сделанную из такого же материала фигурку. Свет падал так удачно, что я смогла сразу разглядеть приятные девичьи черты — овальное личико, аккуратно вырезанные носик, губы и глазки, тоненькая шея, волнистые волосы, платьице…       В голове промелькнула догадка.       — Руслан, это ты… мою фигурку сделал?       Он кивнул — коротко, по-своему смущенно. А я улыбнулась, чувствуя, как грудь горит от наплыва теплых, приятных чувств. Чем дольше я смотрела на фигурку — самую обычную, деревянную, сделанную рукой более или менее новичка в данном ремесле — тем больше я видела в ней что-то по-настоящему бесценное и при этом драгоценное. Как будто это был хрусталь от самого талантливого человека в мире.       Казалось бы, фигурка. Но это была моя фигурка. Я такая, которой меня видел Руслан.       — Я надеюсь, тебе она нравится.       Несколько секунд я смотрела на него, не говоря ни слова. Но затем, ловко уложив фигурку обратно в коробочку и сжав предмет в кулаке, я примкнула к юноше и обвила его шею руками. Лишь на секунду задумалась, что он может упасть от такого натиска, но тут же успокоилась — Руслан слегка приподнялся, оставаясь ногами на поверхности пола, и одной рукой крепко обхватив меня за талию. В этот момент для меня весь мир перевернулся либо вообще перестал существовать. Сердце стало биться ровно, но мне казалось, что я слышу его стук: тук. тук. тук. Я не ощущала ни дуновения ветерка, ни света, еле-еле доходящего до нас из комнаты. Только объятия Руслана, только его дыхание на шее — такое же ровное, как биение моего сердца.       Я даже не заметила, как на глаза выступили слезы.       — Спасибо тебе, — прошептала я, не отрываясь от него. — Мне очень нравится. Я очень тебе благодарна за такой подарок.       Руслан издал тихий смешок, но он был настолько мягкий, даже ласковый, что это заставило меня расслабиться ещё больше. Но этому моменту не суждено было длиться дольше предначертанного: в конце концов, брюнет начал меня аккуратно отстранять от себя — не сам отстраняться, а позволяя мне отойти — и пытаться поудобнее уцепиться за перила. И вот, мы стояли друг напротив друга, почему-то не решаясь обменяться хоть коротким взглядом.       — Что ж, думаю, тебе пора уже ложиться.       Я хотела было буркнуть «Не говори со мной, как с ребенком», но не решилась этого сделать. Не пожелала портить между нами момент и атмосферу. Лишь кивнула, улыбнувшись, и получила улыбку в ответ.       — Спокойной ночи, Анна.       — И тебе приятных снов, Руслан.       Я развернулась и направилась в комнату — медленно, плавно, еле сдерживаясь, чтобы не обернуться. На долю секунды повернулась, чтобы закрыть за собой дверцы и шторы. Ткань скрыла меня от балкона в тот момент, когда голова Руслана скрылась из виду — он начал спускаться тогда, когда я скрылась из-под его взора.

***

      Недели шли одна за другой. Ничего особенного, кроме редких выходов в свет и обучения, не происходило. После той ночи, когда я сыграла свою мелодию, я стала под вечер выходить на балкон и играть, будто бы это стало моей традицией. И в глубине души я почему-то знала, что Руслан слышит меня, слышит мою игру. Верила, знала.       Был один из самых грустных дней — день отъезда дяди Ильи. Матушка и бабушка решили устроить в честь этого прощальный ужин, на котором появился и дядя Вячеслав. Мирная, семейная атмосфера способствовала улучшению настроения у всех, и это меня, безусловно, радовало.       Ещё через неделю, после того, как дядя Илья отплыл вместе со своей командой, нам пришли письма, в которых нашлись от отца. Как обычно, одно из писем было посвящено всей семье, а второе адресовалось исключительно маме.       За обедом матушка зачитала нам общее письмо:

«Дорогие мои супруга, дочь, сваты, Пишу вам — от лица своего и лица сына — прямиком из столицы Франции. Встретили нас здесь знакомая нам семья — Локвуды, что проживали в совсем недалеком прошлом в соседнем лондонском квартале. Они хорошо обустроились в государстве, потому сейчас мы, можно сказать, живем в самых лучших условиях, которые можно было себе представить. К сожалению, одно мероприятие сменялось другим, и по этой причине я не смог долгое время сесть за стол, взять в руки перо и написать вам письмо. И, конечно же, мне доподлинно известно, сколько оно будет до вас доходить в случае долгожданного написания… Но, все же, если оно пришло, значит все было не зря! К сожалению, вынужден сообщить, что мы задержимся во Франции ещё минимум на два месяца. Дела идут медленно, но тому служит совершенно невозмутимый и неторопливый нрав французов, которые, однако, нам с Ноэлем не всегда приходятся по душе. Мне удалось наладить контакт лишь с тремя светскими значимыми лицами во французском обществе, а что до остальных — мистер Локвуд пообещал помочь разобраться с этим побыстрее. Признаться честно, мы безумно скучаем по каждому из вас, и с каждым днем все сильнее мечтаем о встрече. Быть может, как только мы разберемся со всеми делами в Париже, то направимся прямиком в Россию, чтобы провести время вместе, наверстывая упущенное, а уже потом отправиться домой. Надеюсь, вы все здоровы и невредимы, и жду ответного письма от вас. Искренне ваш, Энтони Бриджертон»

      Свое письмо мама передала служанке, чтобы та отнесла его к ней в покои. С уст бабушки сошел легких вздох, похожий на мечтательные издыхания:       — Ах! Вот она, настоящая любовь. Отцовская, мужская… Не думала, что мой зять будет столь сентиментальным, чтобы писать такие письма.       — Это лишь скупая часть, — проговорила я, широко улыбаясь. — Поверьте мне, бабушка, вся искренность и чувственность отца содержится в письмах, которые он пишет именно матушке.       Мама в свою очередь лишь медленно покачала головой. Разговор на этом бы и завершился, если бы с уст бабушки не сошла довольно специфичная фраза:       — Я так полагаю, что подобные письма вскоре будут приходить не столько матушке, сколько тебе, Анна.       — Прошу прощения?       Взгляд Валерии Константиновны был прямым и уверенным. Казалось, словно бы она смотрит на слепого котенка в переносном смысле этого слова, который не может и не хочет видеть то, что происходит вокруг. Именно так на меня иногда смотрел Ноэль, когда нас предавали наши, вроде бы как, добрые друзья; смотрела матушка, когда я совершала достаточно необдуманные поступки, игнорируя голос разума; смотрел папа, когда я велась на ухаживания юношей, в голове которых был лишь знойный ветер…       — Мама, давайте не об этом, — поспешила вмешаться мама. Жаль только, что на бабушку это не подействовало.       — Юлия, у нас назрело потенциальное замужество!       Не знаю, как я смогла в этот момент не поперхнуться отпиваемым из чашки чаем, но возглас бабушки меня настолько поразил, что отсутствие эмоций тут было гораздо более абсурдным, чем их избыток.       — Ч-что?       — Анна, мы все видели, какое внимание тебе уделил молодой князь Пресняков. И хотя история вокруг их семейства в некоторой степени мутная, не стоит отрицать, что они являют собой одну из лучших кандидатур на мужчину твоего сердца…       — Бабушка, о какой свадьбе вообще речь? Мы всего лишь потанцевали.       — Два раза, Анна. Два раза! Подряд! Это нонсенс в рамках светского этикета.       — Но в этом и правда ничего такого нет…       Но мои слова никак не отрезвляли бабушку. Ещё около получаса она судачила о том, что мы с Александром теперь потенциальная пара в Петербурге, и что хотелось бы встретиться с ними вновь. Когда разговор, казалось бы, свелся к нулю, а мы начали покидать столовую, к нам забежала Елена, которая, видимо, бежала к нам на всех скоростях мира. В её руках подрагивал конверт.       — Ваше Степенство, было упущено одно письмо. Посыльный заметил его в своем саквояже и поспешил вернуться, чтобы отдать…       Бабушка ловко раскрыла конверт, выудила письмо и стала пробегаться по нему глазами. Через долю секунды взгляд её стал ярче фонаря в темном дворе, а губы расплылись в такой улыбке, что было скорее не по себе, чем радостно от такой её смены настроения. Женщина дернула подбородком, как бы приподнимая голову, и почти что торжественно проговорила:       — Елена, к завтрашнему дню подготовьте мне, а также моим дочери и внучке экипаж. Нас приглашают к без двадцати двум часа дня на обед в поместье князей Пресняковых!       В этот момент в моей голове пролетела лишь одна мысль: «Боже милостивый, это ты так издеваешься надо мной?».

***

      И снова ночь, накрывшая дом пеленой сна и спокойствия. В имении Каменских, как обычно, не спали лишь слуги, бывало Анна, а чаще не смыкала глаз до поздних часов Юлия — то от дурных мыслей, то от время от времени проявляющихся кошмаров. Сейчас же она вновь и вновь перечитывала письмо своего возлюбленного: строчка за строчкой, слово за словом пробуждали в ней все те же яркие и искренние чувства к виконту, которыми она пропитывалась постепенно во время их знакомства, общения, сближения…

«… Быть может, я покажусь тебе излишне сентиментальным, но только ты смогла разглядеть во мне эту черту, и только тебе дозволено видеть меня таким чувственным. Юлия, ни одна ночь не проходит без мысли о тебе; ни одно рабочее дело не продвигается успешно без представления твоего лица, твоих ласковых губ, твоих светлых глаз. Как же мне хотелось бы заключить тебя в объятия, вдохнуть аромат твоих волос, поцеловать крепко, страстно, как в былые дни!.. Получив твое письмо с полмесяца назад, я не находил себе покоя. Сколько же ты боли пережила, сколько мыслей в твоей голове — таких мрачных, печальных, отчаянных. И именно в этот момент мы порознь, мы далеко друг от друга настолько, что даже письма получаем с ощутимой задержкой. Прошу тебя лишь об одном — ни в чем себя не кори, не обвиняй. Жизнь все расставила по своим местам, и показала тебе, чего ты действительно заслужила. Ты счастливая жена, мать, дочь. Ты — виконтесса, былая купеческая дочь, которая добилась много за свою жизнь собственным трудом, а не «с руки супруга». Ты — сильная, волевая, впредь мудрая женщина, которая прошла такой Ад, который мало какой женщине мог бы присниться… Не подумай, что я жалею. Что все мои слова направлены на то, чтобы исцелить твою душу сладостными речами. Мне дозволено говорить лишь то, что есть на самом деле. Я знаю, даже лучше прочих, что ты справишься со всем, и могу лишь сказать, что я рядом с тобой — в действительности или на листе бумаги, во сне или в мираже. Я твой, мои сердце, тело и душа твои, мои мысли посвящены тебе, моя сущность принадлежит тебе. Мы — одно целое, и пусть это будет главным фундаментом твоего душевного спокойствия. Сейчас же отложи это письмо, закрой глаза и просто поддайся волне воспоминаний о нашей любви. Я прикоснусь к тебе так, что ты действительно это почувствуешь. Твой всецело, Энтони»

      Она действительно, перечитывая письмо, закрывала глаза и окуналась в свою прошлую жизнь. Вот она бежит по холодной каменной дороге босыми ногами, чувствуя, как икры сводит от постоянного бега, а живот скручивает от голода; вот она сидит за столом с Бриджертонами и обменивается не то кокетливыми фразами, не то колкостями с молодым виконтом; вот рука Энтони, ведущая её в их первом танце; а вот их первый страстный поцелуй, который, по всем правилам, был между ними запрещен…       Энтони прошел с ней все эти года нога в ногу, бок о бок, крепка держа за руку и не позволяя пасть ниц перед трудностями судьбы. Именно он пробуждал в ней ту самую Юлию Каменскую, которая однажды сбежала из своей родной страны от, как она сама прекрасно понимала, жестокой участи нелюбимой и нелюбящей жены графа. Он пробуждал в ней энергию, вдохновение, радость к жизни в те моменты, когда жизнь её опустошала, изматывала, быть может, наказаниями за содеянное ранее, быть может, препятствиями, которые должны были её чему-то научить. Она знала, что Энтони любил её такой, какая она есть, в любой ситуации. Даже встреться они в другой жизни, он бы все равно её полюбил, потому что они оба создали нечто новое, они оба повлияли друг на друга так, что вместо Каменской и Бриджертона появились новые, усовершенствованные личности, которые впредь стали единым целым.       Юлия уже не могла сдерживать слез, потому что сейчас ей как никогда не хватало его. Ей не хватало касаний, объятий и поцелуев Энтони, его голоса — такого мягкого, плавного, убаюкивающего. Она никогда бы не подумала, что, находясь от него так далеко, потеряет всякое душевное равновесие. А ведь потеряла, и с каждым днем ей все труднее обрести его вновь без своей половинки, без своей опоры и поддержки…       Особенно сильно её ранила общая с Энтони утрата, их общая, единая боль. То она забывалась, оставляя супругов в счастливом неведении, то появлялась как гром среди ясного неба. Почему эти мысли, воспоминания должны были прийти именно в родном доме? Неужели это уже настолько не её дом, настолько отталкивающее её гнездо, что единственно правильным выходом было бы уйти прочь?       В этот момент в голове всплыло лицо, которое Юлия вспоминала крайне редко и в самую последнюю очередь. Лицо, которое раньше вызывало лишь дрожь в теле и холод на кончиках пальцев и ног. Вызывало боль в бедре, куда она была ранена столько лет назад, и боль в сердце от осознания, что вместе с победой она одновременно и проиграла, потеряв свою семью, собственного отца.       Его имя прошлось по её губам неприятно, но не так горько, как раньше. Злость сменилась на презрение, а презрение — на холодное безразличие. И осознав это сейчас, она вдруг поняла, что ей необходимо было сделать.       Кое-как Юлия уснула, а на утро тут же позвала к себе слугу.       — Да, Ваша Милость?       Помолчав немного, обдумывая при этом свое решение, виконтесса спокойно произнесла: — Тебе необходимо будет отыскать одного человека. Увы, мне неизвестно, что сейчас с ним, где он сейчас находится. И за это время ни одного слова не пролетело о нем. Потому придется приложить усилия, чтобы вычислить его местонахождение.       — Конечно, Ваша Милость. Кого требуется отыскать?       Миг принятия окончательного решения. А затем спокойный, даже слишком, ответ:       — Николай Базаров.