Бег

Дин всегда сражался так, будто этот день был последним. Он мог давиться отчаянием, желать пропустить удар или же выпустить оружие из своих рук — но сам подбирался, готовый к прыжку, наклонялся всем телом, группировался, опускал подбородок и смотрел внимательно исподлобья, ловя каждое движение. Непоколебимо стирал кровь, двигался, как машина для убийств, обманывал, завлекал, наносил удар в самый неожиданный момент — а сам дышал адреналином, дышал дракой, выверенными, вытренированными движениями, титанически спокойный — и ухмыляющийся, всегда ухмыляющийся. Дин хотел умереть молодым. Но он разогнался, и только потом осознал что тормоза неисправны, и уже не важно, что кричат с трибун, Дин ураганом несётся дальше — выдерживает, сносит всё абсолютно, смеётся врагу в лицо, посылает все высшие силы далеко и надолго, опьянённый коктейлем Молотова, разъедающим изнутри. И как бы сильно не хотелось опустить руки, сдаться, упасть замертво, как бы сильно не тянуло упасть от усталости без чувств — он двигается, как заведённая игрушка, пока не пробъёт час, пока механизм не остановится. А Сэм возьмёт эту игрушку в руки, но не заведёт и не пустит сразу же безжалостно в ход, покрасит, починит, оставит поцелуй на слишком часто заляпанных кровью модельных губах, сожмёт слишком часто увитые венами и мускулами руки, влюбится в слишком часто протыкаемое ниткой да иголкой тело вновь. И Дин ему это позволит, прикрываясь пеленой снисходительности, а сам будет незаметно покрываться мурашками и, смертельно опасный, урчать, а потом коротко взъерошит волосы и пустится в бег вновь. На этот раз умиротворённый, потому что спину прикрывает невидимый щит, а брат в любой момент может взвалить его, раненного, себе на плечи, и добить очередную мерзкую тварь за него.