ты—мой наркотик.

— как же ты меня уже достал, — выдыхая, наконец произносит Достоевский, опускаясь на какой-то стул. руки Гоголя он резко отпускает, и они буквально падают на пол, словно безжизненные конечности. что ж, теперь никакого физического контакта между ними нет. значит, вполне логично, что его могут принять за галлюцинацию. ну, Фёдору это только на руку. на самом деле, он сам не знал причину, по которой терпит это. причину, по которой приходит в этот притон, и сидит с этим ебучим наркоманом. и вряд-ли узнает. это - за гранью понимания. он делает это просто "потому что." это не забота или что-то в этом роде. просто нравится осознание того факта, что от него зависит чья-то жизнь. Достоевский усмехается собственной мысли и вновь переводит взгляд на Николая, что вновь начал дрожать. черт, ещё один припадок. умрёт ведь такими темпами. Николай уже не был похож на того человека, с которым Фёдор так любил сидеть по вечерам. с ним нормально не поговорить даже. даже не в состоянии банально говорить.. уже и на человека перерстал быть похож. это ведь позор. Достоевский не сможет больше узнать в этом "теле", что сейчас бьётся в относительно лёгких судорогах своего товарища. Николай сейчас был похож на что-то очень жалкое и беспомощное. ну, так оно и было. ситуация усугубилась, когда он решил попросить помощи.. Фёдор уже собирался покинуть это помещение, оставив светловолосого умирать, но его внимание привлекло нечто похожее на просьбу, мольбу о помощи от Николая. видимо, он опять принялся за своё. понял же, что его хотят оставить. в этот раз, навсегда. решил таким образом привлечь внимание, или очередной припадок? судя по всему, всё вместе. очередная доза вызывала галлюцинацию. ну, и то самое спасение олицетворял лишь Достоевский. всё как обычно. времена меняются, только это остаётся неизменным. даже в галлюцинациях он занимает роль некого бога. Федор выдыхает и делает шаг назад, разворачиваясь. резко выдергивая руку, он смотрит на того сверху вниз с явным презрением. да, ему мерзко. да, его это раздражает. но это "помоги", что выдавил из себя Гоголь дрожащим голосом и правда было прекрасно. оно одновременно пугало и привлекало. такое запретное, но такое правильное. помочь.. но как? что может сделать он сейчас? не особо много. но, может обеспечить лучшую смерть своему бывшему товарищу. он спасёт, избавит от страданий. и ещё, исполнит, кажется, самую заветную мечту. невероятно гадкая ухмылка, что явно не предвещает ничего хорошего расползается по лицу темноволосого, и он тихо смеётся. конечно, он поможет бедному мальчику. —что-что? помочь? конечно, детка, я помогу, — тон был не менее омерзительным. даже наоборот, ещё более отвратным, чем ухмылка, или, например, руки, что были сложены в замок за спиной. или его взгляд. тот самый взгляд. эти глаза можно было сравнить лишь с аметистами. и то, эти драгоценные камни и половины ощущений, что вызывают эти глаза передать не смогут. да, Достоевский силён. как морально, так и физически. но существует лишь одна вещь в этом чертовом мире, что в разы сильнее. эта пара глаз. можно без устали повторять, настолько они красивы. но, увы, смертельны. столько людей гибло от этого взгляда.. неужели, существует человек, что может посадить на колени и заставить вымаливать грехи лишь одним взглядом? да, существует. сам Бог в лице Фёдора. Фёдор следит за каждым действием Гоголя. за тем, как тот пытается унять максимально жалкое желание сбежать.  за тем, как тот падает на колени, не смея поднимать глаз на "Бога." вот так и работает психология. вызовешь резкие чувства у человека - он придёт в сознание на некоторое время. все до безумия просто. он специально тянул это сладкое "детка" делая шаг вперёд. он знал, какой эффект это вызовет. и правда, всё подействовало так, как нужно. животный страх скользнул в некогда стеклянных глазах светловолосого. ну, а затем сменился на то же мутное "стекло." сначала эта ситуация откровенно забавляла Достоевского. перед ним на коленях, в максимально жалком виде сидит гоголь. его Гоголь, его мальчик, что когда-то был невероятно горд и весел сейчас просит помощи. кому же такое не понравится? возвышаться, указывать, даже владеть и контролировать. это понравится любому. особенно, когда такие привилегии даются той персоной, что раньше была абсолютно непокорна. только вот, большая сила - это большие разочарования. как же Фёдор был расстроен, что даже сейчас, даже в такой ситуации, когда Николая, казалось бы, поставили на колени и чуть ли не  принудили начать что-то чувствовать - он прекращал думать вообще. в ту же секунду минутная тепота сменяется на резкий холод. глаза сверкают чем-то невероятно холодным и злым. как так вышло? вроде, Бог, но почему внутри Бога сидит настоящий Дьявол? или этот дьявол сейчас просится на волю. что ж. время пришло. он не сдерживает тихий, лёгкий смех, нет. в этом нет смысла. ведь, они оба понимают, что этот, казалось, весьма добродушный смех на самом деле скрывает тот факт, что вызван он был из-за смехотворности этой ситуации. и они оба знали, что этот смех осядет в лёгких Николая и останется там навсегда, до самой смерти. и это будет отнюдь не приятно. Достоевский нагибается и, прожигая взглядом тело напротив, вновь мягко ведёт рукой по чужой щеке. затем, проводит по невероятной красоты волосам. ну, а потом, пальцы останавливаются на подбородке, вынуждая его приподнять. — раздевайся, я соизволю очистить твоё тело и помочь тебе, — нет, до этого руки Фёдора уже бывали на теле Гоголя, но.. вряд-ли слово "очистить" означает что-то хорошее. до этого, в сексе с другими, Достоевский проявлял свою личность садиста, но это не было так ярко выраженно, как будет выраженно сейчас. тогда он мог удовлетворить себя лишь парой-тройкой собственнических укусов. а сейчас.. того ждало явно что-то страшнее, — надеюсь, хотя бы сейчас все твои мысли будут заняты лишь мной, а не новой дозой. и да, запомни этот наш разговор, как нечто приятное, Гоголь. — тут Фёдор решил потешить своё самолюбие. решил ещё раз доказать, что знает. знает вообще обо всем. и даже о том, как руки Николая предательски дрожат, выдавая его состояние полностью. буквально обнажая его перед всеми. к сожалению, лишь в одном смысле. оставляя короткий, сухой поцелуй за ухом, заправляя белую прядь волос, Достоевский отстраняется, с явным упоением и некой жадностью наблюдая, как с худого тела соскальзывает ткань. да, его определенно нужно присвоить. покрыть всё тело укусами. да блять, чего скрывать. Достоевский не без радости вырезал бы на его чёртовых запястьях свое имя. ведь, он не собирается делиться. ни за что. — ты - мой. твоя грешная душа была моей ещё до твоего сотворения. и уж поверь, своей собственностью я никогда не делюсь, — последняя фраза была произнесена шепотом. и это невероятно пугало. напор и так был чересчур велик, так ещё и непривычный для Фёдора шепот.. он явно зол. и именно сейчас, Святой отец стал искусителем.