Изгоняя тьму

«Сквозь циничность и года Взгляни на небо и заметь там меня.»

Каждый равный интервал времени маленький камушек на полсекунды отскакивал от земли, с тонким звуком ударяясь обратно об мокрый асфальт. Задумчивые не выспавшиеся глаза казались загипнотизированными, и их взор был обращён только на этот маленький природный предмет, который так жалко продолжал биться о землю. Ни шум машин, ни людей, ни что не могло вывести Аманэ из мыслей. Лишь только он и эти тихие постукивания существовали в его забитой голове. Когда кончик ботинка промахивается, так и не задев камень, то Аманэ возвращается в реальность. Огненные радужки по привычке бегают в поисках чего-нибудь ещё интересного. Небо висело серое. Неинтересное. Дома точно такие же. Неинтересные. И всё, чем Аманэ только что занимался всю дорогу от школы до дома, по сути, казалось ему бессмысленным занятием. Он на мгновение замирает, когда слышит за спиной чёткие ускоренные шаги. Аманэ Юги всегда мог их отличить, и заранее знал их обладателя.

Бам.

Весьма грубый толчок в спину, и тёплые руки обволокли чужую шею, слегка придушив. — Аманэ!

Бам.

Глаза всё-таки увидели краски. — О-ой! Цукаса… На своё слегка осуждающее обращение к брату Аманэ слышит лишь звонкий смех. Опять такой же звонкий и вблизи режущий уши. Вызывающий улыбку. — Почему без меня домой идёшь?! Нечестно ведь! Цукаса не думает слезать с Аманэ, лишь усиливая хватку и пачкая подошвой чужую штанину. Тот тихо пискнул, увидев на себе грязь. — Цукаса, ты меня испачкал! Слезь! — строже произнёс мальчик, пытаясь самим уже отлепить от себя назойливого близнеца. — Бу-бу!.. Подумаешь, задел. Обладатель такого же цвета глаз послушно отстраняется, пристраиваясь рядом. Аманэ заметно успокаивается, и Цукаса автоматически понимает, что теперь можно начать активную беседу. — Аманэ, ты чего такой задумчивый? Цукаса почти ежедневно спрашивал одно и то же, и казалось, что данная цепочка действий и слов никогда не собьётся. — Ничего. — ответ очевиден, — Ты теперь мне штаны испачкал. Мама наорёт на меня, а тебя не тронет, — всё же обиделся. — Скажу, что это я! Я не дам Аманэ в обиду. Достаточно было услышать хотя бы эти слова, как душа Аманэ начинала реагировать не как прежде. Не безразлично. А губы растягиваться в положительной скобке. — И вообще в её интересах этот мужик, а не мы с тобой. Как колом в сердце. — Цукаса! — не выдерживает старший близнец, не специально повысив голос. Для него эта тема надолго останется пульсирующей раной, которая пока совсем не собиралась заживать. Не хотелось каждый раз касаться её, а тут ещё брат… Сам завёл. Аманэ не любил шум. Гармония, которую он так берёг, как зеницу ока, раскололась в одну секунду. Так где же теперь ему найти свет? — Ладно. Забыли, — отрезал Цукаса, уставившись терпеливо вперёд. Дома подозрительно тихо. Тогда это шанс один на миллион — пробраться в комнату, не нарушая ритм стоящей тишины. Ни запах спиртного, ни табака не гуляли по комнатам. Словно какой-то праздник. Обувь как всегда оставлена на ковре сбоку, чтобы не занимать место для входящих. Не хотелось лишний раз получить дозу ругани в лицо. Аманэ заранее активно прикрывает испачканное место ладонью, на случай если вдруг столкнётся с матерью. Такой пай-мальчик, и Цукасу данный образ брата раздражал. Не за горами пятнадцать лет, а Аманэ будто только из пелёнки вылез. — Никого нет же. — проговаривает младший, заставляя того несколько испуганно съёжиться, — Ого! Сегодня нам повезло! Тот пока не верил до тех пор, пока не сделал «много лишних шагов» (по мнению Цукасы), и только после одарил близнеца своим полудетским взглядом. — И вправду. Но всё равно надо всё успеть. В ответ слышится цоканье языком и сдержанный вздох. Аманэ много уповает на Бога. Не успевает младший зайти в их общую комнату, как брат нацеленно смотрел в пол, сидя на коленях. Пальцы, что были слегка в лёгких царапинах и в пятнах от чернил ручки, послушно переплетались в замок, а губы что-то активно беззвучно говорили. Между секундами он прикрывал глаза, и его ресницы мелко подрагивали. Снова сейчас заплачет. Аманэ — чёртовски запущенный меланхолик. Данные ритуалы проходили ежедневно. Ровно в четыре вечера. Почти без опозданий. Аманэ — молящийся. Цукаса — слушатель. — Ты ещё демонов начни изгонять. — не боясь влезть в самый неподходящий момент, сказал Цукаса, лениво подперев подбородок о ладонь. — Я хочу, чтобы всё встало на свои места, — отвечает старший близнец, наконец вставая на ноги. — Ты слишком перфекционист. — только один Цукаса не влезал во всю эту веру во что-то или в кого-то, и Аманэ часто обращал на это внимание. Подходит к нему со спины и вновь, как после школы, обвивает руками шею, прижимаясь щекой к чужому затылку. Волосы всё такие же мягкие и вкусно-пахнущие. Мальчик специально покачивается на месте, дабы совсем чуть-чуть привести близнеца в чувства. И добивается цели, когда его напряжённые плечи расслабленно опускаются. — Ох, всё. Отлипни, Цу. — тут уже Аманэ наверняка застеснялся, и чтобы не дать слабину, перешёл на серьёзную интонацию. Даже имя брата обрезал в два раза. — Ещё немного…

Ой.

Ой, ой.

Аманэ потупил взгляд, посмотрев в окно, будто бы разыскивая ответ на непонятную реакцию. Для него. — Эй. Ну чего ты там? — Люблю Аманэ. Обладатель имени сразу сдаётся, поворачиваясь к младшему и обнимая. Цукаса был слишком хитёр и прозорлив, чтобы позволить брату долго находиться под конвоем не здравых мыслей. — И я тебя тоже, Цукаса. Резкое тянущее ощущение в груди и в животе, и мимика Цукасы меняется на более напряжённую, но сдержанную. И вновь на абсолютно скрывающуюся под опущенной головой. Услада для ушей. Такой добрый тон, даже если сам Аманэ вечно ходил угрюмым. Уши в буквальном смысле просили ещё и ещё, но, к сожалению, их хозяин соблюдал предел. Старший близнец решает сам разорвать полуобъятия, только чтобы младший не расстроился. Это будет не совсем хорошо. Аманэ не только должен молиться Богу, каждый день выпрашивая только одно — тишину и справедливость, — но и обязан позаботиться о будущем для них с Цукасой. Игра в героя — это образ, которого придерживался он на данный момент. С тех пор, как отец ушёл из дома. Искорка в почти грязно-янтарных глазах погасла, но существовала только ради двух людей — брата и мамы. В силу возраста Аманэ всё глубже и глубже всматривался в реальность, и все эти побои на нём, которые он принимал только на себя — лишь одна из причин. Он защитит маму и брата, и этот, по сути, посторонний мужчина в их квартире скоро свалит, и никогда не посмеет вообще взглянуть в сторону их улицы. Нужно только чуточку времени, чтобы Аманэ окреп и стал достойным человеком. Мальчик знал, где добыть время… Попросить у Бога. Тогда точно защитит дорогих ему людей. Защитит же?

***

Аманэ мнётся около приоткрытой двери, и казалось, что топтанием на месте он мог давно промять под собой пол. Он снова в своей дурацкой манере подцеплял ногтями кожу, а по более серьёзному случаю — ковырял только-только зажившие болячки, заставляя тонкие кровавые линии выступить наружу. Но так как сейчас дело касалось обоих близнецов, то Цукаса не мог оставить брата одного. Хотя почему? Он мог. И всегда мог. У него было много времени после школы, чтобы встретиться с Нацухико — его другом, а так же на подобии психолога на разные случаи жизни. Но Аманэ был дороже всего на свете. Этот мужик их часто путал, и как-то раз даже близнецы представились противоположными именами, только их это ничуть не рассердило, поскольку если один посмотрит в зеркало, то увидит в нём первым делом другого. Они явно стебались над посторонним «соседом», с кем делили границы паркета, только ещё не до конца насыщались своими итогами. — Дрянь! Звонкий удар что-то стеклянного сбивает рассудок Аманэ. Мальчик заметно дрогнул, тут же теряясь. — Чёрт! Я должен… Чужая рука его опережает, с характерным звуком закрывая дверь до щелчка. Аманэ стоило развернуться буквально на 30 градусов, как увидел подоспевшего брата. — Они сами разберутся, Аманэ. — прямо проговорил Цукаса. Да так пафосно, что старшего привело в раздражение. Только ему не плевать на всё. Но почему Цукаса легкомысленно относиться к этому кошмару на протяжении почти целого года? — А если не дай Бог что-нибудь сейчас… — Тс-с… Тёплые ладони младшего бережно накрыли уши Аманэ, дабы отгородить их от хоть и коротких, но страшных звуков. Кончики пальцев ощутили мягкие каштановые пряди, но терпели, чтобы не начать их гладить, а то Аманэ мог бы неправильно подумать. Он не сопротивляется. Он поддаётся на братскую заботу, уже спокойнее прикрыв глаза. Боже, у него такая гладкая кожа. Цукаса молился, чтобы этот гомон как можно скорее утих. Он готов был сейчас сам выйти и разорвать всё и вся, лишь бы не чувствовать эти дрожащие хрупкие плечи и не видеть столь трусливый вид. — «Как ты можешь быть героем, когда так нуждаешься в спасении?» — младший невольно улыбнулся, пока тот ещё продолжал смотреть в пол. Всё утихло. Одарив брата молчаливым кивком в знак благодарности, Аманэ всё же спустился вниз. Тонкая женская рука лениво держала бутылку, из которой несло запахом алкоголя вперемешку с табаком. Создавалось ощущение, что туда бросали пепел от сигареты, или просто-напросто у Аманэ было развито именно такое обоняние. Мальчик слышал её тихий плач, ругательства из уже не нежных губ, и порой он поверить не мог, что когда-то эти аккуратные мамины губы напевали им с Цукасой колыбельную, а затем нежно целовали в лоб. Светлое воспоминание быстро всплыло в мыслях, но так же быстро и ускользнуло, теряя свою действительность. Его невозможно было поймать или хотя бы ещё на пару мгновений задержать. Краски вдруг выцвели. Но до сих пор Аманэ видел исключения, и к этим исключениям он, как одержимый, тянулся. — Мам, может, хватит на сегодня? — украдкою проговорил он, подходя специально со спины, чтобы в него так сразу ничего не прилетело, — Пойди, поспи. — Какой же мудила. Что он, что твой папаша… — хрипло проговорила женщина, будто самой себе же. Аманэ сдержанно поджал губы, проглатывая горькие слова. Он не должен поддаваться. — Пожалуйста, мам. Мальчишеская ладонь замирает в сантиметрах от чужой спины, так и не осмеливаясь прикоснуться. Никакие прикосновения здесь не уместны. — Скоро всё закончится. Я всю исправлю. Обещаю, — ему хватило сил для маленькой улыбки, чтобы совсем немного разбавить тяжёлый разговор. Почти невесомо обхватив дно булки по краям, Аманэ потянул её вниз, стараясь унять волнительную дрожь руки. На сей раз мать не срывается, не пытается нацеленно ударить по затылку или щеке. Она тоже в достаточной мере разделяла с сыновьями моральную усталость. — Ты поспишь, а я всё приберу. И будет всё чисто, как раньше. А затем… — Эй, ты что делаешь? Аманэ как сидел на корточках, так и замер, стоило услышать мужской бас прямо над макушкой. Парень сам же роняет бутылку на пол, боясь даже взглянуть на растекающуюся жидкость по полу. Хозяйка дома подрывается с места, и злые глаза первым делом пронзают невиновного Аманэ. — Свалил отсюда! Грохот столовых предметов и хлама, и Аманэ рефлекторно закрывает руками голову, сгинаясь. — Ну, чего ты так с ним. Крепкая противная ладонь обхватывает худое предплечье, пытаясь помочь парню встать. Аманэ давится воздухом, терпя наступающую тошноту и держа в себе поток отвращения.

Гадко, гадко, гадко.

— Он у тебя хороший сын. Мужчина потрепал его по макушке, искренно восхваляя. Юги начинает подрагивать. Вот-вот грубо отпихнёт от себя лишнего «гостя», но родные братские руки ложатся на плечи, подтягивая к себе. Аманэ спиной чувствует чужую грудь и частое сердцебиение. Тёплый выдох в затылок вызвали непроизвольные мурашки. — Аманэ, пойдём отсюда. — огненные глаза с узкими зрачками даже не взглянули на пьяную мать. Их волновала другая личность. Лишняя.

***

— Цукаса. Его рукав задирают к верху, холодными пальцами касаясь кожи. — Всё нормально же. Его слова пропускаются мимо ушей. Аманэ чувствует запах раствора, который впитывается в определённый участок кожи. Слегка прижгло. — Я же тебе говорил быть аккуратнее с синяками и ссадинами. — Ну, так получилось. Что-то свалилось на меня и содрало. — невозмутимо ответил Аманэ. — Эти бухие твари совсем мозги потеряли. — младший близнец чуть нахмурился. — Цукаса! — прерывает гладкую тишину тот, заставляя обратить на себя внимание оторопевший взгляд, — Тварь здесь только одна. А мама страдает из-за него. — И из-за ушедшего отца. Аманэ резко отпихивает брата, игнорируя стук упавшей аптечки. Слышит за собой возмущённый вздох и нервное цоканье. — Да что я сейчас сказал такого?! Аманэ, научись уже принимать, как есть. Это он нас кинул, а не мы его! — Ты ничего не понимаешь. — только и ответил старший, прямо выставляя слова Цукасы, как пыль. — Только это и можешь говорить. Одно и то же. Постоянно. — в гадком настроении Цукаса пошёл к двери. — И куда ты собрался? Ничего, что ты в учёбе летишь? — включил режим «брата-мамочки» Аманэ, по-умному садясь за рабочий стол. — Ты ничего не понимаешь. — теми же словами ответил младший, уходя на улицу.

Чёрт.

Аманэ кривится, устало прислонясь лбом о твёрдую поверхность. Как бы сейчас он очередной раз не достиг с Цукасой разногласий, но он по-прежнему сохранял важность своего мнения. Он будет эгоистичен и слеп в чужих словах. Пойдёт против системы жизни и, может, осмелиться на дурные поступки. Эмпирей ему не страшен, пока Аманэ очередной раз поддаётся коварной не логической последовательности. Он жуткий перфекционист и вандал своих чувств, которые отбросил года два назад, став озабоченным по изгнанию «чужого» в мелкой квартире. Пусть сегодня, пусть вчера или даже завтра от него отвернётся весь мир, но Аманэ продолжит возрождать свою цель… Только так его смогут услышать.

***

Скромный район города Окаяма имел кучу плюсов, один из которых — друзья. Или просто знакомые. Цукаса особо не зацикливался на таких понятиях как «дружба» или «дружеская привязанность», но однажды найдя людей по общему мнению и идеям, он посчитал это сильной удачей. Крутя и порой стискивая зубами кончик сигареты, узкие зрачки всматривались вдаль. Ему не скоро захочется вернуться домой. — Дерьмово… — бубнит Цукаса, выдыхая горький дым. — Опять брат? — юношеский голос рядом пытается снова угадать причину его настроения. — И да, и нет. — слишком заинтригованно. — А-а-а… Бухают снова. — Нацухико хмыкает, аккуратно посмотрев на безэмоционального друга-знакомого. — А с братом чё? — Посрались снова… — когда он нахмурился сильнее, то Хьюга слегка пожалел, что затронул тему. Тут оставалось только два варианта: либо Цукаса психует. Очень долго психует. Либо молча уходит. Как правило, чаще всего воспроизводился второй случай. — Он всё пытается что-то сделать? — Да! Ему снова прилетело от матери. Я его пытался удержать, но стоит ему услышать хотя бы ноту её голоса, как он уже крутится около, — Цукаса сплёвывает, — Порой бесит, что он до сих пор не видит своих неудач… — Ты ему пробовал сказать об этом? — серо-пыльные глаза заинтересованно смотрели. — Ну… Что-то сказал… Но как всегда мне ответили: «Ты ничего не понимаешь». Аманэ как всегда выставил меня каким-то ребёнком. Ну и пошёл он в задницу. Пусть сам разбирается и уничтожает себя и свою психику. От своих же слов в груди затянулся неприятный узел.

Молчи, молчи, молчи.

— Блять… — длинные пальцы зарылись в волосы, и парень выставил локти на ноги, горбясь, — Не. Меня сейчас понесло слегка. Всё же я ему пытаюсь хоть как-то помочь. — Надавай ему пощёчин, — Нацухико ухмыльнулся в глупом предложении. — А вдруг услышит. — Не неси херни. — янтарные глаза опасно посмотрели на того. — Я никогда его не ударю. И так он достаточно натерпелся. Его пожирало собственное бессилие. Цукаса мог это заметить по состоянию брата и его пустым реакциям на чужие слова поддержки. Теперь младший близнец понимал, что находился по разные стороны. Спинами друг к другу. Аманэ холоден, как ледышка. Только ходячая ледышка и всё равно трескавшееся с каждым новым движением, не доказывая своей надёжности. Если ломался он, ломался и Цукаса. — Это бесполезно. — когда Цукаса поднялся, Нацухико понял, что сегодня выпадет второй вариант действий. — Это-то решится. У меня у самого родители не nice. — попытался подбодрить Нацухико, чтобы показать тому, что разделяет с ним это паршивое чувство, — Но… Бесполезно, мне кажется, другое… Юги жалобно запрокидывает голову назад, вдруг улыбнувшись и чуть просвечивая мелкие клыки. Хочется скулить. Слишком ущербный вид. — Ты про мои чувства к Аманэ? Цукаса никогда не говорил со стеснением. Данный разговор требовал только прямоты. Потому что прямолинейность — это сущий факт. — Ну… Можно и так сказать. — Хьюга почесал затылок. — Я, когда услышал впервые от тебя, ожидал всё, кроме этого. Уж извини за грубость. — Да брось. Знаешь, это смешно. Ты вроде морды за школьным двором всем бьёшь, а здесь смущаешься таких вещей. — Цукаса посмел кратко посмеяться. — Я тогда думал, что сказав тебе о таком, сразу кулаком прилетит. — Хах, у меня промелькнуло данное желание, но ты так беззащитно выглядел и потрёпанно, что я решил принять всё, как есть. — ответил тот. — Да-да… Здесь мы квиты оба… — не завершение ответа, походу, было даром Цукасы. — Квиты? — Перед Сакурой ты превращаешься в ребёнка. Она тебя одним взглядом уложить может. — дерзанул Юги. — С ней всё по-другому. Она знает, чем я увлекаюсь вне учёбы, хотя… Даже иногда во время неё. Поэтому, может, и избегает. Но однажды она всё-таки сама на меня посмотрит, в отличие от твоего братца. Цу, не твори глупостей. Или… По-крайней мере… Не сейчас. — впервые Цукаса видел столь серьёзного Нацухико. — Я и сам никуда не тороплюсь. — бросил тот напоследок, уходя в направлении к дому. Он быстро сгорит, если позволит себе заикнуться об этом при Аманэ.

Глупо, глупо, глупо.

Безнадёжно.

***

Цукаса даёт волю детской улыбке, когда Аманэ сразу спросил о его времяпрепровождении. Только младший не сказал, с кем именно, лишь отмахнувшись парой глупых оправданий. Аманэ был наслышан о Нацухико, но пересекался с ним максимум в коридорах школы. Он не очень воспримет факт того, какие связи уже давно имел Цукаса. Либо просто закроет глаза. — Наконец уснули… — голос старшего спокойный и плавный. Видимо, ему нравилась данная обстановка. Но она разве не была уже, когда Цукаса пришёл домой? Или Аманэ решил поделиться своими мыслями? Всё это — словно бушующие волны в ушах, провоцирующие головную боль. Только Цукаса никогда их не ощущал, но ему только оставалось видеть, как Аманэ в открытую страдал. Острожные руки ложатся на чужую макушку, и шустрые пальцы сразу зарываются в густые волосы. Подушечки пальцев начинают со всей аккуратностью массировать голову. В ушах резко всё утихло. — Ты учишься на массажиста? Цукаса, находящийся за спиной близнеца, чувствовал, как тот улыбнулся. — Нет. Я просто знаю, что у тебя болит голова. — Как ты угадал? — Аманэ хотел обернуться, но его голову плавно вернули в исходное положение. — Мне и не нужно угадывать, Аманэ. Такие гладкие волосы и аккуратная причёска. Такое ровное тёплое дыхание и подрагивающие тёмные ресницы. Таким был Аманэ. Таким идеальным, но одновременно таким неправильным в своей манере. Цукаса сходил с ума. Ещё чуть-чуть, ещё немного… И кончики пальцев задевают уши, оценивая их чувствительность. И старший тут же вздрагивает. Цукаса держится, Цукаса гордо подаёт вид, что ничего в этом роде не затеял. Цукасе сложно и одновременно стыдно. Ведь неправильно это… Нелогично. Ему должно быть всё равно. Всё равно на привычки Аманэ, мнение Аманэ, да даже его чувствительную кожу и душу. Но, видимо, Цукаса давно опоздал. Цукаса больше не жалеет. И сегодня ночью он вновь пристально смотрит на умиротворённое бледноватое лицо напротив. Оно так далеко, что нельзя дотянуться рукой, нельзя прикоснуться. Эти три шага между ними казались бесконечной дорогой. Бесконечной и запрещённой. Цукаса терпеливо сминает простыню, а затем стучит себя по лбу, лишь бы поскорее прийти в себя и унять это дерьмовое желание. Если посмеет, то больше никогда не вернёт себе доверие Аманэ. Но он будет любить. Будет любить. Как долго?

«Солнце рассекает аффект, Бушующие волны видят свет, И никто из них не ждёт ответ.»