Замершее существование

      Суббота проходит долго. Мать возвращается в прежнее состояние. То, что её нужно самому кормить, я привык, но то, что она даже не могла трусы в туалете снять, злит. Я говорю ей сесть и стянуть их, но она садится и не делает этого, говорит, что не может, и всё повторяет: «Лёвонька! Лёвонька!», будто издевается надо мной, прибавляя работы, хотя вполне может справиться сама. Всё это её состояние – будто какая-то шутка надо мной, цель которой заставить меня быть с ней сутки напролёт, забрать у меня всё свободное время и свести существование к заботе о ней и только о ней.       В такие моменты я больше всего желаю, чтобы она умерла: сама выпрыгнула из окна, отравилась таблетками, утопилась в ванной или захлебнулась. Но, когда я возвращаюсь, она по-прежнему жива. Лежит с газетой на диване под трёп телевизора и не реагирует на меня. Хочется её оставить: пусть продолжает лежать, читать свою газету и слушать телевизор. Я не буду её кормить, умывать, трогать. Пусть покроется пролежнями и сгниёт заживо. Наверное, тогда она умрёт и оставит меня.       От нервов трясутся руки. Я пережимаю их, успокаиваю себя, глубоко дышу – и ничего из этого мне не помогает. Думаю, что не надо её кормить, если захочет, сама попросится. Но я знаю, ничего она просить не будет. Если не отводить её в туалет утром и вечером, она напрудит в кровать. Если не поднимать её и не заставлять держать своё тело, она будет валиться на пол. Если не заставлять её делать хоть что-то, она этому разучится. Если ещё не разучилась.       Пересиливаю себя и иду за ней. Поднимаю и тащу на кухню, потому что она не стоит. Но сидеть может. Голову не держит – она падает вперёд. Даже оливье не замечает. Сам быстро ем и кормлю её, проталкивая вилку в рот. Жевать она ещё в состоянии.       В ванной сам её раздеваю и усаживаю. Поливаю из лейки. Сейчас даже не говорит и не тянет руки, не требует искупаться. Если она и завтра будет в таком состоянии, то мы, правда, останемся с Ваней наедине. В таком состоянии она будто в отключке. В сознании, но будто без него.       Не скажу, что это вызывает меньше проблем. Это вызывает совсем другие проблемы.

***

      Сначала думаю, что просыпаюсь от будильника, но вскоре понимаю, что мелодия другая. Беру телефон, а там светится четыре буквы. «Ваня». Я принимаю звонок:       — Алло? — говорю, а голос сам еле разбираю.       — Лев? Привет. Ты спишь ещё?       — Да, — тру глаза, боли не чувствую.       — Просто уже час пятнадцать, а мы на час договаривались, вот я и решил позвонить, вдруг случилось что.       Я смотрю на телефон. Шестнадцать минут второго. Как Ваня и сказал. Я проспал.       — Извини, — говорю и перекидываю ноги на пол. — Я сейчас, — резко поднимаюсь и сажусь обратно – голова кружится, — я через тридцать минут буду… подождёшь?       Как же так? Проспал, заставил его ждать.       — М-м, слушай, давай так: я куплю продукты, а ты проснись, умойся, чая выпей. Что нужно купить?       Его предложение выбивает из колеи.       — Это… — Я не могу начать. — Может, я всё-таки подойду?.. Тогда тебе ещё ждать придётся…       — Ты не беспокойся. У меня есть деньги – не зря же работаю, не думаю, что ты там на тыщ пятнадцать собирался что-то покупать. Что-то по мелочёвке? Если ты о деньгах беспокоишься, потом отдашь. Мне это не к спеху. Говори, что надо.       Не понимаю, почему он такой…       Зачем ему это?       Я накрываю глаза ладонью, дышу и прихожу в себя.       — Говядина, — говорю, — пару свёкол, если маленькие, можно побольше взять, лук – одного достаточно, капусту, — напрягаю мозги, — белую, что там ещё?       — Ты борщ хотел приготовить?       — Да. Но думаю, что уже не хочу…       — Да не, давай, я помогу, ещё картошка нужна, у вас есть?       — Нет.       — Уксус? Томатная паста?       — Нет, этого не надо.       — Хорошо, тогда я повторю? — Ваня повторяет. — О, ещё морковь. Нужна?       — Да, давай.       — Сметану брать?       О таких тонкостях я даже не думал.       — Да, можно.       — О’кей. Больше ничего не надо? Что-то, что к борщу не относится? Могу взять.       — Можно… наверное, мороженое. Пломбир белый.       — Да, конечно. Теперь это я, может, буду через минут тридцать. Ты не спеши, хорошо? Проснись, ну и себя в порядок приведи.       — Хорошо. Спасибо.       Ваня отключается. Я падаю набок. Нужно привести себя в порядок.       Будить ли мать? Я ничего не успею с ней сделать за это время. Кормить её нечем – ничего не осталось. Думал, приготовлю и покормлю. Нет, я даже не думал, как я буду с ней сегодня – тогда, когда придёт Ваня. Я, действительно, рассчитывал быть с ним весь этот день.       Наверное, ничего страшного, если мать не проснётся. Разбужу вечером. Накормлю, умою, после того как Ваня уйдёт.       Суп решил приготовить. С чего я вообще это взял? Просто питаться одной гречкой и рисом по утрам уже надоело. Кажется, так я прислушался к тому, что говорил Ваня – получать удовольствие хотя бы от еды. Если больше не от чего.       Я поднимаюсь. Подставляю руку к её лицу. Дышит.       Сегодня она тоже жива.       Иду умываться и приводить себя в порядок.       Примерно через полчаса Ваня опять звонит:       — А какая у тебя квартира?       Я даже этого не сказал. Говорю. Звонит домофон. Не отключаясь, я открываю ему.       — Всё успел? — спрашивает, слышу, как пиликает дверь.       — Самый минимум, — отвечаю.       — Уже хорошо, а какой этаж?       — Шестой.       — Лифт где-то на небесах, — говорит он и смеётся. — Я тут ещё кое-что взял, надеюсь, ты не против. Если что, можно оставить на следующий раз, я не настаиваю.       — А что ты взял?       — Секрет. — Я знаю, Ваня улыбается. Светло и ярко.       — Отключаться не будешь? — спрашиваю.       — Не хочу, мне нравится твой голос, по утрам он вообще по-другому звучит. То есть, уже день, но не суть, ты понял.       Я понял.       Лифт приходит. Ваня заходит внутрь, нажимает на кнопку. Всё это сопровождается звуками, которые позволяют определить его действия.       — Я скучал, — говорит.       — Я… — и не понимаю, скучал ли я тоже – было ли у меня на это время? Сжимаю зубы. — Извини, — выдыхаю.       И слышу, как Ваня выдыхает тоже. Никому бы такого не захотелось услышать.       — Я не заставляю тебя скучать по мне, — говорит. — Тем более мы всего день не виделись. Наверное, за это время особо и не соскучишься, да и можешь ли ты… В плане, твоя мать – ей же не стало лучше, да? На неё всё внимание уходит.       Я слышу, как лифт остановился, говорит: «Шестой этаж».       Я подхожу к двери и поворачиваю замок. Открываю дверь вместе с Ваней, через коридор он смотрит на меня, поднимает руку, а потом шёпотом говорит в телефон: «Я рад тебя видеть».       — Я тоже, — говорю обычным голосом и отключаюсь.       Ваня идёт ко мне. У него в руке два пакета. Одного бы хватило. Что он такого взял?       — Привет, — говорит, когда подходит.       — Привет, — говорю и пропускаю внутрь.       Он заходит, ставит пакеты на пол и снимает кроссовки. Я предлагаю ему тапочки, хотя сам их не одеваю. Беру пакеты и иду на кухню. Ваня за мной.       — Твоя мама ещё спит? — вполголоса.       — Да, но ты можешь говорить как обычно, она не услышит.       Пакеты ставлю на стол.       Он её заметил, потому что двери, которая отделяла бы комнату от коридора, нет. Он видел её скомканное тело и торчащую чёрную солому из-под одеяла.       В одном пакете то, что просил я, и брикет мороженого.       — Ты купил килограмм? — спрашиваю и достаю его.       — Ага, мало мороженого не бывает.       — Да стаканчика хватило бы…       Ваня молчит, потом закрывает лицо руками, как тогда, будто собирается чихнуть.       — Блин, я не подумал, — говорит он, — ты сказал пломбир, и я подумал, чего мелочиться? Блин, извини. Можешь не отдавать за него деньги.       — Да нет, я же сам… не сказал. Запутал. Я отдам. Немного позже.       Ваня кивает.       Во втором пакете фарш, булочки, какие-то соусы, сыр, помидоры и салат.       — Помнишь, я тебе про бургеры говорил? — Ваня подходит близко ко мне и слегка подталкивает плечом. — Подумал, что мы и сами можем забацать. Если сегодня не получится, можно отложить до следующего раза.       И вот опять, он делает то, о чём его не просят. Какой от этого прок? Могли бы просто потом сходить, необязательно было тратиться и тащить всё сюда.       — Не хочешь? — спрашивает.       — Я… не понимаю, — говорю.       — Чего?       — Вот этого всего, — киваю на пакет. — Почему ты так поступаешь?       Ваня отходит от меня.       — Имеешь в виду, что… что чересчур на тебя наседаю? Это не к месту? Извини… я просто подумал, ну, что это нормально, что так можно. — Я не это имел в виду.       Ваня прикладывает пальцы к щеке, смотрит в сторону.       — Я… не об этом, — говорю. — Мне приятно, что ты это делаешь… но я не понимаю зачем.       Ваня убирает руки, смотрит на меня.       — Потому что мы… встречаемся? — отвечает. — Это же нормально хотеть что-то сделать для того, кто тебе небезразличен. Даже если бы мы не встречались, я бы всё равно захотел что-то сделать для тебя. Как-то помочь, порадовать тебя, сделать приятно. Я бы хотел, чтобы ты был счастлив, насколько это возможно. Поэтому я хочу в это вложиться. Разве ты не помогаешь своей матери поэтому?       Вопрос скользкий.       Нет, я не делаю это ради неё. Я даже не делаю это ради себя. Я уже давно не понимаю, почему забочусь о ней. Так я никого не могу осчастливить: ни себя, ни её. Её, кажется, уже ничего и никогда не осчастливит, а для меня это всё – лишнее бремя. Не могу же я ему сказать, как мечтаю проснуться с трупом и скинуть все цепи? Это будет слишком.       — Это сложно, — говорю. — И всё не так просто, как хотелось бы. Не думаю, что дело в счастье, — у меня напрягается лицо, — дело в том, чтобы… хотя бы выжить.       Ваня выжидает. Сводит руки, мнёт пальцы. Потом говорит:       — Я, наверное, не совсем понимаю, в какой ситуации вы находитесь. Жаль, если всё так. Но, даже если не она, то ты точно заслуживаешь счастья. Ты можешь его получить, и поэтому я постараюсь тебе это дать.       И это объясняется лишь тем, что мы встречаемся?       Я этого не понимаю, но говорю: «Спасибо». Лучше остановиться.       Мы разбираем пакеты, решаем, что и как будем делать. Мороженое сразу отправляется в морозилку, сметана – в холодильник. Фарш кладём в тарелку и ставим на солнце, овощи – в раковину. Говядину – в микроволновку на пару минут. Соусы, сыр и булочки остаются на столе. Для разделки достаю ножи и доски. Ваня предлагает поделить мясо пополам и вместе нарезать его – наверное, так будет быстрее. Я ещё ни с кем не готовил.       Пока я жду, когда мясо немного отогреется, Ваня моет свеклу, морковь, картошку, помидоры, салат и складывает их в дуршлаг. Я достаю большую кастрюлю и ставлю на плиту. Микроволновка звенит, Ваня заканчивает с овощами. Делим мясо пополам и нарезаем.       — А какие куски должны быть? — спрашивает.       Я показываю, он кивает. Нарезанное сразу скидываем в кастрюлю. После того, как заканчиваем, заливаем холодной водой и ставим на огонь. Теперь надо ждать, когда проварится. Зажарку рано делать.       — А что теперь? — спрашивает Ваня.       — Можно в ванне прибраться. Пойдёт?       — Хозяин – барин! Блин, твоя мама… — Ваня прикладывает руку к губам.       — Ничего. Она навряд ли услышала.       Мы идём в ванную. Содержимое корзины вываливаю в стиральную машину. Понимаю, что самому тоже стоит переодеться. Ваня спрашивает, что он может сделать. Я предлагаю ему убрать в тазик всё, что будет мешать протирать. Он понимает.       Я переодеваюсь. Мать спит. Захватываю ещё несколько вещей, в которых был на этой неделе, и всё закидываю в стиралку. Засыпаю порошок и наливаю кондиционер. Ставлю режим, отжим, температуру – уйдёт почти два часа. Ваня всё собрал. Мы выставляем таз в коридор. Из-под раковины я достаю резиновые перчатки – пару ему, пару себе. Заливаю саноксом ванную и раковину. В туалете – унитаз. Потом я достаю губки.       — Так, нужно просто намыть?       — Да. Я займусь ванной, потому что её натереть надо, ты можешь заняться раковиной и туалетом. Пойдёт?       — Ага. — Ваня кивает и принимается.       — Мой всё, — говорю, — и кран, и края.       — Полностью, короче?       — Да. И не смывай сразу, надо немного подержать.       Ванная всегда забирает много сил, потому что нужно протереть это корыто от и до. С виду – совсем немного, но, когда занимаешься этим тщательно, времени уходит много. В этом плане туалет и раковина много не занимают. Поэтому Ваня быстро справляется, потом подключается ко мне – намыливает краны и лейку.       — У тебя всё такое чистое, — говорит, — я так у себя ничего не мою. Я пыль протираю и пол мою. Мне казалось, этого достаточно. Но сейчас мне даже как-то стыдно – ничего не делаю. У тебя даже жёлтых полос нет на унитазе. Ты пользуешься какой-то магией?       — Нет, — отвечаю. — Надо проверить, не подтекает ли у тебя. Если да, то устранить эту проблему, а потом залить… я могу дать тебе средство, его совсем немного надо. Потом, — я тру ванную, — просто поддерживать чистоту.       — Да ты эксперт, — говорит он. — Вот что значит, держать дом на своих плечах.       Да, вот что это значит. Только я этого не хотел.       Вместе мы управляемся быстрее. Ваня немного вспотел, я тоже. Говорю, что пока это можно оставить. Он может пойти на кухню, закрыть окно и включить кондиционер. Ваня отказывается, говорит, что легко простывает. Я решаю пока что помыть пол. На кухне Ваня поднимает стулья, чтобы они не мешали. Сам перебегает с места на место, чтобы не мешать. Озорливо улыбается. Смотрит на меня и улыбается.       Я никогда не думал, что могу у кого-то вызвать улыбку, кроме матери. Да и её улыбка – это какая-то фальшивка. Я не думаю, что она настоящая. Почему она это делает, не знаю. Но улыбается она не от счастья и радости.       Когда я заканчиваю с полами, мы всё смываем и протираем. Всё блестит и сверкает. Но я не считаю, что оно того стоит. Я бы хотел, как Ваня, обо всём этом не думать, и позволить всему заржаветь. Из тазика мы расставляем всё по местам, Ваня запомнил, что и где стояло. Тряпки я промываю. В комнате ставлю сушилку и развешиваю их там.       С Ваней возвращаемся на кухню. Чистим овощи, готовим зажарку. Снимаем пену с бульона. Я достаю сковородку и подсолнечное масло. И дальше всё по рецепту.       — Твоя мама так долго спит, — говорит Ваня. — Она просыпается?       — Сама – очень редко. Я даже не помню, когда это было в последний раз. Мне кажется, — я мешаю овощи, — она будет спать, пока не умрёт, если я её не подниму.       — Жесть… не представляю, как это вообще возможно. Есть же всякие дела, которые надо делать. Есть же то, что ей нравится делать, почему бы не делать хотя бы это? Ради этого вставать?       — Мне в больнице говорили, что у неё такое состояние, при котором всё это не имеет значения. Вот ты радуешься, например, тому, что готовишь кофе, тебе это нравится, ты этим… увлечён, а когда ты в таком состоянии – для тебя это не имеет значения. Какое там кофе? Тебе бы с кровати хотя бы встать. И то, если получится. Здесь не до кофе. Даже не до того, чтобы поесть. Просто вот так.       — Жуть какая. Наверное, это очень тяжело.       Уже не поймёшь, как это для матери. Тяжело или легко. Она просто пребывает в этом. И всё. Не уверен, что она задумывается о тяжело и легко.       — А как её зовут? Ты мне, кажется, не говорил.       — Маргарита.       — Маргарита… Львовна, получается?       — Да.       — Всё равно это так странно, что у вас Львы три поколения подряд. Звучит так абсурдно, будто твоя мама намеренно искала мужчину с именем Лев.       — Может быть. Я её об этом не спрашивал.       — Если так, то зачем ей это надо было? Хотела создать династию Львов? Ещё страннее, — Ваня задумывается об этом.       Я скидываю нарезанную капусту и картошку в бульон.       Зачем ей это надо было? Наверное, так получилось случайно. Повезло наткнуться на Льва. Так же как и Ване, повезло наткнуться на меня. Повезло ли?       Я смотрю на него, он сидит, прижавшись к спинке стула и оттянув футболку. Обмахивается рукой, прикрыв глаза. Будто чувствует мой взгляд и открывает их.       — Что-то не так? — спрашивает.       — Тебя устраивает, что всё… вот так?       — Так – это как? — Он наклоняет голову. Завитки колышатся. Немного отросли с нашего знакомства.       — Вот так… что я столько с матерью вожусь, что мы видимся только в метро, что я… не скучаю по тебе.       — Да как… знаешь, иногда и этого достаточно. Тем более в метро мы каждый день видимся. Может, мне бы хотелось немного больше проводить с тобой времени, но я понимаю твою ситуацию. Я же не могу сказать, чтобы ты бросил свою маму. Мне кажется, я вполне в состоянии подстроиться под тебя. Если не смогу, я скажу об этом. Не буду на себя давить. Тем более сегодня – мы проводим день вместе и даже не в метро, круто же? — Он широко улыбается. — Мне приятно, что я могу узнать тебя поближе, узнать, как ты живёшь за пределами метро, что делаешь и как… Мне это нравится. Мне… этого достаточно.       — А если не будет достаточно?       — Тогда что-нибудь придумаем. Не верю, что есть такие ситуации, в которых мы бы не смогли договориться.       Он оптимистичен. Чуть ли не до крайности.       Или это я слишком пессимистичен?       Вываливаю зажарку в суп. Мешаю. И не могу перестать думать. От этого начинает болеть голова, начиная с шеи. Я прикладываю руку и разминаю её. Не помогает.       Накрываю кастрюлю крышкой и мою сковороду. Когда заканчиваю, сажусь к Ване.       — Устал? — спрашивает он.       — Да. Есть хочу.       — Поешь сейчас или… — Он смотрит на окно, где на подоконнике стоит фарш. — Сможешь подождать? Я бы по-быстрому приготовил. Там вообще почти готовить не надо. Я уже дома делал, даже тридцати минут не надо.       Мне интересно, как он готовит.       — Подожду.       Ваня встаёт, берёт фарш.       — Тебе помочь? — спрашиваю.       — Сиди, отдыхай. Только скажи, где у тебя что стоит, и я справлюсь.       Называю всё, что ему нужно. Он достаёт это и принимается готовить. Сначала ставит сковороду, даёт ей просохнуть. В это время солит и перчит фарш, потом перемешивает. Добавляет масло на сковороду и лепит котлеты – готовые тут же выкладывает. Потом берёт булочки и разрезает их. Прожаренные котлеты с положенным ранее сыром откладывает и поджаривает хлеб. Мама тоже поджаривала его для бутербродов…       Ваня делает всё легко и быстро, что полчаса проходят незаметно. А мне всё это напоминает то время, когда мать ещё могла готовить и готовила, а я наблюдал за ней. Она говорила, что за такое шоу мне нужно будет заплатить – помочь помыть посуду. И я всегда мыл – это не было для меня наказанием.       Ваня нарезает овощи, складывает бургер, добавляет соусы и подаёт на стол. Получилось шесть крупных штук.       — Можно есть, — говорит он и моет руки.       Мы едим. Получилось действительно вкусно. Я ем с аппетитом, не замечаю, как проталкиваю в себя две штуки.       Ваня смеётся.       — Ты бы жевал иногда, а то так и подавиться недолго!       Я всегда так ем, будто еда может от меня убежать.       — Я специально побольше приготовил, угости потом маму, надеюсь, она не против такого.       — Мне кажется, она вообще не против чего, — понимаю, что звучу коряво. — То есть ей без разницы, что есть.       — Иногда это хорошо – можно что угодно давать, и человек это съест, но так же… это печально, будто у человека нет своего вкуса, своих предпочтений. Мне кажется, так быть не должно. Лучше, когда ты можешь сказать, что тебе не нравится, или хотя бы что тебе нравится. Это, наверное, о многом говорит. Как думаешь? — Ваня пододвигает стул ко мне, трогает коленом моё колено и смотрит сосредоточенно.       — Я… наверное, ничего. Я сам как мать. Уже давно не испытывал радость от еды. Ем, чтобы не умереть с голоду. Но сегодня… — Я смотрю на Ваню, его лицо близко. — Мне, правда, понравилось. И кофе твоё мне нравится.       — Значит, что-то ты да чувствуешь. — Ваня прижимается к моему плечу. — Я рад. Правда, рад. Что для тебя это что-то значит. Не просто так. А ещё говорят, что еда сближает, и есть в компании приятнее, чем одному.       Я не согласен, если это компания матери. Но если это компания Ваня – поднимаю обе руки.       — Вознаградишь меня? — спрашивает.       Я обещал ему два поцелуя.       Наклоняюсь к нему и целую в губы.