Замершее существование

      Мы сидим ещё немного, прежде чем мать начинает стенать. Если бы могла, она бы подошла к двери и шаркала ногтями как кошка. Но она этого не может. Поэтому только повышает свой сухой голос. Расставаться с Ваней не хочется, кажется, он испытывает то же самое, но с пониманием смотрит на меня, говоря: «Всё в порядке».       Если бы всё было в порядке…       Перетаскиваю мать на кухню. Она просит мороженое. Я отрезаю кусок и ставлю ненадолго в микроволновку. Ваня смотрит, подняв брови. Я кидаю взгляд на мать, и это служит достаточным объяснением.       После звонка ставлю тарелку перед матерью и даю ей ложку. Жду, будто она сможет сделать всё сама. Но она не может. Поэтому я снова кормлю её на глазах у Вани.       Вот это я ощущаю, как неловко. «Стрёмно» и стыдно.       Мать, кажется, ест с аппетитом, растягивает улыбку из своих покоцанных губ и говорит, что вкусно. Я выполняю свою задачу. Работаю как автомат. Автомат, который, кажется, выходит из строя. Почему-то я так подумал о себе. Наверное, потому что в последнее время забота о ней даётся тяжелее, чем когда бы то ни было. Потому что в моей жизни появился Ваня и я хотел бы быть с ним, тратить время на него, а не на неё. Она… просто мешает. Мельтешит как мошка, которую не получается прибить.       Я замечаю, что сильно сжимаю ложку. Пытаюсь расслабить пальцы, но не получается. Когда я докармливаю её, она рассыпается в благодарностях, хочет ухватить за руку. Я вовремя встаю и ставлю тарелки в раковину. Вздыхаю. Смотрю на Ваню, он смотрит на меня, а потом на часы.       Похоже, ему пора, но он… почему-то не хочет уходить. Из-за меня? Опять из-за меня?       — Ваня, тебе пора? — спрашиваю.       Он опускает плечи, смотрит устало и улыбается так же.       — Немного, я бы хотел остаться. — Он путается пальцами в своих завитках. — Так… — и смотрит на меня, исподлобья.       Хочет что-то донести, не говоря слов, но я не понимаю.       Ваня встаёт, подходит ко мне, и мы вместе выходим. Закрываем дверь кухни.       — Я волнуюсь, что твоя мама опять начнёт, — шепчет мне на ухо, взявшись за ворот футболки.       — Я управлюсь с ней, — говорю.       — В этом-то я не сомневаюсь. — Он отпускает меня. — Просто волнуюсь.       Хочу сказать, что волноваться не о чём, но это не так.       Ваня берёт меня за руки. Жмёт пальцами, тянет к себе, а потом направляет ко мне. Качается.       — И уходить я не хочу, — выдавливает он. — Блин, ну почему всё так? — Он запрокидывает голову.       — Мы… увидимся завтра?       — Увидимся, — говорит Ваня и смотрит на меня. Уверенно. — Надеюсь, за это время ничего не случится.       Я киваю.       Нехотя Ваня отпускает и отходит к порогу. Натягивает кеды. А потом стоит перед дверью. Я не решаюсь подойти к нему.       В последнее время стало сложно не только следить за матерью… Вся жизнь стала сложнее. Появились вещи, о которых я никогда не задумывался: о том, что чувствую, что чувствуют другие, о том, что есть такое, о чём можно было бы спросить, о том, что я… кажется, я вообще ни о чём не задумывался, а теперь приходится думать обо всём и сразу. Будто только этому научился. В этом плане я завидую Ване – он всё это умел и до меня. Это он дал мне все эти мысли и чувства. Это он учит меня. А что делаю я? Я, как мать, представляю одну большую проблему, с которой Ваня пытается справиться.       — Я… пойду? — говорит он.       Я поднимаю голову. Смотрю на него. Цепляюсь за него, как за меня цепляется мать.       Я не хочу тянуть его на дно, за собой, туда, куда меня привела мать. Но и оставлять его не хочу.       Сжимаю зубы, стискиваю кулаки. Потом кладу руку на лицо и протираю его.       — Извини, — выдыхаю. — Тебе… со мной… — говорить снова трудно. — Как тебе… вообще со мной?       Ваня не думает и секунды:       — С тобой мне хорошо. — Он улыбается, мягко, приглушённо, но всё равно ярко. — Несмотря на всё это, — он понимает, — мне хорошо.       И больше ничего не добавляет. Это ответ на мой вопрос, и я должен принять его. Это же Ванины слова – он бы не стал врать. Не стал бы? Он всегда говорит, что думает, и делает то, что хочет. Такой он. Мне нужно не забывать об этом.       Я подхожу к нему и обнимаю. Прижимаюсь к нему, вдавливаюсь своей щекой в его. Он обнимает в ответ. Так стоим минуту-полторы, я отпускаю только потому, что не хочу его задерживать.       — Пока, до завтра, — от его слов становится тепло.       Он поворачивает замок.       — До завтра, — говорю и отпускаю его.       Он выходит, а я смотрю за ним, как он отходит, но оглядывается, смеётся и машет мне рукой. Я тоже машу. Потом он скрывается. Я закрываю дверь.       Теперь я один. Один с ней. Но всё по порядку.       Возвращаюсь на кухню, мою тарелки, расставляю. Спрашиваю, будет ли мать ещё что. У нас осталась пицца и пара роллов. Мать отказывается. Роллы складываю в один контейнер, другие выкидываю. Пиццу складываю в одну тарелку, коробки ставлю у мусорки. Убираю в холодильник. Думаю, что завтра этим можно позавтракать. Неделю это лежать в холодильнике не сможет. Спрашиваю, как мать смотрит на такой завтрак, она кивает, но говорит, что в животе у неё тяжесть. Я её перекормил. Или мороженое было лишним. Обычно она не говорит, что чего-то хочет. Может быть, она хотела вклиниться в нашу компанию? Хотела поговорить с Ваней? Раз уж предоставился такой шанс, поговорить с кем-то ещё, кроме меня? Наверное, в этом Ваня был прав, ей надо говорить и, вроде бы, она это может. Только не угадаешь, когда она действительно может, а когда сил у неё нет. Сегодня, например, не было сил, чтобы есть самой. Можно ли рассматривать это как критерий? Или надо отталкиваться от чего-то другого?       Я отвожу её к дивану. Она увеличивает громкость телевизора и берёт газету. Погружается в неё. Я убираю бельё с сушилки. Раскладываю по полкам. В основном – свою одежду, мать же почти ничего не носит, кроме своих трёх халатов с белыми цветами и журавлями. Или это аисты? Никогда не интересовался.       Ставлю доску и утюг. Глажу свои рубашки. У матери халаты, у меня – они. Какая-то стабильность у неё и у меня.       В десять мы ложимся спать. Мать прячется под одеяло, я выключаю свет. Подхожу к дивану и заваливаюсь на спину. Сегодня я устал не так сильно. Вижу, как мать переворачивается набок, лицом ко мне. Отворачиваюсь от неё.       Она кладёт руку на моё плечо.       — Как же ты на него похож, — говорит, гладит и прощупывает – слабо давит своими холодными пальцами.       — Прекрати, — пытаюсь скинуть её. — Мне вставать завтра рано, хочу выспаться.       — Но, правда, так похож, — продолжает и снова трогает.       Я скатываюсь на край дивана. Это не помогает.       — И на папу похож, одно лицо.       Это она про деда. Тоже иногда говорит про него. Я видел его фотографии с бабкой, и на него я совсем не похож, но ей кажется иначе. Память её подводит.       Несмотря на жару, я подтягиваю одеяло. Накрываю одну сторону, чтобы спрятаться от матери. Но это не помогает. Стараюсь игнорировать её присутствие. Усталость в этом помогает.

***

      Просыпаюсь мокрый с больной головой. Выпиваю таблетку. Моюсь под прохладным душем. Легчает. Упражнения не делаю – на них не хватает. Бужу мать и начинаю сборы. Она обнимает и не отпускает. Цепляется как осьминог, будто на руках у неё присоски, и отцепить её почему-то сложнее. Будто у неё откуда-то взялись силы. Приходится их тоже прикладывать. И это раздражает. Когда она ведёт себя как труп намного проще.       — Лёвонька, — на кухне говорит она, — а когда к нам Ванечка придёт?       — Не знаю, — мою тарелки. — Как сможет, так и придёт. — Составляю на раковине.       — Он такой хороший мальчик, вы с ним на работе познакомились?       — Нет, — говорю и вытираю руки.       — А где?       — А какая тебе разница? — смотрю на неё, а она смотрит на меня. Так, похоже, и смотрела, сидела, пока я мыл посуду. — В метро познакомились.       — Надо же, как необычно. — Она складывает вместе руки. — Пусть приходит ещё, он такой хороший.       Видимо, это всё, что её интересует.       Иду с ней в комнату. Она держится за меня – обнимает за талию, прикладывает голову к моему плечу и так лежит. Когда это делает Ваня, мне приятнее.       От её близости становится ещё жарче, я покрываюсь пóтом. Дышать становится труднее, будто воздух принимает консистенцию желе. Голова идёт кругом. Я промаргиваюсь. Хочу опустить мать на диван, но вместо этого она обвивается вокруг меня. Как удав. И снова пытается поцеловать в щёку. Я отталкиваю её. Она не держится на ногах и валится на диван.       Вид нисколько не виноватый, только непонимающий.       — Лёвонька, — тянет она.       — Мне надо идти, — говорю, а сам выбегаю.       Уже на улице понимаю, что оставил дома телефон. За ним не возвращаюсь, потому что ноги тащат в метро.       Это ничего не значит. Она просто бесится. Нашла себе какую-то причину. Или это такой показатель, что ей становится лучше? Я… хочу, чтобы ей стало лучше, но не так. На станцию прибегаю. Жду Ваню. Дышу, привожу себя в порядок. Волосы уже лезут в глаза. Убираю их набок. Дышу. Жарко и душно.       Я забыл, что дома есть кондиционер. Как вернусь, надо будет включить его. Счёт за электричество будет капать, но это лучше, чем просыпаться в таком состоянии. Я тру виски. На уме мать. Её приставания. Ваня сказал, что она со мной заигрывает. От кого, но от неё я такого не ожидал. Она никогда себя так не вела. И с чем это может быть связано, я не представляю. Ничего же не поменялось: ни в моём отношении, ни в её состоянии.       Пропускаю поезд.       Не понимаю, с чем этот её загон может быть связан.       Пытаюсь ещё что-то надумать об этом, но никаких мыслей больше не приходит. Так и стою, прижав руку к лицу, пока не появляется Ваня. Он отдаёт мне термос.       — Пока что горячий, — говорит, — завтра я холодный сделаю. На такие объёмы я ещё не пробовал готовить, надеюсь, всё получится как надо.       — Спасибо, — по привычке наливаю себе и немного успокаиваюсь. — Мать… — говорю не задумавшись.       Ваня сразу понимает.       — Лезла к тебе? — Он серьёзен.       — Немного. Опять хотела поцеловать.       — Жесть… Что с ней такое? Она, правда, раньше так не делала?       — Нет, — говорю и глотаю кофе. — Сам не понимаю, что это значит.       — Загадка. — Ваня прикладывает пальцы к подбородку.       Сегодня он одел ободок. Лоб открыт. Уши тоже. Серёжки поблёскивают. Интересно его таким видеть. Он замечает, что я смотрю на его лоб.       — Нормально? — спрашивает.       Ещё на нём майка с динамичным рисунком, шорты и кеды. Он одет так, чтобы не чувствовать себя зажатым и поджаренным. Я смотрю на свою рубашку. Мне и одевать другого нечего. Надо как-нибудь закупиться, но на это тоже надо потратить время воскресенья. Есть футболки, но они все застираны, вид непрезентабельный.       — Ты же всегда рубашки надеваешь? — спрашивает Ваня. — И все в клетку, — говорит, — я слушал одного чувака несколько лет назад, настроение располагало, и вот у него в песне было: «Не запирайся в рубашку в клетку», типа клетка – это как клетка у птиц. Прикольно, да?       Наверное, прикольно.       Я жму плечами, потом говорю:       — Тебе идёт, — смотрю на его голову, чтобы он понял.       Вообще я не помню моментов, чтобы Ване что-то не шло.       Приходит поезд, мы садимся и продолжаем смотреть «Клинок», Ваня говорит, что немного осталось. Время за просмотром проходит незаметно, я не думаю о матери.       На работе времени думать тоже нет.       Дома бурчит телевизор, мать сидит с газетой. Утром я её не давал, значит, она встала сама и взяла. То есть ходить она уже может. Или это был минутный порыв? У неё ничего не спрашиваю, переодеваюсь, пока она меня не замечает, потом подбираю телефон и смотрю батарею. Надо зарядить. Подключаю, а потом с пакетом иду на кухню, всё раскладываю. И через шуршание я разбираю шлёпание шагов. Мать появляется в коридоре. Её стопы липнут к линолеуму. Она проходит на кухню с газетой в руках и садится.       — Тяжёлые новости, — говорит она. — Столько всего творится, оказывается, ты знал?       — Нет, — отвечаю и ставлю тарелку в микроволновку.       А Ваня, скорее всего, знает. Он сидит в интернете, много чего читает, я знаю, что это так, он же сам говорил, что постоянно там сидит… А я не сидел даже тогда, когда один ездил на работу. На это тоже нужны были силы. До этого надо было додуматься. Хотя и до новостей голова была забита состоянием матери. Ещё бы волноваться о мировых проблемах… Единственное, что я видел, как растут цены. Это то, что меня непосредственно касалось. Остальное – нет.       Ставлю тарелку перед матерью и ложу вилку, она откладывает на край стола газету и берёт прибор. Ест потихоньку, но ест. Какое-то продвижение. Которое может загнуться так же, как и всё остальное до этого.       Едим в тишине. Меня это устраивает. Хорошо, когда не надо тратить на неё время и кормить. Тем более, когда она ест сама, она может остановиться и не давиться – не переедать. И не ныть. После ужина я отвожу её в туалет, потом в ванную. Она сидит, а я мою её волосы. Шампунь сильно пенится, на пальцах её чёрные волосы. Когда прошу лейку, она её даёт. Сама держит и откидывает голову. Её волосы распрямляются и закрывают тощую спину, прячут несколько выползающих позвонков. Я наношу бальзам, потом беру губку. От пальцев рук и до пальцев ног мою её, она держит руки на весу, когда я прошу. Когда заканчиваю и встаю за полотенцем, она выбирается из ванной. Прижимается ко мне со спины. Мокрая и голая. Жмётся тем, что осталось от груди, и костями.       — Отойди, — говорю ей.       — Лёвонька, — говорит. — Ох, Лёвонька, мне так… плохо.       Это что-то новое.       — Жарко, или что? — спрашиваю и разворачиваюсь.       Она приклеивается спереди. За плечи я отлепляю её от себя.       — Нет, просто плохо… Я думаю о нём, и мне так его не хватает, — опять об отце.       Я принимаюсь её вытирать. Она пытается за меня ухватиться.       — Прекрати, — одёргиваю её. — Стой смирно. Не капай… — закрываю рот.       — Не капать водой?       — На нервы. На нервы, — повторяю для понимания. — Ты же знаешь, я устаю, у меня нет на это времени.       Я тру её волосы. Они закручиваются и торчат в разные стороны. Я откладываю полотенце и говорю ей поднять руки. Беру халат и накидываю сверху. В отверстия она продевает голову и руки. Беру фен и сушу волосы. Она стоит и ёрзает. Тянет ко мне руки, я опускаю их по одной. Хочу ударить. Чтобы не лезла. Она не может так делать. Только Ваня… только Ване я могу такое позволить. Когда заканчиваю, говорю, что она свободна. Сворачиваю фен, вешаю на дверь полотенце. На кухне расставляю тарелки, термос заранее убираю в сумку.       Вспоминаю про кондиционер, закрываю везде окна и включаю его. Настраиваю оптимальную температуру, чтобы нас не продуло. Утром результат будет ощутимее.       Футболка неприятно липнет к телу там, где прижималась мать.       Она просто бесится.

***

      История перед сном повторяется. Она гладит и трогает меня, я дёргаю рукой, чтобы скинуть её. Это не помогает. Доводит до исступления. Она не слушает, ноет и просится быть рядом. Я вздыхаю, дёргаюсь, еле держусь на краю дивана. Потом, когда она снова трогает и говорит про отца, я вскакиваю, выдёргиваю своё одеяло и стелю его на полу. Жёстко, но это лучше, чем спать с ней.       Не вовремя вспоминаю, что когда-то, давным-давно, в моей голове ещё была мысль купить раскладушку. Я думал об этом, когда только съехал к ней, когда обнаружил, что, кроме дивана, в комнате ничего нет и первое время нам придётся спать вместе – на полу я спать не хотел. И дело было не в неприязни к грязи, просто не хотелось жертвовать своим комфортом, даже если это означало спать с матерью. Мы только лежали в одном месте, больше ничего не было. А почему я так и не купил её? Забыл. Мысли о матери полностью заняли голову, выпихнув буквально всё. Первое время я даже забывал помыться сам, сходить в туалет, не обращал внимание на головную боль и всё терпел. И теперь я понимаю, что терпел слишком долго. Вот во что это вылилось.       Я заворачиваюсь в половину одеяла. Вспоминаю про подушку, хочу забрать её, но мать сдвинулась на край и заняла её, свесила свою руку и хотела опять достать меня. Я забираю её подушку, отодвигаюсь от дивана ближе к стенке и снова закутываюсь. Становится прохладнее. Температура падает. Кондиционер работает. Я снова вздыхаю и зажмуриваю глаза, подтягиваю ноги к животу. Брови напрягаются.       Утром всё повторяется: и жар, и головная боль, хотя кондиционер работал исправно и жарко в комнате не было. Это связано с чем-то другим. Это раздражает. Даже если я прикладываю усилия, что-то исправляю, это ни на что не влияет. Когда глотаю таблетку, она застревает в горле. Я пытаюсь проглотить, но она не лезет. Тогда пытаюсь вытолкнуть её – кашляю. После третьей попытки она вылетает. Я вытираю губы. Отламываю себе ещё и иду запивать водой. Уже не помню, когда последний раз запивал.       Мне нужна передышка. Я провожу ладонью по лицу. Мокрое. Мне нужно в душ, нужно привести себя в порядок, а потом привести в порядок мать. Этим и занимаюсь. То, что она лезет, снова удлиняет процесс. Я только и делаю, что говорю ей прекратить и не лезть. Она, кажется, не слышит, то за руку обнимет, то попытается своими пальцами пролезть между моими, и выглядит так, будто всё в порядке. Она держится за меня и не собирается отпускать, из-за этого её приходится отпихивать, и с каждым разом всё сильнее и сильнее. Мне уже начинает казаться, что я не сдержусь. Сильно пихну её и она упадёт. Ударится обо что-то. Это будет плохо. Поэтому я концентрируюсь на этом. Трачу ещё время и нервы, чтобы не навредить ей в таком состоянии. И это раздражает сильнее.       Я что, делаю недостаточно? Вкладываюсь мало? Она этого не понимает? Она хоть знает, что именно из-за неё у меня ничего нет?       — Хватит! — чуть ли не ору. — Ты достала. Сколько можно?       А у неё такой припуганный вид, будто это я к ней лез.       — Не трогай меня, — говорю строго. — Мне это неприятно.       — Лёвонька, я же ничего… я же ничего такого не делаю. Дай маме немного потрогать себя. Я же ничего такого…       — Нет! — рявкаю. — Как ты не понимаешь? Это ненормально. Так не должно быть. Я вообще кто для тебя?       — Как кто? — жмётся она. — Лёвонка – ты мой сыночек, роднулечка моя. Кровинушка.       — Вот именно. Поэтому не лезь.       — Так я же это всё любя… ты чего? Я не делаю ничего плохого.       Как об стену горох.       — Забили, — говорю и хватаю сумку.       Вспоминаю про телефон. Захожу в комнату, беру его и ложу в карман. А мать так и стоит. Неприкаянная. Будто я облил её холодной водой на морозе, и ей только и остаётся что стоять и мёрзнуть, промерзать изнутри. Перед выходом кидаю на неё взгляд и раздражение только усиливается. Хлопаю дверью.       На платформе каждые три секунды вздыхаю. Руки скрещены, потому что боюсь сделать широкое движение и ударить Ваню. Кажется, сейчас со мной это может случиться. Этого я не хочу. Не хочу на Ваню выливать всё это. Не хочу впутывать его в свои проблемы. Пусть это уже случилось, но я могу держать от него подальше всё то, что происходит сейчас. Так и сделаю.       Ваня приходит до появления поезда, отдаёт термос.       — Попробуй, — говорит, — я сам попробовал, вроде ничего вышло. Если тебе захочется добавить туда сахара, ты скажи, я буду добавлять. Интересно и так, и так.       Наливаю себе уже в поезде. Пробую. Холодный. И вкус другой. Не такой концентрированный. И цвет бледный.       — Молоко? — спрашиваю.       — О, ты понял, — улыбается он, — как тебе? Могу побольше добавлять, или меньше. Или вообще не добавлять.       — Мне нравится… и так, и так, — и горячий, и холодный – оба приятны.       — Тогда буду экспериментировать, — довольно говорит он. — Как твоя мама сегодня?       Поезд шипит.       — Лучше, — говорю, — перестала лезть. Сама ест.       — Ого, это прогресс, — Ваня радуется так, будто это произошло с ним. Он, действительно, подключается к чужим проблемам. Разве… для него это не проблема?       Я закручиваю термос и убираю его в сумку.       — А тебе… — начинаю. — Не тяжело?       — А что – не тяжело?       — Не тяжело включаться в чужие проблемы? Тебе с этого ничего не будет. Наверное, даже станет хуже.       — А-а, ты об этом, — Ваня прижимается к спинке, я смотрю на него, — тяжело, наверное? Не знаю. Я так привык и по-другому не могу. От того, что я включаюсь, я могу что-то сделать для человека. Или попытаться. Это может его порадовать, если поможет, вообще шик, но я обычно на большой результат не надеюсь. Просто… это же нормально – помогать другим? Так должно быть. Помогать и ничего не ждать в ответ. Если что-то дадут – круто, если нет – ладно, я сделал это для спокойствия своей души. Вот как-то так.       — Понятно, — говорю и понимаю, что лучше ничего Ване не говорить. Он будет слишком волноваться. Не хочу этого. Мне его присутствие и так помогает, не стоит взваливать на него ещё больше.       В отличие от меня, он может жить в спокойствии, и я хочу, чтобы так продолжалось.       Прижимаю свою ногу к его, кладу между ними сумку, а под неё прячу руку. Ваня протягивает свою. Переплетает пальцы. Мы продолжаем смотреть «Клинок».