Изгоняя тьму

«Нет, мы ненормальные,

Ненормальные настолько, что мне безумно приятно.»

      Здесь никогда не было страшно. Никогда не чувствовался груз забот. И сердца волнение. Здесь нет голосов и шума ветра. Никого нет.       Дорога прокладывается изумрудно-голубым цветом, словно собранная из лучей яркой звезды, что зовётся Солнцем, прошедшие через космическую призму и образовавшие спектр. Под ногами ничего, опора не чувствуется. Он летает. Но надо идти.       Звёзды слепят глаза, но те не болят. Их гипнотизирует неземная красота млечного пути, до которого, казалось, рукой подать.       И ему хотелось. Он нуждался в этом. Но за пределы дороги переступать нельзя. Всё погрузится во мрак, и окутает вечный холод. Путь — лишь большой фонарь. За ним нужно послушно следовать.       Почему не чувствуется биение сердца? Отчего тело столь лёгкое и свободное?       Подобные вопросы не задавались здесь. Ответ крылся где угодно и какой угодно, ибо здесь царила бесконечность. Та самая, почти как в энциклопедии. И дорога устремлялась всё ввысь и казалось, что у неё не существовало конца.       Пока он не остановился, вдруг ощутив удар в груди. И с каждым шагом учащался. Он начал слышать собственное дыхание и быстро текущую кровь в жилах. Зрачки сужаются, шаг переходит на бег, рука тянется к заветному. К тому, что так часто болело. К мечте.       К Луне.       Улыбка не сходит с губ, по щекам текут счастливые слёзы. Вот и конец пути. Луна прямо перед ним. Она величественная, огромная и по-своему, ему казалось, добрая. Он ждал её. Он жил ею. Протянуть руку и ощутит её приятный холод, что пробьёт в дрожь.       А она проходит сквозь.       Касания увеличиваются, перерастают в жадные; нервное дыхание переходит на скулёж, слышится гул ветра в ушах. А Луна мутнеет, начинает исчезать. Теряет свой белоснежный покров.

Не уходи, не бросай, постой.

      Небо гаснет, последний луч света исчезает под ногами. Он падает в бездну.       Он глухо кричит, бьётся руками, не понимает — ослеп ли он или же видит темноту. Она проникает внутрь, заполняет подсознание. Хочется рыдать, умолять, звать на помощь, но он не чувствует самого себя.       Бог не простит его. Его грехи, его маску, его трусость. Но он хотел, как лучше. Так почему он вновь в оковах тьмы? Ему чертовски холодно. Казалось, что заледенеет.

Помоги мне, помоги.

      Но что-то тёплое обвивает его бессильное тело. Похоже на чьи-то руки. Знакомо. Так знакомо, что он вновь пытается вымолвить хоть слово или увидеть. Что-нибудь.       Глаза накрывает чужая ладонь.       — Чш-ш. Не смотри.       Умиротворённый голос раздаётся около уха. Дыхание перехватило и медленно выровнялось. Стало спокойнее. Он не хочет лишаться этих рук. Они нужны ему. В пучине бездны он не один.       — Я с тобой, Аманэ.       Голос знает имя. Сознание отказывается в это верить, а душа узнаёт спасителя.       И Аманэ теперь тоже…знает ответ.       — Цукаса…       Свет. Серый потолок, тёмные стены. Дождь за окном. Он дрожит под тёплым одеялом, не может отойти ото сна. Ещё немного и возвращается в реальность. В скудную жизнь.       — «Приснится же такое…» — думает Аманэ.       Ему надоело смотреть в стену, поворачивается на другой бок. Видит два идентичных ему улыбчивых глаза. И на удивление он не пугается, наоборот — всматривается.       — Доброе утро! — и воодушевлённый голос брата как всегда беззаботно раздаётся на всю комнату.       — И тебе, Цукаса, — слабо улыбается в ответ.       — С днём рождения!       Аманэ впадает в ступор. До него не сразу дошли слова-поздравления. Быстро приподнимается и смотрит на висящий над головой календарь.       Двадцать пятое ноября.       — Аманэ? Ты чего? Неужели забыл?!       Стыдно? Да.       — Н-нет, — отвечает он, — с днём рождения тебя, Цукаса.       Соврал и не покраснел. Но обидеть брата своей глупой забывчивостью не хотелось.       Цепкие руки обвивают шею и плечи. Чужие волосы щекочут скулы и лезут в глаза. Привычка Цукасы прижиматься щекой к щеке никуда не делась даже с годами.       А эти объятия и хватка рук показались Аманэ такой же, как во сне. Он невольно кладёт ладони на чужую спину. Крепкая и мускулистая, что удивительно для Цукасы. Старший уже задался вопросом, когда тот успел набрать форму. Стало завидно. А Аманэ не хочет быть обузой.       — Я для тебя подарок приготовил! — сверкал младший. — Хочешь увидеть?!       Аманэ мысленно ударил себя по голове. Настолько увлёкся проблемами, что забыл подготовить что-то для брата в их общий день. Не позор ли?       — А знаешь… Мне сейчас по делам надо. Но я скоро вернусь! — неуверенно говорит Аманэ, боясь отстраниться.       Боясь, что Цукаса поймёт.       Он слышит недовольный вздох в плечо и по телу пробегаются мурашки, что сейчас Аманэ поймают на неправде.       — Да я быстро! Обещаю. Заодно куплю что-нибудь вкусного по дороге, м? — предлагает с улыбкой старший, разбавляя ситуацию.       Цукаса по-доброму улыбается в ответ. Хороший знак. Значит, получилось. Аманэ не медлит, быстро накидывает уличную одежду и не забывает про зонт.       — Только недолго! — вредничал младший.       — Обещаю, — кивает Аманэ и скрывается за дверью под пристальный взор брата, заодно подметил тишину в квартире. Уже праздник.       Цукаса остается один и валится на неубранную кровать близнеца. Носом зарывается в мятую подушку и ощущает лёгкий запах такого же шампуня и его волос. Тепло, оставленное после Аманэ на кровати, Цукаса не хотел терять. Ложится на то же место, задумчиво в стену смотря. Он не хотел, чтобы день рождения ограничилось только взаимными подарками.       Цукаса понимает, что его желания и только его — эгоистичны. Но для его чувствительного сердца — наркотик, услада. Расслабленные очи прикрываются. В голове играет момент их объятий. А дальше пронеслись те же ощущения: гладкость и хрупкость родной кожи, мягкие скулы, щекочущие тёмные ресницы, неравномерное, тёплое дыхание.       Юноша поджимает ноги, хмурится. Цукаса не может сдерживаться, пока в голове только он, он, он… Добрый наивный взгляд, розовые и слегка покусанные губы; красивая, как странно думать, худоба; ровный спокойный голос.       Цукаса жадно рыкает, выгибается. Болезненная фантазия давит на виски и заставляет опомниться. Он еле вскакивает с этой притягивающей кровати, быстро заправляя. Нервно дышит и потирает переносицу. Он не имеет права так думать. Это ненормально. Это навредит. Это сломает его и Аманэ.       Тем более после сказанного несколько дней назад Цукаса обязан утихомирить свой забывшейся разум, неправильные чувства. Попытка вывести брата на ревность обрушилась неудачей для него самого же, а Аманэ лишь глупо на него смотрел.       Сегодня для них особенный день. Взаимные подарки и сладости. Ничего более. К тому же им уже пятнадцать. Цукаса обязан принять, как должное.       Он лишь криво ухмыляется, потому что догадался сразу, что Аманэ забыл про подарок.

***

      Через пару домов он забежал в скромную лавку, и удачно, кстати. Разнообразный выбор предстал перед ним на широких полках магазина. Интересы Цукасы так-таковых Аманэ не знал, поэтому пришлось подбирать по ситуации, не забывая про несколько последних монет и одной помятой бумажки в кармане. И корил себя за то, что не может выбрать достойный подарок. Особенно увиденный идеальный плеер в комплекте с наушниками. О таком пока только мечтать. Мечтать, словно Луну достичь.       Рисовать, вышивать, лепить… Не его это всё. А вот вырезать…       Аманэ видит небольшую коробку катануки*. В голове появился образ маленького мальчика в юкате на местном фестивале. Давние добрые времена, которые являлись утешением и одновременно жгучей тоской.       Он всё думал и думал, не маловат ли Цукаса для подобных игр. Но с пустыми руками Аманэ не собирался возвращаться домой. На страх и риск, и с горящим желанием выбрав, он с волнением пересчитал свои сбережения, что не использовал до последнего и ограничивал себя во многом. Даже на два вкусных пирожка из муки с начинкой хватило. Он сказал, что купит — он сделал.       Только бы брату понравилось.       По пути к дому Аманэ услышал чьи-то ускоренные шаги и брызгающие лужи за спиной.       — Аманэ!       У мальчика перехватывает дыхание, а зонт почти валится из рук. Этот голос он так давно не слышал, что отвык. Но почему именно сегодня…       Он с опаской оборачивается, давясь внутренней пустотой и звоном в ушах. Видит запыхавшегося родного отца, его те же добрые глаза и улыбку. Мать не раз говорила, что Аманэ копия отца.       Потому что оба никогда не умели врать.       — Аманэ, как я рад тебя видеть! Я уж боялся, что вновь не получится.       На плечо ложится крепкая большая рука, и Аманэ вздрагивает. Не замечает, как рациональность начинает ломаться по частям. Отец ушёл из семьи, когда им с Цукасой было всего девять лет. Аманэ помнит, как не переставал рыдать ночами, как звал его, но получал чужие недовольные крики в затылок. Затем мать взялась за бутылку, затем «гость» появился, Цукаса тоже не хотел слышать об отце. А Амана лишь оставалось по привычке смотреть на входную дверь.       — Ты чего? Не узнал меня? — мужской голос прозвучал волнительно.       — Узнал, п-пап. — запнулся тот.       — С днём рождения! Вас с Цукасой. Уже пятнадцать, подумать только. Совсем взрослые мальчишки.       Аманэ получает похвальные постукивания в спину. Они были как-никогда нужны. Хотелось броситься в объятия, высказаться, найти понимание. Но он проглотил это желание, словно осколок вонзил в шею.       — Пройдемся? Можем где-нибудь посидеть! — предлагает Юги-старший. — Цукасу позови тоже.       — Он дома с мамой, — ровно отвечает Аманэ, и ему становится жутко неудобно.       Нынче радостная эмоция на лице отца застыла, сразу в половину утратив свой окрас.       — А, вот как… Как она, кстати?       Аманэ приоткрыл рот, чтобы хоть что-нибудь ответить. Он не хотел колкой правдой портить этот день, а разговор с отцом тем более.       — Хорошо. Не жалуемся, — врёт Аманэ с первого же слова. Мужчина чуть кивает головой, больше не затрагивая эту тему, за что мальчик был бесконечно благодарен.       — Ох, дождь всё идёт… Давай тогда до дома провожу. Не могу же я вот так уйти.       Аманэ делится единственным зонтом, который теперь нёс отец, и думает, какую тему предложить.       — А как у тебя дела?       — Потихоньку, Аманэ. Живу и живу. — скромно отвечает тот. — Кстати, у тебя в руках подарок, что ли?       Аманэ заметно смущается и криво улыбается. Сейчас над ним посмеются, ибо подарок не соответствует возрасту близнеца. Слишком по-детски.       — Да. На него только хватило. Цукаса раньше любил эту игру.       — Катануки! Точно, ха-ха! Помню его ребёнком… Невозможно было оторвать от этих фигурок, — окунулся в ностальгию мужчина.       Они говорили в основном о повседневной жизни, стараясь меньше затрагивать когда-то их полноценную существовавшую семью. По разговорам о Цукасе тоже было заметно, как отец интересовался осторожно, вскользь. Они оба понимали, что наступили уже совсем не те времена. Аманэ не отрывал взгляд от серой мокрой дороги, шмыгая носом, а мутная пелена накрывала не моргающие глаза. Играла роль и обида, что отец редко навещал, словно забыл про него, про них.       Аманэ очень поспешил становиться героем, когда любое тёплое проявление пронзало израненную душу.       Когда они остановились в пару домах от ключевого, Аманэ осмелился поднять глаза на отца, который сам повернулся к нему первым. Настала пора прощаться на неопределенный срок. Вновь. И утешаться редкими звонками по телефону.       — А, чуть не забыл, — темноволосый мужчина протянул красивый красный пакет, — Это тебе с Цукасой. Не знаю, что именно вы бы хотели, но сами разберётесь. Всё-таки уже взрослые.       Аманэ удивлённо уставился на отца, пока в его руки вручили подарок. Так бы он не смог взять сам.       — Я помню, что ты любишь пончики. Сильнее всего, пожалуй. — широко улыбнулся отец.       Сердце начало обливаться тоской.       — К-когда мы увидимся? Ты приедешь ещё? — неосознанно вырвалось у Аманэ.       Он застал врасплох своим вопросом. Но не хотел видеть, как родной человек сам не знал, что ответить. Понимал, что такое вряд ли возможно, но не в силах был принимать жестокую реальность.       — Аманэ, ты ведь понимаешь, какая жизнь непредсказуемая. Может быть это произойдёт завтра, а может быть и через несколько лет. Никто никогда не знает точно, что будет завтра. Верно? — подбадривающе говорил мужчина, в прощании вновь держа сына за одно плечо, — Но главное не забывай, кто ты есть и какие мечты преследуешь.       Юноша не выдержал и сам поддался вперёд, жадно обвивая руками отца. Слёзы градом хлынули по щекам, но Аманэ гордо сдерживал всхлипы, из-за чего грудь промежутками дёргалась. Так хотел сказать, как скучает; как не хватает. Но что-то его гордо держало.       — Ну ты чего? А? Взрослый, а до сих пор такой же ранимый, — мужчина крепко обнимает сына, прищуривая глаза. Он полностью разделял с ним это чувство, — Цукасе большой привет от меня передай. И поздравления!       — Да… — Аманэ наскоро вытер запястьем сырые дорожки на скулах и выпрямился, — Я буду ждать.       — Давай. Молодцом! Угу?       — Угу, — кивнул Аманэ и понял, что должен идти первым.       — Давай, сын. Беги. Тебя дома ждут. Очень рад был тебя увидеть.       — И я тебя, пап. Будь осторожен, — махнул тот ладонью и, пересиливая себя, отвернулся и медленно направился к своему дому.       Он ощущал долгий взгляд отца на себе. Знал, что если сейчас обернётся, то тот ещё будет стоять. Но Аманэ не сможет этого сделать, иначе не выдержит, не отпустит. Не заметил, как проявил очередную слабость, и как такое же слабое сердце оказалось сильнее каменной гордости. Но он должен возвращаться. К Цукасе вернуться обязан. Главное, осторожно подойти про упоминание отца.       Аманэ хоть и успевает нацепить на себя очередную маску, образ непоколебимого человека, но где-то глубоко внутри себя осознаёт и соглашается с тем фактом, что если бы не брат, то он бы давно уже утратил всякий смысл бороться.       Закончив раскладывать свои смешавшиеся мысли на страницах дневника, Цукаса спустился вниз, вслушиваясь в никуда. Глухая тишина царила в каждом старом уголке квартиры. Прошёл на кухню, с абсолютной уверенностью ожидая, что увидит всё ту же картину уснувших опьяневших людей, что зовутся мать с «отцом».       Но кухня пуста. И идеально убрана. Аманэ здесь точно побывал. Чувствуется его вмешательство. Только у Аманэ были в настоящее время самые умелые руки.       Раздаётся скрип ближней спальни, шарканье тапок. Теперь он не один.       — Цукаса?       Юноша слышит женский хрипловатый голос. Только проснулась, что ли. Честно, это было лучше, чем бы он увидел «постороннего». Он оборачивается с холодным равнодушием. Но глаза сдаются первыми, выдав моментальное удивление.       Цукаса так давно не видел её…другой. Аккуратной и наконец с убранными причёсанными волосами. Их радужки глаз были схожи, особенно с постоянно узкими зрачками. Сейчас они смотрели оживлённее и добрее. Что давно не стало свойственно им. Цукаса не даёт себе волю, покрепче сжав кончиками пальцев ткань штанов.       — А где Аманэ? — спрашивает она.       — Сказал, что скоро придёт, — юноша не горел желанием сталкиваться взглядами с матерью, но её мягкое и невинное выражение лица лишь толкало проскальзывать по нему.       — Ох… Я просто поздравить вас хотела. Тогда дождёмся его, — женщина помялась на месте и развернулась обратно в спальню.       — Ты одна? — вырывается случайно у Цукасы. Надежда оказалась сильнее того замка, что не позволял лишнему вырваться из губ. Его брови сместились к переносице, ожидая резких выпадов в свою сторону.       — Кончено одна, а с кем мне ещё быть? — её ответ прозвучал более отстранённым тоном. — Аманэ придёт — позови, если не услышу.       Цукаса остаётся один, садится за убранный стол и скучающе смотрит на тусклый коридор и дверь, которая вот-вот должна скоро открыться. Младший Юги прикрывает глаза, с замиранием сердца ожидая брата и его подарок, который он не мог себе вообразить.       Аманэ оказывается на пороге так же бесшумно, как прошёл на кухню. Давняя и набранная опыта привычка максимально тихо оказываться в собственной же квартире срабатывала автоматически. Он до сих пор не увидел мать и «гостя». А вот чужую макушку и спящего близнеца сразу увидел. Губы вздрагивают в маленькой улыбке; рука, не слушаясь, тянется вперёд, и как только пальцы касаются первых прядей — дёргаются назад.       Старший первые секунды не может вникнуть, что за желание постигло его сейчас. Почему мысли затуманились на это мгновенье. Отчего ему приятно в груди.       Всякое недопонимание нужно было оставить. По крайней мере сегодня, в их общий день рождения. Аманэ решает сделать сюрприз, аккуратно доставая коробку с выпечкой и оставляя напротив Цукасы. Пусть удивится, когда проснётся. На дне красного пакета остался его личный подарок и белый конверт. С этим он разобрался в комнате, решив спрятать коробку в прикроватный ящик брата, подмечая разнообразный хлам внутри. Всякие бумажки, конфеты, канцелярия, помятые тетрадки и дневник. Дневник, который последним бросился на глаза и который проявил маленькое любопытство к себе.       Но на это нет времени. Аманэ берёт последнюю вещь в руки, осторожно распечатывая конверт. Округляет огненные очи, когда видит крупные цифры на купюрах. Делает вывод, что отец будто бы сошёл с ума, делая настолько щедрый подарок в их всего-то пятнадцать лет.       — Тридцать пять тысяч йен… — он наскоро прячет эти деньги под подушку, пока не зная, что делать с ужасающей суммой.       Если увидит Цукаса, то не поверит, что Аманэ где-то заработал их. А если догадается, что не обошлось без вмешательства родного отца — разозлится.       Старший, пока спускался по лестнице, пытался сделать вид проще, чтобы не выдать своего секрета. Отвлечься, пока будет разделять с Цукасой их праздник. Но он даже горд, что сможет точно порадовать младшего. Горд, что за долгое время у него что-то получилось сделать такое, чтобы произвести сильное впечатление. Даже если частично не самостоятельно.       Вышел к уже не спящему Цукасе, молча разглядывающий открытую коробку с разнообразными пончиками. Выпечка выглядела не дёшево и щедро по сравнению с теми же купленными пирожками. Аманэ вдруг подумал, не заподозрит ли чего-то Цукаса. Потому вновь напрягся.       — Я вернулся. Вот, по дороге купил… — начинает он, разбавляя молчание.       — Ты где такие купил? — спрашивает Цукаса и не спешит накидываться на манящее изделие.       — Да по пути к дому. Зашёл в первую попавшуюся лавку. Даже не помню, где точно, — прямо врёт Аманэ, в какой уже раз за день. Мерзко.       Цукаса незаметно ухмыляется, качнув головой. А затем неожиданно бросается на забитого брата, обнимая за плечи.       — Спасибо, Аманэ. Для меня это лучший подарок, — тычется носом совсем близко к чужой шее, жмуря глаза.       Но не совсем. Ибо он — тот самый желанный подарок.       Ощущает, как плечи старшего расслабленно опустились. Перенервничал, значит. Цукаса расплывается, когда родные руки легли на его спину. Младший любил их день рождения, и плевать, кто находился с ними рядом. В этот день Аманэ всегда был щедр в объятиях и тёплых словах. И часто прояснялся его любящий взгляд, от которого кружило голову.       — Давай тогда…       — Аманэ? Ох, ты вернулся.       Обладатель имени, особенно произнесённый из материнских губ, в объятиях близнеца замирает, как статуя. Цукаса же не спешит его отпускать. Сейчас им очень помешали.       — Цукаса, ну… — Аманэ сам отстраняется и ощущает холодок на коже, что был непривычно неприятен. Видит, что младший недоволен, но лицом к матери всю равно повернул.       Она подходит к ним ближе, по макушке каждого ласково проводя. Цукаса смотрит в пол, в то время как внутри Аманэ всё переворачивалось. Он не находит оправданий. Признаётся, как долго желал хоть на чуток насладиться этими дорогими прикосновениями. Только отца не хватало здесь.       — Вы так выросли… — тянет женщина, словно не веря реальности, — Аманэ? Это ты купил? — кивает в сторону коробки с выпечкой.       — Да. Специально копил, чтобы потратить сегодня, — отвечает тот, деля поровну правду и сущую ложь.       — Какой ты у меня молодец. А я забыла тортик хотя бы купить, — признаётся, не стесняясь, мать. Без единой крупицы стыда.       — Ничего, — всё равно прощает старший Юги, — Я приготовлю чай. Мама, садись с нами.       — А, подождите, — не спешит женщина, скромно доставая из кармана пару купюр, — Потратите, если нужно будет.       Аманэ бросает в лёгкий пот, он не посмеет взять. Но Цукаса опережает и свободно берёт из рук матери деньги, незаметно насчитывая восемь тысяч йен. Ухмыляется. Старший же не удовлетворяет выходку брата.       — Спасибо. Не стоило, правда… — Аманэ бесцеремонно и грамотно забирает купюры у Цукасы и запихивает к себе в карман, — Я наливаю чай.       Наслаждение от забытого вкуса любимого угощения помогло отложить все лишние мысли на потом. Мимика Аманэ была настолько яркой даже в нынешнем возрасте, что младший близнец иногда давал волю для смеха. Но когда улыбалась женщина, то оба сразу переводили глаза на неё, в уютной обстановке вместе предаваясь ностальгии. Так и отметили они этот день, поговорив об общих вещах, касаемых учёбы.       Когда мать вновь уединилась в своей комнате, Аманэ долго провожал её взглядом. Он прекрасно понимал, что уже завтра она не будет такой, какой была с ними сейчас. Просочившееся печаль сдавила грудь. Но Аманэ должен терпеть, ради их будущего.       — Мой посуду быстрее и давай к подаркам! — не терпелось второму, держа интригу, лишь бы старший не унывал. Улыбка Аманэ ценнее всяких бумажек с цифрами.       — Иду, иду. Но сначала ты мой найди.       — Найти? — Цукаса торопливо врывается в их комнату, — Хотя я догадываюсь, где он.       — Он точно не у тебя в ящике, — предупреждает Аманэ, не подмечая, как Цукаса на некоторый момент замер на месте, — Ибо это слишком просто. И да, кстати, приберись там.       Младший нервно сглатывает, не показывая своего лица с широко распахнутыми от волнения глазами, что несвойственны ему.       — Ты в нём рылся?       — Зачем мне в нём рыться? — не понял тот, — Я решил посмотреть, можно ли подарок спрятать туда, но передумал. У тебя как всегда хлам.       — Д-да. Ха-ха. Ничего не поделаешь, — смял тему Цукаса, заглядывая в любой уголок комнаты, пока в итоге не посветил фонариком под кровать. — Это же…       Он достал коробку, в которой зашуршали заготовки для будущих фигурок.       — Я не особо знаю твои увлечения, кроме катануки, — переминался старший.       — Где ты их достал?! У нас здесь хрен, что найдёшь! — моментально засветился Цукаса, и его блики глаз и улыбка полного восторга напомнили его в далёком прошлом.       Сердце Аманэ приятно застучало.       Не успел он и опомниться, как в руках оказалась скромная, но интересная коробочка, правда, небрежно завёрнутая. После старательных попыток распаковать, два брелка на одном замке в виде ракеты и планеты Земля звенели на кончике пальца. Такой маленький подарок, но так многозначащий для Аманэ.       — Вау… Как классно! — восхитился старший, детально рассматривая каждую фигурку, — На ключи повешу. На рюкзак боюсь. Ещё своруют.       — Тебе нравится? — щёки Цукасы непроизвольно порозовели.       — Ещё спрашиваешь? Это самый лучший подарок, — старший бережно сжал брелок в ладони.       — Рад, что понравилось! — младший упёрся сзади о плечи брата и подпрыгнул на месте, — Кстати, а деньги куда денем?       Аманэ поджал губы и аккуратно достал их из кармана уже в слегка помятом виде.       — Я предлагаю их вернуть назад, — неожиданно выдаёт он. Прежде Аманэ не отказывался.       — Зачем? Мама нам дала их, чтобы мы могли себе купить, что хотим, — не согласился Цукаса.       — А у тебя чего-то нет? Мама в трудном положении, а меня совесть грызёт брать… Ещё тот ублюдок. Не знаю, приносит ли деньги или за просто так здесь живёт, — тон старшего стал тише и серьёзнее, — Давай позже решим.       Цукаса долго смотрел в чужую спину и первым сдался. У него не было настроения на бессмысленные споры и сил на ругань. Он берёт свою подушку и шутливо ударяет по Аманэ. Тот аж чуть не упал.       — Т-ты чего?       — Ты много бубнишь, — с икрами в золотых глазах сказал Юги-младший, делая следующий удар, но Аманэ успел отскочить.       — Ты ребёнок, что ли? Подушку порвёшь, ещё перья собирать будем! — Аманэ не сразу оценил эту затею, хотя смешки проскальзывали.       Иногда он забывал, какого это держать образ того героя, к которому стремился два с лишним года с тех пор, как многое переосмыслил. Но с Цукасой невозможно было вечно сохранять холодную маску неуязвимого человека. Казалось, ни один человек не мог вывести Аманэ на те эмоции, которые он давно удерживал в себе. А Цукаса мог. Цукаса видел его, видел те слёзы, слышал тот смех… И старший не мог сопротивляться.       Душа сильнее правил. Душа хотела понимания. Хотела быть услышанной. И тянулась она всегда только к Цукасе.       И Аманэ боится этого странного и далёкого от познания чувства. Сомневается в его правильности.       Он перехватывает подушку и тянет на себя. Теперь мягкое «оружие» в его руках. Комната наполнилась звуками активного топота и задорных голосов. Теперь Аманэ походит на такого же ребёнка, более счастливого, более живого.       Цукаса подозрительно отходит назад и сжимает пальцами подушку на кровати Аманэ. И в этот миг старший резко бросается вперёд, в страхе сужая глаза перед необратимым. Тянется, лишь бы успеть. Не допустить того, что случится только по его неосторожности.       В глазах пробежались вспышки от удара, а около падали спрятанные денежные купюры, подаренные отцом. Аманэ покрылся холодным потом. Видит, как Цукаса ошарашенно смотрит на бумажки, валяющиеся на полу в немалом количестве.       Старший Юги качает головой и жмурится от собственной глупости. На брата не осмеливался взглянуть, когда тот нуждался в объяснениях. Аманэ эгоист и обманщик, пытающийся стать героем и невинно молиться Богу. Этот день разбился вдребезги. Шум в сознании, тошнота в горле, мораль давно потеряла смысл в этих холодных стенах. Аманэ сам её потерял, позволил.       Он готов быть меланхоликом и циником, вычеркнуть в себе всё, что ценил до. Но даже здесь ничего не получилось. Ни говоря ни слова Цукасе, решил всё сам. Аманэ не хотел думать, кем сейчас приходится брату в его же глазах.       — Откуда… Откуда эти деньги, Аманэ?       Тот не спешит с ответом. Но Цукаса не дурак, чтобы не догадаться. Старший садится на корточки, молча и торопливо собирая грязные бумажки.       Ему не позволяют, грубо хватая за запястья. Старшему не нравится это, и резко отдёргивает свои руки, раздражаясь. Цукаса зол и до сих пор не может отойти от увиденного. Но Аманэ устал от нарастающего давления в голове, устал от всего. Устал постоянно быть неправильным.       Цукаса вдруг криво ухмыляется, в догадке смотря на лицо близнеца.       — А-а… Вот как. Отец, да?       Может он и знал ответ, но ждал подтверждения. Ему нужно было его услышать.       — Да. Он, — коротко на выдохе отвечает Аманэ.       Брови поднимаются кверху, а губы поджались в обиде, потому что Аманэ обманул, снова что-то скрыл от него. Особенно сегодня. Почему? Он ему не доверяет? Не считает серьёзным, надёжным, полезным? Каким?

Почему ты всегда решаешь всё один?

      Цукаса сможет проглотить невзаимные чувства, хоть и выходящие за рамки правильности. Сможет сдержать свою глубокую привязанность, ставшей страшной озабоченностью. Но сейчас — нет. Он не может закрыть глаза на это. Аманэ поступил самонадеянно, непростительно.       Но сердце плачет, когда он видит старшего в очередном состоянии безнадёжности и апатии. Может, он хотел, как лучше. Но вновь непредвиденные обстоятельства пошли наперекор его планам. А всё, что идёт не по плану, становится поражающим ударом.       Аманэ скрипит зубами и в мятом виде бросает деньги на стол. Он не решил, что будет с ними делать. Нужно время. Сейчас он не мог выбраться из пучины дурных мыслей. Потерял связь с рациональностью. Никто не будет пытаться ему помочь. Даже если придётся сломать себя — Аманэ вытерпит. Ради невообразимого далёкого будущего.       — Голова болит… — устало промямлил Аманэ, заметно бледнея.       И Цукаса вмиг становится мягче. Подлетает в секунду и бесцеремонно кладёт тёплые ладони на щёки. Аманэ оторопевши фокусируется на чужих зрачках. Пожалуй, Цукаса единственный человек, кто смотрел на него так. Глубоко и пронзительно. Слишком понимающе. Ещё вот-вот и Аманэ бы провалился в свой больной разум. Таким он был, и таким останется. Берёт слишком много и сразу, не думая о тяжести, только о результате. Цукаса любил его, уже простил ему те деньги, что некрасиво скрыл. Но не простит, если брат не откроется ему и сломится прежде, чем Цукаса успеет его спасти.       — Я хотел, как лучше, — искренне признаётся Аманэ, — Даже деньги отца я хотел подложить матери в копилку. Зная её положение… Я и эти-то не могу взять, подаренные ею. Хочу незаметно вернуть.       — Хорошо. Давай, — теперь соглашается младший. Глаза первого оживились. Приобрели маленькие блики ожидания.       И дыхание уровнялось. И сердце успокоилось. И в комнате стало ярче, ведь, кажется, выглянуло солнце из-за туч. Цукаса тоже святился.       Аманэ хрупко улыбается, кладя ладонь на макушку брата. Вновь это переживание, вновь некий гипноз… Он не может перестать смотреть в идентичные радужки. Скользит по лицу вниз, замечает приоткрытые губы. Цукаса достаточно близко, а Аманэ не наклоняется в противоположную сторону. Словно не желал. Почему? Видит, как его губы приподнялись. Ему это нравится. Нравится, когда Цукаса улыбается. Ему улыбается.

Только ему.

      Кончики пальцев касаются шеи, вот так незаметно перебравшись с плеча. Лишь одно прикосновение вернуло в действительность, как резкий импульс тока. Аманэ глупо отворачивается, скрывая своё оторопевшее лицо. То, что сейчас произошло — уму непостижимо. Они же не дети, чтобы…вытворять подобное.       Цукаса прикусывает свою губу в проявленной неустойчивости. Как бы он не знал уязвимые места старшего близнеца, но сам был не крепче. Не лучше, не чище.       — Тебе всё же понравился мой подарок? — решил убедиться Аманэ.       — Очень, — с ходу отвечает Цукаса.       — Ты даже не открыл его, — усмехается тот.       Младший качает головой. Аманэ всё равно не попытается уловить совсем иную суть его слов. Либо старался не видеть. Кто ж его знал.       — Всё, что ты даришь, мне всегда нравится.       — Прям всё? — брови Аманэ приподнялись вверх.       — Всё.

«На твоих плечах тяжесть мира, Сгорим ли мы или будем лишь тлеть? Почему-то я знаю, что найду тебя там.»