Солдат, сразись же за любовь!

Арсений вернулся достаточно быстро и очень вовремя, как раз не позволив Антону окончательно сойти с ума от самого себя, а точнее от того, что происходило у него в голове. Шастун быстро привёл себя в порядок, не дав Попову ничего заметить и понять, и уже через несколько недолгих минут они спокойно болтали о всяком, дожидаясь, пока нагреется вода в вёдрах, стоящих почти вплотную к камину. В какой-то момент Антон вспомнил их недавний разговор, когда они только искали место для ночлега, и, конечно же, напомнил о нём Арсению:       — Слушай, Арсюш, а чё ты там говорил про вашу с Дмитрием приколюху? Что-то там про крылья…       — А, да, точно! Обещал же рассказать.       — Я весь внимание. — Шастун поджал ногу, расположившись подбородком на собственном колене, и выжидающе уставился на собеседника, всем своим видом показывая, что он более, чем готов слушать. Попов немного помолчал, видимо обдумывая, с чего правильнее начать и что вообще стоит говорить. Прочистил горло, собрался и начал:       — Когда я только пришёл в армию, Серёжа уже был своего рода старожилом, а с ним я был знаком ещё со школы, и он немного подсобил мне, познакомив меня с коллективом врачей. Там мы как-то быстро сдружились с Димкой, он приехал буквально на пару часов раньше меня, так что мы оба были новички, зелёные ещё, и было о чём поговорить. Мы часто тусовались вместе, и кое-какие придурки посчитали забавным «научить новичков армейским будням» и избили нас. Я прекрасно понимал, что их больше, они сильнее, опытнее, поэтому рыпаться даже не подумал, но и сдаваться не стал, так что всё время улыбался и ни звука не издал, терпел всё. Из-за этого им вскоре надоело, они нас оставили, а Димка, когда они ушли, подметил, что мне всё как с гуся вода. Он так, думаю, просто удивился моему самообладанию, но я тогда не в силах был соображать и просто поддержал, сказал, что у меня есть невидимые крылья, которые позволяют лететь выше всех этих земных проблем. И с тех пор мы так часто шутили, когда я куда-нибудь вляпывался и выходил сухим из воды. Вот так вот.       — Как здорово… Вот бы и у Вики были такие крылья… — Антон с мольбой в глазах уставился в потолок, пытаясь сквозь него обратиться к небу, и его маленький каре-зелёный лес вдруг заблестел, наполнившись влагой. Он по возможности незаметно утёр появившиеся слёзы ладонью, но Арсений, кажется, всё равно всё увидел и положил тёплую руку на тощее чуть подрагивающее плечо.       — Всё волнуешься за неё?       — А что, мне радоваться надо?! Вдруг она умрёт, Арс? Я же не смогу, я не прощу себя, этого не прощу…       — Всё хорошо, Тош, не нервничай. За то короткое время, сколько я был с ней знаком, я точно понял, что Вика — невероятно сильная девушка, которая знает себе цену и знает свои цели, знает чего хочет и на что способна. Она бы не взялась за дело, которое ей не под силу. Она справится, Антош. Сказала, что найдёт родителей — значит найдёт. Верь в неё.       — Как я могу верить, Арсюш, если ты, профессионал, опытный военный, вернулся тогда весь израненный? Из Ленинграда, помнишь? У тебя было сломано три пальца, я помню, было подозрение на трещину в ребре! А спина?! На неё вообще было смотреть невозможно, синяк на синяке, царапины, раны, следы укусов! И это ты, чёртов профессиональный военный, сильный мужик ростом сто девяносто! А она девушка, никогда не державшая оружие в руках, мне по грудь ростом, худенькая, маленькая! Как я могу быть в ней уверен?! — Горячие слёзы огромными каплями полились по щекам неуправляемым потоком, дыхание перехватило, что-то необъяснимое душило Шастуна изнутри.       — Тише, Тош, всё хорошо. Возьми себя в руки, дыши. Давай. Тогда я был… в гневе, не отдавал отчёта своим действиям, шёл напролом. И это я ещё легко отделался. А у Вики сохранена ясность ума, она способна мыслить хладнокровно и правильно, в меру осторожно и в меру дерзко. Не знаю, как это для тебя прозвучит, но твоя сестра, определённо, прирождённый боец. Она точно справится.       — А… А Окс?… — чуть поуспокоившись, отдышавшись, спросил Антон, наконец сумев остановить слёзы.       — Окси тем более! Её воспитывал и учил самый мудрый, честный и, наверное, правильный человек из всех, кого я знал за всю свою жизнь. Она уж точно не пропадёт.       — Да… Наверное, да. Ты прав. Всё хорошо.       — Да, думай так всегда. Ищи лучшее в самом худшем, даже если кажется, что надежды нет.       Попов пару раз мягко хлопнул Шастуна по плечу и убрал руку, переместив её на одно из вёдер у камина.       — Вода, кажется, нагрелась. Можем мыться.       — Ага…       Слои грязи неприятно стягивали кожу, налипали, всё безумно чесалось и только то и делало, что вызывало желание поскорее себя смыть, но у Антона попросту не было сил на это, не было сил снять одежду, пошевелиться чутка под струйкой тёплой воды, не было сил делать ничего. Только сидеть и смотреть в одну точку, изредка моргая и делая мерные вздохи.       — Давай, Тош, раздевайся. Сквозь одежду, увы, ничего не помоется.       Рука, ранее лежавшая на плече Шастуна, а вместе с ней и вторая аккуратно помогли расстегнуть и стянуть с Антона куртку, за ней кофту и все остальные элементы гардероба, оставив лишь кольца. Она же нежно ухватила за запястье и потянула куда-то за собой, остановила где-то на чём-то мягком, немного пушистом, на полотенце, видимо, и по плечам потекли приятные струи тёплой воды, под которые Шастун неосознанно стал подставляться сам. Спустя пару минут Антон домылся, освободив себя от грязного плена, а ещё через пару минут закончил и Арсений, и они уже вместе вновь сидели возле камина, одеваясь в новые чистые вещи, пока старые, постиранные в остатках воды, лежали на диване и сушились. Шастун кое-как натянул испещрённые заплатками, маленькие ему брюки, еле дотягивающиеся штанинами до середины голени, взялся за рубашку и застыл, бесцельно уставившись в смятую ткань в руках, никак не находя в себе силы что-либо сделать. Беспокойство упорно не отпускало, ещё и память, как назло, подкидывала самые жуткие, ужасные и ненавистные Антоном моменты из его жизни, разогревая волнение ещё больше, ведь воспоминания накладывались на выдумки и сны, образовывая кашу из самого худшего, и во всём этом Шастун невольно представлял Вику с Оксаной. Он не был уверен до конца, но, кажется, постепенно сходил с ума. Знакомая рука вновь аккуратно опустилась на плечо, родной голос тихо раздался сбоку:       — Тош, тебе нужно отдохнуть. Попробуешь поспать? Я диван тогда освобожу. И рубашку давай помогу напялить, а то так замёрзнуть можешь, изба ещё не совсем прогрелась…       — Арсюш… — еле слышно протянул Антон, вдруг развернувшись лицом к Попову. Подполз к нему на коленях, обхватил вытянувшееся в лёгком удивлении лицо ладонями, так нежно, по-девичьи, почти не касаясь, и несвойственно грубо, жадно, чувственно поцеловал, словно пытаясь утонуть в чужих губах, погрузиться в Арсения с головой, как под воду, и сбежать от всего, что творится вокруг.       — Не дай… — выдавил Шастун, тяжело дыша, как только отстранился. — Не дай мне думать о чём-то, не дай помнить. Пожалуйста, помоги уйти от этого говнища…       Антон вновь поцеловал, переместив руки с лица на чужие лопатки, подбираясь ещё ближе, усаживаясь Попову прямо на колени, сквозь ткань брюк ощущая чужую разгорячённую кожу, обвивая его подобно дикой виноградной лазе.       — Ты уверен? — только и спросил Арсений, с ещё большим удивлением заглянув в потухшие тёмно-зелёные глаза.       — Более чем.       Шастун стал расстёгивать ремень чужих брюк, но дрожащие пальцы не слушались, безжалостно соскальзывая, соскакивая, путаясь, мешаясь, попросту не справляясь даже с такой обыденной, легчайшей задачей, и Попов, конечно же заметив это, перехватил трясущиеся руки, обхватив их своими тёплыми, согретыми у камина ладонями, и нежно поцеловал, немо говоря, что он дальше сам. Аккуратно взял Антона за плечи и резко, при этом удивительно бережно перевалил его на спину, нависнув сверху, быстро разделался с ремнём и ширинкой, приспустив брюки и освободив своего небольшого дружка, пока что не готового к работе. Шастун слишком внезапно на него набросился и в слишком неподходящий момент, но ему казалось, что стоит дать собственным мыслям ещё хоть минуту, и он точно слетит с катушек, поэтому ничего лучше придумать не вышло. Худые руки обвили чужую шею, притягивая Арсения к себе, вовлекая в очередной поцелуй, влажный, разогревающий, и бёдра подались навстречу, сквозь тонкую ткань брюк потираясь членом о член, что вызвало моментальную ответную реакцию у обоих организмов. В один миг вспыхнувший Попов намного охотнее начал проявлять инициативу, стал спускаться от пухлых влажных губ к подрагивающему кадыку, выводя себе тропинку из поцелуев, затем двинулся к тонким, худым, изящным, будто женским ключицам, попутно стягивая с Антона уже ненужные ему брюки, сильнее приспуская свои. Отстранился, поудобнее приподняв чужой зад и аккуратно пробравшись указательным пальцем меж ягодиц, замер на мгновение, чётко предупредив:       — Один палец. Вхожу.       — Не надо пальцы, давай сразу… — чуть ли не простонал Шастун, не способный в таком состоянии терпеть растяжку, желающий всё и сразу, желающий побыстрее и побольше.       — Нет, — строго оборвал его Арсений, теперь уже не намеренный ни в чём уступать, возбуждённый, разгорячённый, пылающий ярче и теплее любого существующего костра или камина. Как и предупреждал, он аккуратно, нежно, с огромным страхом навредить ввёл первый палец, тут же умело уткнувшись подушечкой в простату и начав мастерски её стимулировать. Антон, лишь второй раз в жизни испытывающий такие ощущения, за столько времени совершенно позабывший о первом разе, моментально выгнулся в спине, шумно выдохнув, и почти инстинктивно стал подаваться навстречу, насаживаясь. Остальные три пальца вошли следом друг за другом с мучительно долгим, будто намеренно изматывающим временным промежутком, и Шастун, уже весь потный, мокрый, окончательно потерявший рассудок, возбуждённый, горячий, с неугомонным наслаждением и желанием ощутил набухшую головку между ягодиц, мгновенно попытавшись на неё насесть, но сильные руки упорно прижимали его к полу, не давая сдвинуться.       — Хочешь, да? — с ехидной ухмылкой спросил Попов, походу настроенный поиграть.       — Да, не тяни! — без толики стеснения проскулил Антон, всё так же тщетно пытаясь быть ближе.       — Тогда скажи это, — горячий шёпот на ухо лишь сильнее разжигал огонь страсти, но словно обмякшие конечности не были способны вырываться и бороться за желания хозяина.       — Говорю же, я хочу! — Шастун предпринял ещё несколько слабых, неудачных попыток.       — Хочешь что? Поесть? Поспать? Бутерброд? — Арсений открыто издевался, хотя у самого на лице было написано, что он еле держал себя в руках, чтобы не наброситься. Антон же наконец понял, к чему всё это время клонил Попов, и от этой мысли щёки и уши невольно покраснели, загорелись, и желание в очередной раз возросло. Шастун не просто позволял Арсению доминировать, он был в искреннем восторге от того, как умело с ним, таким невинным, открытым и беззащитным, обращались сильные руки, как мастерски его заставляли проявлять инициативу, при этом не теряя лидерство. С Ирой так бы никогда не получилось, ей бы он ни за что не позволил доминировать над собой, как и она не позволяла ему, и весь их грёбанный секс, как правило, если и начинался каким-то чудом, то крайне быстро скатывался в какую-то глупую, не имеющую смысла игру за лидерство, в результате которой они в очередной раз ссорились и расходились дрочить по разным комнатам. А с Поповым так не выходило, ему буквально хотелось отдаваться, в его бездонных ярко-голубых глазах, смотрящих томно, горячо и возбуждающе, хотелось утонуть или вовсе утопиться, в его тёплых, нежных, трепетных, таких несвойственных напирающей натуре объятиях хотелось расплавиться или растаять, под ним всегда хотелось кричать и срывать голос.       — Ну, Антош, чего ты хочешь?       И вновь этот напор пускал мурашки по всему телу, словно каким-то гипнозом вгоняя Шастуна в краску, вынуждая подчиняться этой определённой доминантном роли для подчиняемого, роли стеснительного мальчика, боящегося слова «секс», и щеголять без футболки. И Антону, обычно такому раскрепощённому в подобные моменты, если то, что у них с Ирой было, возможно назвать чем-то вроде этого, взаправду стало невероятно стыдно говорить простые, очевидные, но интимные вещи. И голос вновь подсказал, подтолкнув в нужном направлении:       — Чего ты хочешь, То-ошенька? — нараспев протянул он, вновь обжигая то же ухо этим невыносимым шёпотом. И Шастун сдался, покорно и одновременно тяжело произнёс:       — Хочу…       — Ну-у?       — Хочу, чтобы ты… меня…       — Да-а?       — О Боже, я хочу, чтобы ты меня трахнул! — зажмурившись, выпалил Антон на одном дыхании и в очередной раз заёрзал, думая, что наконец игры закончены, и они продолжат, но Арсений не был намерен его отпускать. Неужели ещё не конец?       — Нет, лгунишка. Ты же хочешь больше. Скажи, чего на самом деле хочешь?       Не в силах больше терпеть, Шастун сорвался, заорав так громко, что крик невольно сорвался на сиплый хрип, выдающий прокуренные лёгкие:       — Я хочу, чтобы ты меня оттрахал! Жёстко отымел! Хочу стонать под тобой и прогибаться, ну же!       — Вот! — довольно подтвердил Попов, наконец-то отпустив худые плечи и быстро, но аккуратно войдя в пульсирующее в нетерпении анальное отверстие. Антон, как и обещал, выгнулся, намеренно подставляясь самым чувствительным местечком под вольно движущийся внутри член, и сладостно застонал, наконец получив долгожданное удовольствие. С Арсением всё было совсем иначе, с ним он прямо-таки расцветал подобно весеннему цветку, красиво и красочно, переливаясь под умеренно греющими лучами ещё не слишком жестокого солнца, с ним он раскрывался, искренне смеялся и веселился пуще, чем когда-то отрывался с друзьями, и любил, уж тем более, прекраснее и свободнее, чем с Ирой, с которой и любви-то никакой не было. С ним он подлетал высоко-высоко, возвышаясь над всеми зданиями и деревьями, людьми, крепко хватался за сильные плечи и был уверен, что жилистые руки точно удержат, летя вместе с ним на его уникальных невидимых крыльях и дивясь сказочной красотой и красками этого мира, открывающимися только с такой высоты. И Шастун был более, чем уверен: Попов — единственный человек, способный показать ему всё это. Он, не сдерживаясь, стонал, орал во всё горло, потеряв всякий страх сорвать голос или этими криками привлечь к избушке нежелательное внимание какого-нибудь проходящего мимо отряда. Он выгибался, извивался, подставляясь под приятные, грубые и при этом аккуратные толчки, профессиональные, определённо наработанные опытом, а сильные руки, скользящие по телу от плеч до бёдер, ему в этом помогали, направляя. Всё произошло слишком быстро, буквально за мгновение, Антон не успел и почувствовать подступивший оргазм, как кончил первым, жарко, изобильно, так, как никогда ещё не было ни от собственной руки, ни от, тем более, секса с Ирой, ни от секса с другими девушками, с которыми он ей, вроде как, изменял. И всё благодаря невероятному мастерству Арсения, такой ловкости и уверенности, с которой он всё делал так, словно до этого доводил десятки мужчин до оргазма стимуляцией простаты. Это, безусловно, был самый восхитительный, если не рассматривать окружающую обстановку, секс в жизни Шастуна, после которого он, вымотанный и до конца выжатый, сразу же отключился.

***

Мой путь через дали,

Там, где смерть питает тьму…

«14.02.1942. Мы добрались, мы это сделали! И первое, что я решил сделать — это написать в дневник. За эту неделю (даже больше, если прям посчитать), случилось много чего. Например, первое о чём хочу рассказать, это о сломанной руке Арсения. Хотя, нет, лучше о Павле для начала. Хотя, блять, я его даже не видел, но слышал, что он реально здесь. Чё рассказывать? В общем, начну, пожалуй, с печальной вести — со сломанной руки Арсаюши. По дороге мы наткнулись на множество отрядов, лагерей немцев и даже на бля, как их? Да похуй «перевозчиков» пленных, но об этом позже. В общем, в одной из таких стычек, когда шла перестрелка, мы с Арсюшей отлично справились, но пока прятались за укрытиями не заметили, как один из немцев, здоровый такой, обошёл нас сзади. Как раз как выстрелы стихли и все, как мы думали, немцы были убиты, этот козёл набросился на меня сзади, а он был прям здоровый, накаченный, выше меня! И они с Арсом вступили в рукопашку, и он так красиво дрался, профессионально, ничем этому здоровяку не уступая, но в один момент он отвлёкся на что-то и стал проигрывать. Пропустил пару нехилых ударов, и я начал сильнее паниковать, дрожащими руками пытался прицелиться, но они постоянно двигались и я даже с близкого расстояния никак не мог попасть, да я и не стрелял, боялся случайно задеть Арсюшу. В общем, он почувствовал, что начинает сильно проигрывать, и достал нож, а здоровяк среагировал моментально, выкрутил ему руку и как херанул по локтю, такой хруст был противный, я аж сжался и зажмурился, и Арс так больно закричал. Мне было ужасно плохо от этого, жутко бесило чувство бессилия, потому что я никак не мог помочь, но всё, слава богу, обошлось. Арсюша выкрутился, смог всё-таки завалить этого уёбка и мы пошли дальше. Сейчас он, по идее, в лазарете, знакомиться с Павлом и заодно лечит руку. Так вот, я ещё про пленных хотел расс Бля, идти надо, потом допишу!».

Но, отнюдь, зло не пугает,

И мой разум слеп к нему.

«Так, о чём я? Пленные! Да, кстати, то же число, 14.02.1942, просто сейчас вечер, а прошлый кусок писал днём. Так вот. Когда мы с Арсом шли через лес (мы всю дорогу через него шли, Антон, не тупи) Мы долго шли среди ёбаных деревьев и сугробов, и в один момент, как я тогда был рад, наткнулись на дорогу. Снег приплюснутый, деревья будто расступились, всё сплошь в следах машин, копыт и людей, и идти по этому добру, конечно, в миллионы раз удобнее, чем пробираться сквозь гигантские сугробы по пояс. И мы шли, шли, долго шли, наконец разговорились, потому что больше ничего не сбивало дыхание, держались за руки, иногда приобнимали друг друга, целовались… Как спереди донёсся звук мотора, еле-еле приближающийся к застывшим на месте нам, и показалась какая-то нечёткая, расплывчатая фигура, которую с такого расстояния никто не разобрал бы. Затем раздался выстрел и крики, слившиеся в один, как в хоре, на долю секунды. Мы с Арсюшей поспешили спрятаться, сошли с дороги и стали потихоньку пробираться к, очевидно, автомобилю через сугробы, прячась за ними и за стволами деревьев. Как подошли, увидели, что это немецкий пикап с припаянным к кузову пулемётом, направленным назад, за ним стоял один немец, остальные сидели в салоне, водитель и пассажир, и сзади тачки плёлся огромный хвост из людей, из русских солдат, как мужчин, так и женщин. Все они были исхудавшие, тощие, вымотанные, и еле-еле тащились за почти не едущей машиной. Очевидно, шли они так уже не один день, не кормленные, не поенные, измотанные, без перерыва. И сбежать никто не пытался, потому что за подобное просто мгновенно расстреливали из пулемёта, о чём я догадался, заметив испещрённый пулевыми ранениями труп девушки в сторонке. Мы с Арсом, конечно, не могли всё так оставить. Договорились без слов, одними взглядами, и я тихонько прицелился в голову пулемётчику, а Арсюша, моя молодчинка, одной рукой (потому что вторая уже была сломана) выцелил водителя и пассажира за ним. Кивнув, мы одновременно выстрелили, я попал точно в голову, что для меня было просто невероятно, Арсюша также попал два раза подряд своим немцам. Ну, «своим» немцам. В общем, обыскали трупы и выгрузили их нахуй, в кузов усадили всех пленников, которые, слава Богу, вместились, но это только благодаря, как бы мерзко, отвратительно и подло не звучало, благодаря смерти около половины всех пленных. Я сел за руль, Арсюша рядом, и так и поехали обратно в Москву. Сейчас, по идее, Павел до сих пор возится с этими пленными, осматривает их и приводит в чувства».

Здравый смысл и револьвер развеют страх,

И враги захлебнутся кровью в моих ногах.

«18.02.1942. Буквально сегодня утром Арсюша тайком оформил какие-то бумажки и теперь я — его официальная правая рука. Точнее, пока что левая, потому что именно она у него и сломана. Про Павла с ним поговорить не удалось, а лично с ним мне встречаться пока не доводилось, зато мне прочитали гигантскую лекцию по поводу моих новых обязанностей. На деле, по сути, почти ничего не изменилось, только спать я теперь буду не в уёбищной казарме, а в собственной комнате, хотя, скорее всего, каждую ночь буду бегать к Арсюше и ютиться с ним. Это всё так слащаво и приторно-розово, но почему-то ничего не могу с собой поделать, всё-таки истинная любовь — и вправду что-то волшебное, околдовывающее разум и лишающее возможности мыслить здраво и, скажем так, брутально. А вообще, я бегу от суровой реальности. Не все мои обязанности остались прежними. Добавились новые, а именно почему я? Я же не ублюдок, нет же? Он не мог это свесить на меня, не мог… А именно работа с пленными немцами. Под работой подразумеваются боже боже боже насилие это насилие это неправда пытки. Ебучие, мать их, ёбанные, грёбанные, обосранные и обоссаные пытки! Я должен буду силой, насилием заставить рассказать пленных то, что нам прикажут выпытать сверху. Одна мысль помогает: они убийцы и монстры, которые, может, заслужили даже большего. Но у меня всё равно дрожат руки».

Я во имя добра и чести отдаю

Каждый прожитый миг,

Каждый шаг в бесконечно вдоль Земли.

«25.02.1942. Всё, что я делаю, как правая рука, как заместитель старшины сухопутных войск Московского округа Попова Арсения Сергеевича, всё я делаю ради Родины, ради России, ради погибших на войне солдат, отцов, матерей и детей. И братьев, и сестёр, и племянников, и бабушек, и дедушек, и любимых, и любовников, и собак, и кошек, и лошадей. Ради всех, кто того заслужил, ради всего Русского народа. Я хороший. Мне ужасно плохо от моих поступков, ведь, какими бы тварями немцы ни были, они тоже чьи-то отцы, матери, сыновья и дочери, и около половины из них даже не причастны ко всему, не согласны с Гитлером, но просто вынуждены поступать так, как они поступают, вынуждены делать то, что им велят. Как я. Но есть и хорошая новость, если её можно так назвать, — другая половина немцев вся кишит отбитыми мразями и ублюдками, которые зачастую заслуживают даже больше мучений, чем я способен им предоставить из всего имеющегося арсенала изобретательного оружия для пыток. Хотя не могу сказать, что даже так я не корчусь от их отчаянных болезненных воплей. Мне всё равно их жалко. Жалко как людей, которые пошли не той дорогой».

И у тихих вод мне хотелось уснуть,

Душу согрев,

Но туда мне заказан путь,

Ибо я есть грех.

«УбИЙца мОнсТР УблЮдОк ТвАрь нИчтОжЕствО! Я ЛиШиЛ Их жИзнЕЙ и Их дЕТей И иХ рОдсТвЕннИкОв! тАм мнОгО кРОвИ ТаМ пАхнЕТ жЕлЕзОм! ЭтО меТаЛЛ У МенЯ в РУкАх ИлИ тЕ крАснЫЕ ПяТНа пО всЕмУ ПоЛУ? тЫ убИйЦА! Я ЗНаю! ТЫ вИнОвАт! я зНаЮ! онИ эТО зАслУжИлИ? я НЕ ЗнАю! ОнИ ЭтО Не ЗаСлуЖилИ! Да нЕ зАслуЖиЛИ Я ВиНоВаТ! Ты В ОтвЕтЕ зА эТО? ДА! ПоСЛедУЙ за НимИ! НеТ! УбЕйся! СтРАшнО! УмРи! нЕт! УбеЙ сЕбЯ! Не МогУ! СдОхни! СтрАшнО! Об стЕнУ! НЕт! ЗАткнИсЬ! Мне СТРАШНО! 04.03.42. Сегодня, наконец, удалось познакомиться с Павлом. Работы в последнее время УБИЙЦА! время многовато, и всё никак не получалось. Но выдался случай, МУЧЕНИК! ТЫ ВИНОВАТ! Пленный как-то вырвался из наручников и укусил меня. ТЫ ЗАСЛУЖИЛ! Сильно так, до крови, почти оторвал мне кусок плоти. ПО ЗАСЛУГАМ! И теперь выдался повод наведаться в лазарет и заодно немного отдохнуть. Я только оттуда, Павел оказался довольно милым парнем мужичком примерно одного возраста с Арсюшей, может чуть постарше. Он умело обработал мне все раны и параллельно мы разговаривали о всякой отвлекающей чепухе, что, кстати, помогло чуть легче перенести боль. Теперь понятно, по какому принципу работают детские врачи, ха-ха. К сожалению такая рана, как моя, не является причиной чтобы не работать, УБИЙЦА УБИЙЦА УБИЙЦА УБИЙЦА! так что завтра я снова займусь этим. МУЧИТЬ! ОБРЕКАТЬ НА СТРАДАНИЯ! ТЫ ЧУДОВИЩЕ! Как же не хочется…».

***

«03.03.1943. За целый год такой жестокой, бесчеловечной работы я, кажется, очерствел. Не знаю, полностью ли, но мои отношения с Арсением — один из главных показателей. Я перестал бегать к нему по ночам и миленько ютиться вместе с ним в одной тоненькой, одноместной кровати. Ну или трахаться, до чего и так доходило не часто, потому что мы оба были сонные, вымотанные за день и уставшие. Теперь просто прихожу к себе в комнату и дрыхну, как убитый, до самого утра. Арсений даже говорил, что, когда заходил ко мне, чтобы пожелать спокойной ночи или ещё за чем, слышал, как я храплю. Негромко, редко, но иногда проскакивал самый настоящий храп, хотя я раньше никогда во сне точно не храпел. Настолько теперь устаю. Ещё, если говорить о чём-то отстранённом, я разучился радоваться простым вещам, что умел делать раньше. Например, сегодняшнее число. Его необычность я заметил только сейчас, а раньше бы увидел сразу и чуть ли не запрыгал бы с радостными воплями “какое красивое число!” Признаться, буквально какой-то год назад я жутко походил на наивного ребёнка, не то, что сейчас. Я даже материться стал меньше, намного, в основном теперь только при пытках, когда ору на пленных. Какая же я всё-таки мразь, да?». «07.03.1943. Мы поругались с Арсом. Сильно. Мы подрались. К слову, если считать, что в драке есть победитель, то это определённо он. Я разбил ему нос, оставил пару неплохих синяка на плечах, груди и один на животе, нехило потаскал его за волосы, несколько раз ударил об стену. НИЧТОЖЕСТВО! КАК ТЕБЕ ДУХУ ХВАТИЛО, МОНСТР?! ТЫ НЕ ЧЕЛОВЕК, ЛЮДИ ТАК НЕ ПОСТУПАЮТ! ТЫ СВОЛОЧЬ, АНТОН, ЧУДОВИЩЕ! ТЫ ТЫ ТЫ ТЫ САМАЯ НАСТОЯЩАЯ МРАЗЬ! ТЫ БЛЯДЬ, АНТОН, ПРОСТО РЕДКОСТНАЯ СУКА! Н н Не знаю, есть ли у него сотрясение, и как он вообще. Надеюсь, что в порядке. Но мне однозначно досталось хуже, и заслуженно. ИМЕННО, ЗАСЛУЖЕННО, ВЕДЬ ТЫ МОНСТР! МОНСТРОВ САЖАЮТ В КЛЕТКИ И ПУБЛИЧНО ИЗДЕВАЮТСЯ НАД НИМИ В ЦИРКЕ! И НАД ТОЬОЙ ДОЛЖНЫ ИЗДЕВАТЬСЯ, ТЕБЕ ДОЛЖНЫ ПРИКЛАДЫВАТЬ ЕБАЛОМ К СТЕНКЕ! ВСЕМ ВЗВОДОМ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ ДАЛ ОТПОР, ЧТОБЫ ПОНЯЛ, КАКОЙ ТЫ КРЕТИН! У меня тоже разбит нос, выбито несколько зубов, да и в целом вся рожа расквашена. В зеркало смотреть страшно, честно. Но я смотрю. Смотрю на своё отражение и понимаю, что натворил. Ещё у меня сломана рука, правая, так что теперь я отстранён от своих должностных обязанностей из-за недееспособности. И хорошо, мне давно бы стоило передохнуть. Всё тело в синяках и мелких царапинках, всё жутко болит, я еле хожу. Но хожу, заставляю себя, ведь заслужил. А в чём, всё-таки, причина такой ссоры? Я стал совсем игнорировать Арса, почти что даже избегать, стал часто пропадать в полях, где в последнее время нередко разбираюсь с отрядами немцев и сам беру их в плен, где следом пытаю. Он Арс мне за всё высказал: и за эту мою жестокость, и за избегание, и за плохой образ жизни (я стал слишком много курить, мало есть и спать), за несвойственную мне чёрствость. В целом за то, что я слишком сильно изменился, в корни, в худшую сторону. И я бы сам себе это высказал. Я виноват в нашей драке. И я свою вину искуплю. Но как?…» «08.03.1943. Вика вернулась! ВИКА ВЕРНУЛАСЬ! Живая, здоровая! Но, посмотрев на неё, я прочувствовал на своей шкуре всё то, что испытывал Арсений. Она, как и я, изменилась, тоже сильно, даже кардинально, и тоже не в лучшую сторону. Она тоже очерствела, ожесточилась ещё сильнее с нашей последней встречи, а она уже тогда, мой нежный, любимый одуванчик, крохотный, безобидный, миленький, моя маленькая старшая принцесса, в одиночку уложила целый отряд немецких солдат у меня на глазах. И меня тогда чуть не пришибла. А сейчас… Сейчас её взгляд не выражает ничего, ни жестокости, ни кровожадности, ни ярости, ни, тем более, чего-либо хорошего и доброго. Теперь она — само хладнокровие, воплощение отсутствия эмоций. И мне правда страшно. Я очень боюсь, что моя милая, родная, заботливая старшая сестрёнка больше никогда не вернётся. Я этого не хочу. К слову, родителей так и не нашла. Вообще. Ни живых, ни мёртвых, никаких хотя бы весточек о том, что они где-то есть, хотя бы похороненные, хотя бы какие-то. Возможно, это её и сломало так сильно, ну а мне, если честно, уже всё равно. Для меня они уже как два года мертвы, так проще, чем ложно надеяться на что-то и в итоге разочаровываться. Павел пообещал помочь ей, но, как он сказал, скорее всего для лечения нужен будет близкий человек, способный напомнить о хорошем, поддержать, подбодрить и вернуть к тому времени, когда всё было хорошо. Поэтому меня было принято снять с должности истязателя и оставить мне прежние обязанности: по мелочи помогать Арсу, убираться у него и временами заменять на инструктаже для новичков. В целом, меня это более, чем устраивает. Осталось только с ним самим помириться. И вернуть в чувства (выходит, что буквально) Вику». «09.03.1943. Да уж, я уже и забыл толком, что ему нравится. Пришлось перечитать собственный дневник. Это даже забавно. В общем, вспомнил, как когда-то для него кашу из столовки таскал. Додумался же, бля… В общем, собираюсь провернуть то же самое и, наконец, нормально извиниться». «Не без труда, но всё удалось. Я протащил кашу, отдал её Арсюше и он прямо засветился от счастья. Запрыгал, захлопал в ладоши, как ребёнок какой-то или девчонка, которой впервые любимый человек подарил цветы, он обнял меня крепко-крепло, прижал к себе, пропищал таким тоненьким голоском, будто чужим, что-то вроде “спасибо”, и я, честно признаюсь, невольно заулыбался. Невозможно смотреть на него, на такого счастливого и радостного, и не улыбаться, просто невозможно. И ко мне, кажется, снова вернулись чувства. Кто бы мог подумать, что всё решит ненавистная мне каша? А она решила. И сегодняшняя ночь, кажется, обещает быть очень интересной…». «12.06.1943. Сижу сейчас на могилах Сергея и Дмитрия. Как последний и просил в своей предсмертной записке, его похоронили рядом с другом, отдавшим за него жизнь. Интересно, как они там, наверху? Наверное, общаются и с улыбкой смотрят на счастливого Арсения, радуются за каждое мгновение, когда видят его улыбку. Потому что я тоже радуюсь, ведь с этой ёбанной войной я так редко вижу его по-настоящему счастливым. Она идёт уже три года… Когда ж это закончится? Свободного времени в последнее время (масло масленное, но похуй, чё хочу то и пишу) в последнее время довольно-таки много, потому что Арсюша часто просит оставить его одного. Говорит, рядом со мной ему трудно сосредоточится на работе, потому что ему вечно хочется меня потискать, поцеловать, потрогать. Это даже мило. В общем, с недавних пор я почти всё время провожу у их могил. Либо рядом с Викой, когда у неё выдаётся свободная минутка. К слову, она смогла справится, как и я, и тоже вернула себе эмоции, хоть её путь лечения был однозначно дольше и тяжелее моего. Но и это, к сожалению, не вернуло мою миленькую сестрёнку полностью. Теперь у неё сильные проблемы с агрессией, которую она охотно вымещает на пленных, с которыми и работает». «23.05.1944. Жизнь идёт своим чередом. Каждый следующий день сменяет предыдущий, будто специально повторяя его под копирку. Мы болтаем с Викой за обедами и ещё иногда, когда у неё есть время. Я таскаю Арсюше еду из столовой, до сих пор, к слову, незамеченный. Мы иногда ссоримся по пустякам, но очень редко и несильно, и очень быстро миримся. Когда он просит меня оставить его одного, я без дела шатаюсь по базе, сижу у могил Сергея и Дмитрия или разговариваю с Павлом, если у того, опять же, есть свободная минутка. Как же это всё уже приелось, как же надоело, конкретно заебало. Я устал. Хочу, чтобы война закончилась, чтобы Арсений, наконец, отлип от своих чёртовых бумажек и работы и мог уделять мне всего себя, а не только секс по ночам и милые обнимашки утром. Не считаю редких разговоров, которые у нас иногда заводятся, потому что почти все они начинаются с того, что я притаскиваю ему еду из столовки и говорим мы, как правило, про одинаковое, про одно и то же, практически не меняя тем, чтобы не дай бог не коснуться какой-нибудь запретной. Кончись ты уже, ебучая война…».

***

9 мая 1945 года. Прохладный ветерок неприятно щекотал покрывшуюся мурашками кожу, вынуждая сильнее кутаться в лёгкую весеннюю курточку. Оградка под бёдрами опасно пошатывалась и скрипела, умоляя слезть с неё, но Антон был непреклонен, сидел дальше и молча наполнял лёгкие никотиновым дымом. Под ногами забавно хрустел мокрый, таящий снег, стоило чуть-чуть надавить на него мыском сапога. Две одинокие могилки под тоненькой, вот-вот готовой сломаться берёзкой неподвижно стояли на месте, будто специально, будто наперекор всей этой живой, дышащей природе не двигаясь. До чего же печальное зрелище. И пусть перед глазами были выгравированы два мужских имени: «Матвиенко Сергей Борисович» и «Позов Дмитрий Темурович», Шастун думал о женском, а точнее о женщине носившей это имя — Ире. В опустевшей от ненужных мыслей голове, в чём ей сильно помогли такие вредные сигареты, одно за другим мелькали воспоминания, вновь рассказывая Антону и так известную ему историю. Вот они встретились с Ирой посреди улицы, совершенно нелепо врезавшись друг в друга, потому что Шастун замечтался, уставившись куда-то в небо и не следя за тем, куда несут его ноги, а девушка, видимо, тоже, либо же в этот самый момент на что-то отвлеклась. Вот Антон, как истинный джентльмен, которым его воспитала мама, поспешил вскочить на ноги первым и помочь хрупкой девушке подняться с земли. Вот они разговорились, внезапно пойдя в одном направлении, хотя пару мгновений назад, казалось бы, шли друг другу на встречу. Вот через пару дней общения Шастуну кажется, что он крепко, надёжно и бесповоротно влюбился. Вот прошёл целый год, а Антон всё никак не может решиться рассказать девушке правду и либо перевести их отношения на новый уровень, либо разорвать их навсегда. Вот Ира сама делает первый шаг, подтверждая взаимность их чувств, и они счастливо целуются прямо посреди улицы, как и когда впервые встретились, вновь обращая на себя внимание ошалевших прохожих. Вот уже минул целый год с начала их романтических отношений, и личности обоих раскрываются друг для друга в худшем свете, но родители обоих уже счастливы за своих детей, ждут свадьбу и деток, и обоим не хочется разочаровывать свою семью, поэтому верят, что, как говорится, «стерпится, слюбится». Вот прошло уже несколько лет, всё покатилось в Ад к чертям, прямиком в бурлящие котлы, и отношения превратились в какой-то идиотский цирк уродов, где все и каждый в чём-то виноваты. Вот Антон теряет Иру и всю свою семью, разделённый с ними взрывом, и вот он впервые за несколько лет искренне радуется видеть её перед собой, словно внезапно вновь её полюбивший, готовый простить всё и вся просто так. Вот она оказывается видением, и он снова разочаровывается в жизни. Вот она умирает почти что у него на руках, и выясняется, что не у него одного вновь зажглись былые искренние чувства, и боль усиливается многократно. А вот он сидит напротив двух могил, в которых он видит целых пять, мысленно похоронив вместе с Дмитрием и Сергеем Иру, маму и бабушку, и курит очередную сигарету. Вдруг позади раздался шорох сухой травы и треск тающего снега, приближаются знакомые шаги. Да, за столько времени Шастун изучил Арсения до миллиметра, научившись узнавать его буквально по любым признакам от шагов до дыхания. Он обернулся и с удивлением уставился на заплаканное лицо Попова с, вопреки слезам, растянувшейся счастливой улыбкой. Тот подошёл совсем близко, ничего не говоря рухнул перед Антоном на колени, крепко-крепко обнял его, по возможности прижав к себе, и слёзно, одновременно радостно прошептал куда-то в плечо:       — Всё кончено, Тош. Мы победили. Войны больше нет!       Шастун сам не заметил, как радостно взвизгнул, как из глаз полились такие же счастливые слёзы, и обнял Арсения в ответ, тесно прижавшись к его горячему телу.