get the gang together

      — Покажи всем эту чёртову куртку!       Фрэнк не думает ни секунды прежде, чем его тело повинуется просьбе Джерарда — принимает властную позу, демонстрируя стадиону розовый бомбер с изображением попугая, которым он так хвастался с момента получения. Восторженные крики зала заставляют кости вибрировать, а уши от этого закладывает, и Фрэнк наслаждается этим моментом. Смешки Джерарда, рев толпы, свет софитов на коже. Все это проникает в самое нутро, в сердце, течет по венам, распространяя приятное ощущение волнения по всему телу. Для него очевидно, что это чувство радости, чувство трепета к позабытым временам, которые Фрэнк пытался похоронить, но вот они снова напоминают о себе.       Руками он демонстрирует свои мышцы и, в то же время, ищет зрительный контакт с Джерардом, которые, в свою очередь, глупо ухмыляется так, будто отражает улыбку самого Фрэнка. По правде, от вида улыбки на лице Джи — настоящей, подлинной улыбки, которая открывает обзор на их шикарные зубы и образует морщинки у глаз — сердце Фрэнка словно сжимается от переполняющих эмоций. Наконец, голос в его голове говорит: «Достаточно. Тебе достаточно». Если и есть что-то, что оставалось с Фрэнком всегда, во все года, во все туры, со всеми группами, так это глубоко засевшая нужда делать любимых ему людей счастливыми. Джерард уже давно так не улыбались. Ни для Фрэнка, ни для толпы.       Логически он понимает, что этому не надо придавать столько значения, сколько доброте Джерарда после всего, что случилось. Такая большая часть их жизни сейчас спрятана от посторонних глаз, от всех, кто мог бы что-то не так понять или додумать лишнего. Боже, сейчас они даже почти не говорит о жене и дочке. И почему Фрэнк вообще считает себя в праве требовать объяснений от кого-то, так трепетно относящегося к личной жизни?       Но сейчас, витая в игривой мелодии голоса Джерарда и восхищенных криках толпы, Фрэнк чувствует себя так, будто окунулся в оазис посреди пустыни. Он не просто хотел Джерарда все это время — он нуждался в них и не важно, как он приспособился жить без них.       Весь этот шум мешается с Джерардом — с их голосом, запахом пропитаных потом волос, и все это так затягивает Фрэнка, что создаётся впечатление, будто это чувство может похоронить его. Он уже забыл это ощущение. Неважно, сколько людей смеются с твоих шуток, приходят на твои концерты после конца (паузы, как он говорит сам себе), что-то особое есть в том, что сейчас он стоит на сцене со своим вокалистом, лидером, со своей музой. Он хочет кричать и обнажать себя перед всеми, потому что Джерард хочет, чтобы все видели Фрэнка, потому что он этого заслуживает и потому что знает, что он их.       Фрэнк изо всех сил пытается не распластаться по полу, толкаясь бедрами вверх, и играть так, будто он хочет кончить только от этого. Возможно, единственной причиной, почему он не делает этого, может быть боль в плече, напоминающая, что ему больше не двадцать.       И все же, пусть он и не доходит до такого, но похвала Джерарда, демонстрация Фрэнка этой разгоряченной толпе, заставляет его чувствовать себя котом, купающимся в золотых солнечных лучах. Это греет его изнутри и рушит что-то, что он поклялся разрушить много лет назад, когда Джерард написали ему в последний раз на несколько лет вперёд или, хотя бы, когда он в последний раз делил сцену с этими людьми. Что-то, ощущающееся броней, некой скорлупой, защищающей его сердце.       Обнажающий себя здесь, на глазах у тысяч людей, Фрэнк наконец чувствует себя свободным. И он играет, и играет, и играет.