Моей Одетте

      Сразу по выходу из душного нутра маршрутки холод вгрызается в незащищенное одеждой лицо острыми морозными зубами. Ната ежится, пытается спрятать щеки за поднятым воротом куртки, а руки прячет поглубже в карманы. Ох, и надо же было вытаскивать ее из тепленькой квартиры в один из долгожданных выходных? Девушка недовольно коситься на подругу — инициаторку всех этих ненужных телодвижений.       — Даже не смотри на меня так. Разве можно забиваться под одеяло в такой прекрасный солнечный день? — Соф даже не глядит на нее, а словно бы чувствует направленный взгляд.       — Мое свидание с Морфеем было в самом разгаре, когда ты нас прервала, — пожаловалась Ната. Грех не пожаловаться, когда вырывают из постели после бессонной ночи да еще в законный выходной! И все ради чего? Любования скучным пейзажем? Повсюду только сероватый снег — а местами и подозрительно желтоватый… — и голые ветви мерзнущих деревьев. Обычный полузаброшенный парк: неровный асфальт под слоем истоптанного грязного снега, обледенелые старые скамейки, одинокие покосившиеся фонари.       «И к чему было тащить меня куда-то?» — вздыхала про себя Ната, но вслух вопросов не задавала. Они и так почти поругались с подругой еще в снимаемой на двоих квартире, когда Софья начала стаскивать любимое пуховое одеялко, в которое Ната всегда заворачивалась будто бабочка в кокон. После долгих препирательств, вытолкнув сонную подругу за порог и запирая перед уходом дверь, соседка только пробурчала:       — Ух, ты такая вредная! Ничего я тебе не скажу, вот придем — и сама все увидишь!       И надулась так, что Ната побоялась дальше спорить: Софья, может, выглядит мило, но всерьез ее лучше не злить. Чревато.       Нате оставалось только сдаться на волю подруги, даже если это доставляло множество неудобств. Утешало то, что Софья авторитетно заявила: «Тебе это понравиться, точно говорю!» Она, надо сказать, всегда оказывалась права. Стоило довериться ей и в этот раз.       Девушка скосила взгляд на подругу, сцепившуюся с ней в согнутых локтях, что энергично шагала вперед, задавая им обеим быстрый темп. Впрочем, на один шаг Наты приходилось два шага Софьи — все же первая была куда выше, вечно поглядывая на окружающих сверху вниз. Еще со школы они казались другим весьма странной парочкой: длинная и ладная Ната, всегда держащаяся особняком, и шустрая Соф с лицом-сердечком, вечная душа компании. Как могли поладить две настолько разные девчонки? Пожалуй, подруги и сами не знали ответа на этот вопрос.       На самом деле и «Натой» она стала только из-за Соф — после девятого года обучения классы объединяли и оказалось, что в журнале две Софьи встали рядом: Малинина Софья и Натарова Софья. Во избежание путаницы первая осталась Софьей, а второй вполне пришлось по душе прозвище Ната.       Это забавное обстоятельство и послужило толчком к их сближению. Как водится, более общительная Соф первой подошла к Нате, первая присаживалась рядом в столовой, первая звала погулять после уроков. Нате обычно было не до друзей — все свободное от учебы время девочка проводила в балетной студии матери, так и не ставшей частью труппы Большого Театра. Невоплощенные амбиции ей хотелось реализовать через дочь, которая послушной марионеткой губила свою молодость. До того момента как навязавшаяся-таки в подруги Соф без обидняков спросила:       — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?       Ната, надо сказать, совершенно опешила. Разве не очевидно, что она станет балериной? Она, конечно же, получит роль Одетты в «Лебедином озере». И, как того желает мама, исполнит партии идеально, поэтому тренируется уже сейчас. Что вообще значит «кем она хочет быть»?       Хочет быть…       Чего Ната вообще хочет?       Ничего.       Ответ пришел мгновенно, что потрясло ничуть не меньше, чем заданный вопрос. Она и правда совершенно ничего не хочет. Не хочет быть балериной. Даже просто быть, кажется, не хочет.       Когда подобные мысли завладели Натой, тратить по десять-двенадцать часов в день на тренировки оказалось так бессмысленно. Но внезапно все бросить она не решалась, и копила недовольство в себе, пока оно не достигло края, чтобы выплеснуться однажды и освободить ее доселе запертый дух. Разумеется, мама не могла этого принять. Но и заставить дочь вернуться к прежнему режиму она тоже, увы, не смогла. И сколько бы не кричала, не сетовала на упрямый характер, Ната была твердо убеждена в одном — темперамент она унаследовала именно от матери. Она даже поражалась: как маме удавалось подавлять ее все это время? Почему сама Ната позволяла кому-то, пусть и близкому, запирать себя в столь тесной клетке чужих ожиданий?       Она будто начинала узнавать себя по-новому. Оказалось, что Ната вовсе не любит физический труд и совершенствование тела, спорт ей вообще не по душе. Оказалось, что у Наты очень даже хорошее пространственное зрение, а еще ей нравится рисовать. Неожиданно, но вскоре у нее даже начало получаться. И чем дольше Ната рисовала, тем больше находила в этом занятии себя.       А ведь все благодаря Соф, которая захотела стать ее подругой и искренне поинтересовалась ее желаниями. Пусть Ната теперь ругается с мамой каждый раз, стоит им созвониться или встретиться, но оно того стоило. Жить, будучи самой собой, а не сборником чьих-то не сбывшихся желаний.       — Ну вот мы пришли, — прозвучал звонкий голос, вырывая девушку из этого ностальгического состояния. Ух, видимо она действительно не выспалась и почти задремала на ходу.       Ната оглядела место, ради которого ее выволокли из постели: заледеневший пруд, вокруг которого неравномерно распределились немногочисленные зрители. Взгляды, а также камеры смартфонов присутствующих, были сосредоточены на одинокой фигуре, плавно скользящей посреди замерзшей поверхности водоема.       Ива шелестела заиндевелыми ветвями, печально склонившись над мутной глянцевой гладью. Слабый ветер ворошил снежные сугробы, вбрасывая в воздух крохотные белые кристаллики, словно игривый ребенок, возящийся в куче осенних листьев. Характерный скрип лезвий, царапающих лед, казался самым громким звуком, отдававшимся в ушах. Женщина скользила по пруду, облаченная в коротенькую курточку не по погоде, вязаный белый берет и шарф, длинным концом плывущий по воздуху и трепещущий так, словно его гонит ветер. Щеки и нос фигуристки раскраснелись от мороза, брови были вымученно сведены и все лицо ее передавало какое-то невыразимое горе. Руки трагично вскинулись, запястья будто изломаны, а пальцы выпрямлялись, подрагивая так, словно их свело судорогой.       Страдание.       Вот, что видит Ната, когда наблюдает за танцующей на льду.       Но отчего-то она находит это страдание прекрасным.       — Весной пруд собираются осушить, засыпать, и построить на этом месте торговый центр, — пустилась в объяснения Соф, так же, как и прочие, снимающая на камеру танец фигуристки. — Когда постановление вышло, то появилась она, и начала кататься здесь каждые выходные. Еженедельно, в одно и то же время.       — Какой-то флешмоб? — вопросила Ната, которая почему-то была не в силах надолго отвести взгляд от скользящей по льду фигуре, уже через секунду вновь за нее цепляясь.       — Неа, просто катается и все. Но как красиво, скажи? Она точно профи, вот только я в инете никаких сведений не нашла.       — Движется как профи, я вижу балетную подготовку, — задумчиво отозвалась Ната, стискивая пальцы в глубине карманов. — К тому же качество исполнения, артистическая подача… почти на уровне артистов Мариинского театра.       Соф обернулась, потрясенно округляя глаза.       — Не шутишь? Настолько сильно?       — Это очень сильно. Очень.       И Ната ничуть не кривила душой — девушку почти трясло, когда она наблюдала за тем, как танцующая на льду совершает определенно балетные прыжки, комбинируя их с прочими прокатными элементами. Музыки не было, фигуристка каталась в тишине, но Ната четко слышала напряженные оркестровые ноты, словно бы потрескивающие на морозе.       Лед под ее ногами словно хрусталь, на поверхности которого она алмазным лезвием выводит узор неземного цветка. Фигуристка будто парит над окованной льдом глубиной, стремительная и легкая, и вместе с тем нежная, какая-то опечаленная. В своем непрекращающемся движении она то припадает к замутненной глади, невесомо лаская самыми кончиками пальцев, то воспаряет к колышущимся ветвям ивы, приветствующим ее шорохом и треском.       Скрежещущий ход ее коньков создавал такт, которому поддавалось дыхание Наты, а таинственная фигуристка все парила белоснежным лебедем над сверкающим льдистым прудом с той эфемерной легкостью, за которой стоит гигантский труд.       Ната невольно подается вперед, выдыхая:       — Одетта…