прислужник

[шепчет имя своего спасителя, да сжимает крест до боли в ладонях. не о божьем — о человеческом.] себастьян преклоняется — пред ликом святым. фигура за спиной глумится. с[х/в]одит с ума. веснушчатый юноша никогда не позволит себе взглянуть назад – каждую молитву знает наизусть, из раза в раз выстаивает обедню, а запах горящих свечей, кажется, уже в каждой поре. вот только бросает в дрожь от осознания того, что всякий новый прихожанин – он. бросает в дрожь от осознания того, что мимолëтное дуновение ветра в святыне – его. а святыня ли? место прекратило быть святым, как только нога рыжего дьявола ступила сюда. себастьяну известно настолько же хорошо, как и факт, что похоть – смертельный грех, что вскоре он будет распят на этом алтаре, схоже со спасителем своим. — ты же понимаешь, что ему всë равно на вас? – голос вкрадчиво тянет над ухом печальную правду, которую кудрявый силуэт не признает. правду, вынуждающую млеть да сжимать крест в ладонях до посинения. у юноши сухие губы шевелятся лихорадочно, произносят монолог о вещах, которые не имеют значения, только бессмысленные толкования о высоком. говорит, говорит, говорит, но ни одно из слов ничего не значит, себастьян и не придаëт этому смысла. он и сам не понимает ничего уже давно – провал. слова его – звук пустой, высокий, обрывистый. мерзкие прикосновения к коже вызывают необычную реакцию: столь низменную, грешную – и он не против. всхлипывая, молится, а икона рядом падает. это что? на дьяволах шапки с кошачьими ушами, – он бредит? бывшее место, подобное спасению, сейчас не пропускает ни луча света. последняя свеча затушена обнажёнными пальцами. единственный яркий свет – сияющие глаза младшего айвори.