Солдат, сразись же за любовь!

      — Нет, я никуда не пойду! Я не хочу умирать! Нет! — кричал Антон, срывая голос до визга. Он не должен был здесь находиться. Он, в силу своего роста возвышающийся над всей остальной шеренгой, выделялся слишком сильно. Потому что все молчали и стояли неподвижно, а он — кричал и размахивал руками. Сержанты пытались его успокоить, пытались перекрикивать, даже угрожали, но Шастун был слишком буйным. Ему всего тридцать лет, он ещё слишком молод для смерти. У него ещё жива мама, бабушка, у него есть родная сестра, девушка. Он не может умереть, он им слишком обязан, чтобы так сильно разочаровывать, ведь он их любит. Поэтому он сражается сейчас, а не на поле боя. Поэтому он топчет портупею, разламывая закреплённый в ней пистолет, поэтому он пачкает прочные кожаные ремни военными сапогами. Потому что он в Москве, а должен быть в Воронеже. И этот цирк продолжался бы ещё часами, как в конце шеренги появился довольно высокий мужчина. Он стал гордо, даже вальяжно вышагивать вдоль солдат, вероятно демонстрируя им своё великолепие. Сержанты, заметив его, тут же притихли и выровняли спины. Антон, неугомонно буйствовавший несколько минут подряд, тоже притих. Больно его насторожило это напряжение сержантов. Мужчина подошёл прямо к ним. Голубые глаза смотрели снизу вверх, но Шастун не чувствовал превосходства. Наоборот, ему казалось, что он — овечка, ягнёнок, загнанный в угол голодным серым волком. Уж слишком хищными были эти ледяные глаза, будто и не человеческими вовсе. Шастун всматривался в них и думал, что вот-вот маленькие зрачки растянутся на всю радужку, как у кошек, перекроют красивую синеву в глазах, и ему бездушно растерзают глотку. Но вместо этого мужчина лишь заговорил:       — Как звать? — обычный человеческий голос заставил Антона немного порадоваться, однако его необычный тембр, строгая интонация и угрожающий тон вновь вгоняли в ужас. Шастун упорно молчал, поджимая пересохшие губы. Мужчина повторился:       — Рядовой, полное имя!       — Ничего я вам не скажу! — на одном дыхании выпалила гордость Антона. А после присоединился разум: «Ну всё, пиздец тебе, Антон». Ошалевшее лицо мужчины было тому подтверждением. Во льду глаз блеснул недобрый огонёк, каштановые брови, скрытые тенью фуражки, сползлись к переносице. Страшный голос, ставший будто ещё более низким, отчеканил:       — За мной, рядовой.       — Не пойду я никуда! — раз начал, нужно продолжать. Иначе это будет совсем глупо. Ещё глупее, чем нагрубить кому-то, кого боятся даже сержанты, знакомые с понятием жестокости войны. Не сводя глаз с Шастуна, мужчина обратился к кому-то из тех самых сержантов:       — Серёг, тащи его ко мне.       Мужчина развернулся и пошёл дальше вдоль шеренги. Так же гордо и величественно, как и при первом появлении. Будто его вовсе и не опозорил самоуверенный рядовой, устроивший чрезмерно громкую сцену. А тем временем один из трёх сержантов, видимо Серёга, подошёл к Антону: ростом на две головы ниже Шастуна, с каким-то нерусским лицом, с густой бородой, со странным дурацким хвостиком, из-за которого, скорее всего, он и держал фуражку в руках. С виду совсем безобидный и крохотный. Ну что такой малыш может сделать? Как выяснилось, он может за долю секунды, не дав что-либо понять, скрутить парня выше его в два раза и повести его за мужчиной с вальяжной походкой. Антон, нетерпеливо шипя от боли, послушно перебирал ногами и пытался в них не запутаться. В таком скрюченном положении даже банально ходить было трудновато. Привели Шастуна в какой-то бункер, а там — в комнату этого мужчины с вальяжной походкой. Антона наконец отпустили, и он облегчённо вздохнул. Мужчина присел за стол, заполонённый какими-то бумагами. Он грозно посмотрел на Шастуна, затем перевёл взгляд на Серёгу за его спиной и спокойно приказал:       — Оставь нас.       — Уверен?       — Более чем.       — Как скажите, многоуважаемый старшина! — ироничная интонация казалась неким протестом, но Сергей послушно покинул кабинет. Антон остался с пугающим, как оказалось, старшиной один на один. Мужчина уткнулся в бумаги, стал перебирать их, изредка поглядывая на Шастуна. Повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги. Антона терзали сомнения: попытаться сбежать или смирно стоять и ждать своей участи. Выбрать не получалось. Да он и не успел. Мужчина вдруг подал голос:       — Шастун Антон Андреевич? — хищный взгляд исподлобья прожигал, как раскалённая арматура. Шастун нервно сглотнул, сначала не поняв, как старшина узнал его имя, пока тёмно-зелёные глаза не зацепились за документы на столе. Резюме. И среди них, поверх прочих бумаг, его, Антона. С его фотографией, с датой рождения, с полным именем и прочей информацией.       — Верно, значит, — старшина продолжал монолог, уже не надеясь на ответ от Шастуна, — присаживайся.       — Я постою, — играть по правилам мужчины Антон не собирался.       — Садись, говорю! Или тебя посадит Серёжа.       Шастун, ни секунды не сомневаясь, послушно плюхнулся на стул, выглядевший очень скромно на фоне могучего дубового стола. Как и человек, умостившийся на нём. Высоченный Антон на фоне просто высокого старшины выглядел не просто скромно, а даже жалко. Эта мысль не давала покоя, но Шастун старался не думать. Вообще. Иначе накрутит себя окончательно.       — Значит так, рядовой Шастун…       — Не называйте меня «рядовой», — перебил старшину Антон, — я не буду воевать.       — 1911 год рождения. Ты — военнообязанный гражданин, Шастун. Для тебя нет понятия «не буду».       — Послушайте, мне надо в Воронеж, там моя семья! Я должен быть с ними, я должен их защищать, а не тут быть!       — А у меня семья в Ленинграде. И что? Я сижу здесь, в Москве, и выполняю свою работу! — старшина поднялся с кресла и упёрся руками о стол, прожигая Антона доминирующим взглядом сверху вниз. — Да и как ты собрался в Воронеж? Он весь с несколькими прилегающими регионами объявлен зоной опасности воздушного нападения! И ты хочешь пойти туда один, да ещё и без оружия?       — Как зоной опасности воздушного нападения? Нет же… — у Антона сердце провалилось под землю. Он молился, лишь бы его семья была жива. Иначе смысла не будет ни в чём. Зачем ему сражаться, если сражаться не за что? За Родину? Какую такую Родину, если весь его мир — бабушка, мама, сестра и девушка?       — Арс, напали! — с грохотом в кабинет ворвался Сергей. Он выглядел обеспокоенным, даже напуганным.       — Что? Я ничего не слышу. И командир не давал никаких указаний. Ты уверен? — старшина явно не верил словам Сергея. А Шастуну казалось, что эти двое — друзья…       — Да! Командир, может, ещё не в курсе! За мной, короче!       Старшина Арс спорить не стал, молча взял стоящую рядом со столом винтовку и двинулся за Сергеем. Перепугавшийся Антон тоже ринулся за ними. Они стремительно двигались по извилистым коридорам, Сергей неугомонно кричал: «Тревога! Тревога! Напали! Бегите!», и граждане в панике разбегались, как муравьи при приближении муравьеда, а солдаты пытались их успокоить и взять всё в свои руки. Шастун нервно обыскивал карманы своей формы — пусто. А портупею он растоптал и оставил где-то на поверхности вместе с пистолетом, который мог бы очень пригодиться. С другой стороны, Антон никогда не держал оружие в руках и стрелять не умел, поэтому толку от пистолета не было бы.       — Подожди, разве выход не там? — вдруг подал голос старшина, отчего Шастун невольно вздрогнул.       — Там немцы, нам другой нужен! — пояснил Сергей, зачем-то ускорив шаг.       — Другой? Есть другой выход? И почему я не в курсе? — с искренним удивлением и злобой спросил старшина.       — Не знаю, — рыкнул Сергей, — просто иди за мной! — он вновь ускорил шаг.       Старшина вновь промолчал. Одинаковые коридоры бесконечно сменяли друг друга, Антона не оставляло чувство, что они ходят по кругу. Он старательно вглядывался во все детали, старался запомнить все коридоры, чтобы отличать их, но они всё равно оставались одинаковыми. «Как вообще здесь можно ориентироваться?» — думал Шастун, в очередной раз пытаясь запомнить какой-то коридор. Но Сергей точно знал, куда идёт. Он шёл целеустремлённо, быстро. И взгляд у него был суровым, таким, каким Антон и представлял взгляд настоящего сержанта. Вдобавок, как масло в огонь, в этом воинственном образе появилось спокойствие. Сергей больше не кричал об опасности, людей вокруг не было. Что странно, раз он сказал, что ведёт старшину и Шастуна ко второму выходу. Неужели все пошли к первому? Или, судя по удивлению старшины, о нём знает только Сергей? Антон даже забыл об одинаковых коридорах. И вспомнил о них, когда они наконец зашли в какую-то комнату.       — Серёг, это склад всякого барахла, а не второй выход, — прокомментировал старшина, осматривая небольшую тёмную комнату. У стен теснились переполненные мусором и непригодными деталями полки, по полу были разбросаны различные провода, бумаги и тряпки, посередине величественно возвышался старенький военный пикап под тентом, видимо уже не способный верно возить на себе людей и продукты.       — Ты… — всё не успокаивался старшина, — ты что делаешь?       Сергей, не сказав ни слова, закрыл дверь, забаррикадировал её стулом и встал напротив, перекрывая выход из комнаты. Из-за пикапа вышли немецкие солдаты, направляя на старшину и Антона заряженные автоматы. Колени задрожали, в лёгкие будто накидали камней, ладони сжались в кулаки, на лице проступил холодный пот, голова вжалась в плечи, а живот скрутило, как от отравления. Шастун с трудом удержался, чтобы не свалиться прямо перед врагом.       — Предатель, — сквозь стиснутые зубы процедил старшина, — ты — ёбанный предатель, Матвиенко!       — Genug geredet! Gib mir ein Gewehr! — грозно прорычал один из немецких солдат. Антон, конечно же, ничего не понял. А вот старшина не только понял, но и что-то ответил:       — Halt die Klappe, Schlampe!       Немец, будто озверев, моментально приблизился к старшине и ударил его рукоятью по голове. Старшина, не издав ни звука, уже без сознания упал на холодный пол, со лба стала стекать тонкая струйка тёмно-алой крови. Шастун задрожал ещё сильнее. Попытался сделать шаг назад, но ноги подкосились и уронили его, а немецкий солдат стал приближаться. Он надвигался, как цунами, медленно и красиво, но до безумия пугающе. Он что-то спросил на своём языке, но Антон ничего не понял. Шастун пытался отползти, но страх сковал его якорными цепями, голова вдруг закружилась, в ушах зазвенело, в горле пересохло, в глазах стало темнеть. Всего секунда и всё вокруг исчезло… Ощущение невесомости окутало всё тело, ветер нежно погладил по волосам, убрав со лба длинную чёлку, забрался под одежду, щекоча чувствительную кожу, а потом, словно гром, резкая боль и столкновение с чем-то твёрдым. Антон, вскрикнув, испуганно распахнул глаза. Мимо быстро проносились стройные деревья, шумный мотор военного немецкого пикапа мирно гудел, перепуганные птицы кричали что-то на своём, предупреждая родственников об опасности, запах пота, крови и пороха жёг нос изнутри. Напротив Шастуна сидел старшина, злобно косящийся на немца, сидящего рядом с ним. Рядом с Антоном тоже сидел один, и ещё один был за рулём. Трое. Трое вооружённых вражеских солдат и двое безоружных русских, один из которых не умеет даже банально драться. Ситуация неутешительная. Старшина вдруг строго посмотрел на Шастуна, затем на немца рядом с ним, еле заметно кивнул в его сторону, и вновь посмотрел на Антона. Шастун ничего не понял. Осознание пришло, когда старшина набросился на одного из немцев. Второй направил на него автомат, но Антон толкнул его, почти скинув с пикапа. Послышался выстрел, Шастун отвлёкся и посмотрел в сторону старшины. Он убил немецкого солдата его же автоматом. Воспользовавшись беззащитностью Антона, второй немец набросился на него и повалил на пол. Шастун стал кричать и без разбору размахивать руками, пытаясь как-то оттолкнуть солдата, но тот лишь сильнее злился и всё ближе подбирался руками к горлу. Антон не успел ничего сделать, как цепкие пальцы сжали его шею. Он стал пытаться глотать воздух, стал скулить и хрипеть в попытке что-то сказать. Немец не позволял, только усиливая свою хватку. Послышался второй выстрел. Пальцы ослабли и уже мёртвый немец свалился на Шастуна, придавив слабое тело к полу. Антон, тяжело дыша, с трудом убрал с себя труп и приподнялся на локтях. Сил встать на ноги не оставалось. Послышался третий выстрел. Старшина убил водителя. От испуга Шастун немного пришёл в себя, смог подняться и даже не упал. Ничего не понимая, он послушно спрыгнул с пикапа по команде старшины:       — Уходим!       Через несколько секунд машина врезалась в дерево, расплющив бампер о прочный, чуть наклонившийся ствол. Антон упал на землю, стараясь успокоить разбушевавшееся сердцебиение, выцепить хоть одну внятную мысль из тысячи переплетающихся, восстановить сбившееся дыхание. За несколько минут произошло слишком много всего, что не укладывалось в голове: его похитили и могли убить, Сергей оказался предателем, старшина без колебаний убил трёх людей. А ведь Шастун всего этого не хотел, он должен был быть с семьёй. Но он даже не в Воронеже, он в каком-то лесу, а рядом стоит старшина и терпеливо ждёт, пока Антон успокоится. А ведь он тоже мог быть в Ленинграде со своей семьёй… Шастуну вдруг стало жутко стыдно, будто он виноват в том, что старшина служит в Москве. И в голову не пришло идеи лучше, кроме как банально поблагодарить:       — Спасибо вам, Арс… Эм… — Антон понял, что не знает даже имени старшины, только случайно брошенное Сергеем «Арс».       — Арсений, — спокойно пояснил старшина, — но для тебя — Арсений Сергеевич.       — Спасибо вам, Арсений Сергеевич.        — Не за что. Идём, надо успеть до темноты.       Шастун вытер с щеки чужую ещё тёплую кровь, поднялся на ватные ноги и поплёлся за старшиной Арсением, как выживший после кораблекрушения плетётся к маяку. Мирная жизнь, только-только налаженные отношения с девушкой, сотни планов и идей были разорваны в клочья войной, начавшейся без предупреждения.