Моей Одетте

      Дважды в неделю, по выходным, Ната приезжала в полузаброшенный парк, чтобы полюбоваться танцующей на льду таинственной фигуристкой. Что-то в ее катании, в изящной плавности движений, в скрежещущем ходе ее коньков возвращало Нату к мыслям об Одетте, которой девушка так и не стала.       Не смогла бы стать. Просто не смогла, в не зависимости от приложенных усилий. Не была Ната чистой, непорочной, неземной. Не была белым лебедем. Только притворялась им ради матери, точно Одиллия, воплощающая в жизнь замыслы отца. Случись ей все же выйти на сцену в «Лебедином озере», Ната определенно настояла бы на использовании «Andante con moto» для танца Одиллии.       Музыка эта, надо сказать, совершенно не подходит для эпизода соблазнения, но дано ли простым смертным постичь весь гений великого композитора? Для Наты оригинальное сопровождение звучало правильнее всего, отзывалось где-то внутри и дребезжало. Через тревожную и пронзительную музыку Чайковский передал ложность, насмешку судьбы и фатум.       «Обманщица!» — гремят гобои и фаготы. А плачь и стенания, достигнув кульминации, гаснут и умолкают с мелодией кларнета и флейты.       Но Ната уже давно сбросила маску белого лебедя, представ перед матерью черным — не иначе как злой колдуньей, подменившей послушную, удобную дочь. А девушка все пытается дозваться, объяснить, что такая она и есть на самом деле. Пока что безрезультатно.       Женщина на льду сегодня совершенно расслаблена, скользит плавно и кружит с той удивительной легкостью, от которой не оторвать глаз. За прошедшую неделю снег запорошил исчерченный каток, но вот лезвие обрисовывает новое узорное подобие цветка. Белый шарф ее реет по ветру, изящно расправленные руки выводят танцевальные фигуры, словно она — вся воздух, вся полет. Люди, как это уже стало обыкновением, распределяются вдоль самой кромки заледеневшей воды, любуясь выступлением фигуристки. Даже полное отсутствие музыки не вынуждает их скучать, напротив, они замирают на месте, очарованные, и дышат только по инерции. К чему сопровождение, когда самое тело, сами движения ее источают мелодию, которую услышит каждый, стоит только оказаться повнимательнее.       Поразительный дар.       И все же с недавнего времени Ната знала, почему ее подруга Соф не смогла найти никаких сведений о таинственной фигуристке. Казалось бы, разве не должен человек, обладающий таким талантом и мастерством, выступать на большой арене, а не кататься по заледеневшему водоему на радость немногочисленной публике? Вот только, как выяснилось, женщина с навыками профи была слепа.       Еще в первый день, дождавшись окончания выступления, Ната увидела, как к сходящей со льда фигуристке подходит мальчишка лет пятнадцати, протягивает трость и помогает переобуться. А женщина, что так стремительно скользила по хрустальной глади, делала робкие шаги, словно бы сквозь подошвы зимних ботинок земля вытянула из нее всю уверенность.       «Как кто-то может быть таким всесильным на льду, но при этом выглядеть столь беспомощно на земле?» — Ната ошарашенно глядела вслед двум удаляющимся фигурам, пока вокруг редели собравшиеся зрители.       С того для она не пропустила ни единого проката фигуристки, что неизменно приходила на пруд каждые выходные практически в одно и то же время в сопровождении все того же мальчика.       «Сын, наверное», — думала Ната, расположившаяся в стороне поодаль, и изредка бросающая взгляды на мальчишку, который то наблюдал за матерью, то занимался своими делами, утыкаясь в экран смартфона. Отчего-то девушке почти нестерпимо хотелось дать ему подзатыльник, но она лишь морщилась, досадуя на собственные дурные порывы, и возвращалась к созерцанию. Для Наты это времяпровождение отождествлялось с походами в картинную галерею, по которой можно было бродить часами, ощущая себя как никогда близким к искусству.       Смотреть на нее — все, чего желает Ната. Просто любоваться, растворяясь в незвучащей вслух музыке, отдаваясь во власть невыразимой и грациозной силы. Она завладела всеми мыслями Наты, поглотила ее, вынуждая смотреть в одном-единственном направлении и не сводить глаз.       По прошествии нескольких выходных Ната уже не представляла своей жизни без нее. Без контрастной смены эмоций на лице, когда от недели к неделе она меняла темы своих выступлений, удивляя разнообразностью и артистичностью подачи. Без мелькающего белого берета и развевающегося на ветру длинного шарфа, что в невольных видениях напоминал Нате оставшееся без пары крыло. Без стройной фигуры, играющей оркестровую музыку без единого инструмента. Ната жила и дышала моментами, которые хотелось выжечь на обратной стороне век, высечь на сводах черепа, чтобы никогда не позабыть.       Созерцание поглощает девушку настолько полностью, что она еще долго приходит в себя после того, как музыка стихает, магия кончается, а фигуристка сходит со льда и удаляется куда-то в отдельную жизнь, которая никак не связана с жизнью Наты. И она стоит там подолгу, снова и снова воспроизводя в памяти увиденное, чтобы как можно четче запечатлеть танец, который пусть на неделю, но наполнит ее рутину новым смыслом.       Кто-то счел бы подобную одержимость странной. Может быть даже жуткой, ведь какая-то высокая девчонка с тяжелым взглядом, разодетая в черное и металл, каждые выходные трется посреди заснеженного парка и пялится на слепую фигуристку. Ната и сама осознавала, какое впечатление производит на людей ее образ, а потому старалась всегда оставаться в стороне, чтобы не мешать другим наслаждаться представлением и не вызывать подозрений.       Ни разу за все прошедшее время Ната не попыталась приблизиться, узнать имя или историю таинственной женщины. Напротив, как только ее фигура скрывалась на горизонте парковой аллеи, Ната теряла выдуманное право смотреть на нее, как на произведение искусства. Ведь повышенное внимание здесь, на территории пруда, вполне обосновано, правда? Но вот за его пределами наверняка не придется по душе — живой человек не предмет искусства.       Недели тянуться как в тумане, будто по-настоящему живет Ната лишь в те недолгие часы, которые может созерцать ее наяву.