Солдат, сразись же за любовь!

Антон задержал дыхание, закрыв рот ладонью, второй покрепче перехватил Вальтер и чуть присел, оставив себе возможность лишь одним глазом подсматривать в стеклянное окошко двери, остальное туловище полностью спрятав за дверью. Немцы где-то с минуту стояли неподвижно, словно специально накаливая воздух до невыносимой духоты, словно выдерживая интригу, томя несуществующих зрителей напряжённым молчанием, «пискля» неуверенно таращился в пол, стоя к Шастуну спиной, «недоАрсений» выжидающе смотрел на «писклю», тоже, видимо, не осведомлённый о происходящем. Наконец, «пискля» перевёл взгляд на коридор, соединяющий два корпуса, по которому Антон и добрался сюда, и заговорил:       — Können wir das selbst überprüfen?       — Was ist «das»? Ist da noch jemand? Bist du verrückt?! Die Bombardierung hat bereits begonnen, wir können unter die Explosion kommen!       Видимо, пронесло. Они его не заметили. Шастун бесшумно сглотнул, убрав руку от лица и перехватив ей Вальтер, ловко, как Арсений учил, проверил работоспособность оружия и чуть прищурился, прикидывая и обдумывая, что нужно делать. Он должен резко оттолкнуть дверь, быстро прицелиться и метко выстрелить два раза, попав точно обоим в головы, чтобы не завязалась перестрелка и в целом не возникло проблем. Или стоило поступить иначе? Тихо отодвинуть дверь, не привлекая к себе внимания, и внезапно наброситься на «писклю», взяв его в заложники, застрелить «недоАрсения», а затем прикончить и первого, перерезав горло. Нет, слишком сложно и снова чересчур большие надежды на удачу. А может лучше вовсе переждать? Спрятаться всем телом за дверь и переждать, пока немцы наконец договорят и соизволят уйти или продолжат разговор уже в дороге, идя туда, куда изначально направлялись. Определённо наилучший вариант. Антон аккуратно прислонился к стене, тихо сполз по ней к полу, усевшись, и собрался уже прислушиваться, чтобы вовремя понять, когда немцы уйдут, как случайно вытянул ногу по привычке, слишком громко и сильно толкнув дверь пяткой, отчего та со скрипом сдвинулась с места, рассекречивая Шастуна. Немцы синхронно ошеломлённо обернулись на него, не оставляя другого выбора, кроме как атаковать. Антон резко поднял так и лежащий в руке Вальтер, бездумно прицелившись примерно в ближнего, в «писклю», и на мгновение замер, будто кем-то замороженный, тем самым невольно дав немцам шанс, которым воспользовался «недоАрсений». Он крикнул, вдруг схватив «писклю» за плечи и мягко, но быстро отодвинув в сторону, с профессиональной опытностью определив, на кого Шастун направил дуло пистолета:       — Adelric!       Палец на спусковом крючке невольно дрогнул от неожиданности, прогремел громкий, заложивший уши выстрел, все застыли в недоумении с широко раскрытыми глазами. На животе «недоАрсения» стало медленно расползаться тёмно-красное пятно крови, он сделал косой шажок назад в попытке удержать равновесие и еле слышно прошептал, обращаясь к «пискле»:       — Schieß, Adelric... Hab keine Angst...       Грохот и звон амуниции разразили тишину — «недоАрсений» упал, приложив руки к ране, издал последний тяжкий вздох и замер, уставившись особенным мёртвым взглядом в потолок. «Пискля» шмыгнул носом, не моргая уставившись на уже труп своего собеседника, и по его побледневшим щекам полились беззвучные слёзы, тоненькие ручки содрогнулись, попытавшись что-то сделать, и разнервничавшийся Антон мгновенно перевёл Вальтер на него, испуганно заверещав:       — Пушки!… Пушки ко мне! Ко мне, живо! Wake up! Ой, бля, down! Put down! Gun! Put down gun!       Предыдущих ошибок Шастун повторять не стал, научился, и теперь показывал пальцем свободной руки, второй всё ещё держа «писклю» на прицеле, то на его оружие за спиной и на поясе, то себе в ноги. «Пискля» растерялся, захныкал, подняв руки в жесте «я безоружен», туго сообразил, что от него требовали, без конца переводя взгляд с «недоАрсения» на Антона и обратно, и наконец потянулся за таким же «Вальтером» у себя на поясе. Подошёл ближе, аккуратно выудил пистолет из-за пазухи, показно держа его лишь двумя пальцами, наклонился, чтобы положить прямо Шастуну в ноги, как он и попытался объяснить, и вдруг выпрыгнул. Худые руки толкнули Антона в грудь, он потерял равновесие, отчаянно выстрелив куда-то не глядя и, конечно, промахнувшись, и свалился на кучу расчищенных баррикад, случайно толкнув одну всем своим весом вместе с инерцией. Послышались быстрые удаляющиеся шаги, почти полностью заглушённые грохотом падающей мебели, Шастуну потребовалось несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя, подняться и понять, что он вновь находился в коридоре, соединяющим два корпуса. «Нельзя отпускать «писклю»! — тревожно вспыхнула мысль у него в голове, — он же всем своим распиздит!», и Антон быстро ринулся вслед сбежавшему немцу, с разгона врезавшись лбом в подлокотник дивана, внезапно оказавшегося на уровне его головы, то есть примерно на два метра над полом. Зашипев от боли и нетерпеливо потирая ушибленное место, Шастун с изумлением уставился вперёд, пытаясь понять, как он так умудрился не вписаться в широко расчищенный проход, и с ужасом обнаружил, что никакого прохода больше не было, его завалило мебелью, пару секунд назад расположенной на вершинах своих мебельных башен. Да почему ему так не везёт на завалы?! Разнервничавшись ещё сильнее от мысли, что теперь «пискля» точно добежит до своих и всё им разболтает, предупредит об убитом товарище и убившем его русском, Антон засуетился, запутавшись в пространстве и растерявшись, заметался от стены к стене, пока наконец не смог взять себя в руки. Собрался, выдохнул, и с предающим силы криком кинулся на груду мебели, толкая её левым, более «ненужным» плечом в попытке пробиться сквозь завал тараном. Несколько болезненных ударов, наверняка оставивших множество синяков на бледной коже, и стулья со столами, диванами и цветочными горшками с грохотом повалились на пол, вновь освобождая проход. Шастун выбежал на центр зала, соединяющего четыре коридора: тот, что шёл между двумя корпусами, тот, в котором Антон наткнулся на «недоАрсения», сейчас лежащего у него в ногах, и «писклю», и ещё два неизвестных. С момента побега последнего прошло уже минут пятнадцать, а значит гнаться за ним не было никакого смысла, зато очень даже хорошим решением было поскорее бежать и искать выход, пока толпа разъярённых вооружённых немцев не нашла его первой. Шастун вновь засуетился, решая, куда из четырёх проходов стоит деться: в первый, соединяющий корпуса, — точно нет, во второй, где он наткнулся на немцев, — возможно, но не лучшая идея, поскольку там с большим шансом могут быть и другие, а значит в какой-то из последних двух. Помешкав, Антон, махнув рукой, выбрал «левый» и поспешил двинуться туда, совершенно забыв обыскать труп «недоАрсения» в поисках довольно полезных для него патронов от Вальтера и какой-нибудь пищи, которая пригодиться ещё на обратном пути. Коридор был заметно темнее других, но не вовсе непроглядный, а обычный, с окнами и горящими лампами, просто более маленькими и редкими, что в любом случае не могло не напрягать Шастуна. Его в принципе ничто не могло не напрягать, ведь на его голову, вероятно, уже была объявлена охота, а поблизости не виднелось ни одной лестницы, ни пожарной, ни обычной, потому речи о быстром побеге из больницы и не шло. Антон даже почувствовал себя каким-то психически больным, запертым в психушке и тщетно ищущим из неё выход, особенно в тот момент, когда к нему в голову начали лезть мысли наподобие: «А может просто из окна выпрыгнуть? Всего лишь второй этаж, максимум переломом отделаюсь…» Но позже, и слава богу, он резко одумывался, противореча самому себе и напоминая, что перелом — это очень больно и слишком опасно в условиях войны, благодаря чему пока что был почти полностью цел, исключая ушибленный лоб и плечо, и жив. Он неспешно двигался вперёд, напряжённо всматриваясь во все щели и углы, на любой звук направляя мокрый от потных рук Вальтер, нервно пересчитывая в мыслях количество оставшихся патронов, и еле как дышал, перепуганный почти до потери сознания. В какой-то момент, стоило ему приблизиться к развилке, разделяющей коридор на два разных прохода, ведущие в противоположные друг другу стороны, из-за угла стали доносится крики, одиночные выстрелы и болезненные стоны, свидетельствующие о какой-то потасовке. Шастун моментально принял решение идти в проход, противоположный звукам, но так же моментально одумался, взволнованно подметив: «Нет, вдруг там Арс!», и всё же несмело двинулся на шум. Высунувшись из-за угла, он стал рассматривать происходящее, чуть прищурившись в попытке сделать размытую картинку хоть немного чётче: в самом конце прохода, в небольшом зале, к которому он и вёл, кружились с десяток различных человеческих фигур, неразборчивых, размытых, неузнаваемых, и все, кажется, бросались на одну, самую маленькую и подвижную, пляшущую между прочими в умелом убийственном танце, разбрасывая врагов с пугающей профессиональной лёгкостью. Сам того не осознавая, Антон двинулся ближе к тому залу, из интереса пытаясь подойти поближе, почётче рассмотреть людей там и, возможно, опознать их, разобраться во всём. Эта больница ведь сплошь кишит немцами, как Шастун уже понял, а значит маленькая шустрая фигурка вполне могла быть русской, борющейся против толпы фашистов, на чью присвоенную территорию она случайно или специально набрела. То, что он подошёл почти вплотную к настежь открытым дверям, пускающим в зал, как оказалось, ожидания, Антон понял только тогда, когда маленькая фигурка, оказавшаяся невысокой бойкой девушкой, закончив добивать ножкой стула последнего немца, набросилась на него самого. Шастун не успел ничего сделать, как отлетел от неожиданно сильного удара по лицу на несколько метров, громоздко свалившись на пол. Из носа хлынула горячая кровь, громадной струёй полившись по пухлым губам и подбородку, Антон вскрикнул от резкой боли и успел только руку вытянуть, отчаянно взмолившись о пощаде, когда девушка уже приблизилась к нему и занесла ножку над головой:       — Стой! Не бей, прошу!       — Антон? — раздался знакомый нежный голос, который нельзя было перепутать ни с чьим.       — Вика! — воскликнул он радостно, мгновенно подскакивая на ноги и сгребая сестру в трепетные долгожданные объятия. Она, шокированная, ответила не сразу, но чуть погодя её маленькие ладошки всё же мягко опустились на широкие мужские плечи, несильно смяв ткань куртки на лопатках. — Господи… Я нашёл тебя!       — Прости, Антош… Пожалуйста, прости… Я… Я думала, ты — немец… Очередной… — взволнованно залепетала Вика, не представляющая как извиняться перед братом за разбитый нос. Шастун и не думал злиться, он был слишком счастлив, не думал и о том, что нежные ручки его маленькой старшей сестрёнки были измазаны в чужой крови, что костяшки были стёрты в её собственную кровь, что за её хрупкими плечиками лежала гора убитых ею немецких солдат. Он лишь пищал радостно, крепко, слишком сильно соскучившись, надёжно обнимая любимую сестру:       — Ничего, ничего, всё в порядке. Я так рад, Вик, так рад, что ты цела.       — А что… Что ты тут делаешь? — спросила Вика изумлённо, вдруг отпрянув и заглянув в тёмно-зелёные глаза. Антон без задней мысли рассказал:       — Говорю же, я нашёл тебя. Я искал тебя! Мы с Арсом двинулись за вами с Окс почти сразу! Кстати, где она?       Шастун нелепо огляделся, ища глазами сестринскую подругу, которая, по его прикидкам, всегда должна была быть где-то рядом с Викой, и с удивлением никого не нашёл. Опустил глаза на сестру и ещё больше забеспокоился, потому что она уткнулась взглядом в пол, спрятав лицо за шторкой тёмных волос, словно провинившийся в чём-то ребёнок, которого отчитывали строгие родители. Что случилось?       — Она не вернётся, — дрожащим голосом выдавила Вика, несмело поднимая голову, но не глаза.       — Что? В смысле?       Антон не хотел думать о худшем, но мысли сами лезли ему в голову, навязчиво твердя одно и то же и напоминая обо всём, что каждый раз сводило его с ума.       — Её дом был на Московской базе, ты и сам знаешь. Но он был там до тех пор, пока она была не одна, пока с ней был Дмитрий. Сейчас там нет никого и ничего, что оставило бы базу её домом. Так что она ушла вместе с Мухтаром на поиски нового. Или на поиски себя, я не знаю точно, — всё также не поднимая глаз рассказала Вика.       — Погоди, но… Но мы ведь угадали с Арсом, что вы двинулись в Пензу за Павлом, да? Иначе что ты тут делаешь?       — Да. Оксана хотела расспросить его о Диме, узнать, где он жил, чтобы забрать какие-нибудь вещи на память. Но когда мы прибыли сюда, Павла уже давно не было. К тому моменту он уже был в Москве.       — Боже… Но как же?… Как она собралась справиться в одиночку?       Шастун не понимал, недоумевал и никак не мог определить Оксанин поступок. Она сошла с ума или просто отчаялась?       — Она сильная девушка, Антон. Можешь в этом не сомневаться. Ни когда увидела труп Дмитрия, ни позже она не пролила ни слезинки. И пока мы добирались до Пензы, она ловко клала целые патрули без моей помощи. В общем, Оксана — последний человек, за которого стоит беспокоиться. Она сумеет позаботиться о себе.       На Викином лице невольно расползлась печальная и одновременно гордая улыбка, а глаза всё же оторвались от пола, метнувшись куда-то в сторону, в окно, будто пытаясь разглядеть за ним ту сильную девушку, машущую рукой, о которой только что вёлся разговор. Антон закивал головой, неловко очертив мыском сапога полукруг на полу, помялся немного, обдумывая и переваривая всё сказанное, а потом всё-таки сказал:       — Ну… Раз это — её выбор, пускай. Никто её не держит, — он выдержал недолгую паузу, пытаясь утихомирить разыгравшиеся внутри эмоции, которыми становилось всё сложнее управлять. — Пойдём домой? Только Арса ещё надо найти, он…       — Прости, Антош, — перебила Вика, вновь опустив голову, начав как-то несобранно потирать пальцы и переминаться с ноги на ногу. Что ещё она скажет, что ещё случилось за эти две недели пути до Пензы? Шастун выжидающе уставился на неё округлившимися глазами с невольно приоткрытым ртом. Он так боялся услышать, так не хотел, ведь все эта неуверенность в сестре, заминки, зажатость — всё свидетельствовало о том, что ничего хорошего от дальнейших слов ждать не стоит. Наконец, она, шумно сглотнув, опустив руки по швам и уверенно подняв голову, будто с вызовом заглянув в тёмно-зелёные глаза, произнесла:       — Я тоже не иду.       Антон так и застыл, не в силах сдвинуться с места, хоть пошевелиться. Сердце, казалось, провалилось под землю, пробив собой рёбра, твёрдый кафель под ногами, бетон, и зарывшись глубоко-глубоко, лёгкие будто вовсе забыли, в чём заключается их работа, и просто тупо замерли, ожидая указаний главного центра — мозга, которому тем временем было совершенно не до них, ведь его окутали и плотно связали прочные чёрные нити самых различных мыслей, метавшихся по всему черепу и наматывающих всё больше петель. Шастун, покачиваясь, сделал несколько неуверенных шагов назад, пытаясь удержать равновесие, и только то и смог, что выдавить хриплое:       — Как?..       — Ещё в начале войны, помнишь, нас с родителями и тебя разделил взрыв? Мы не знали, что тебя подобрали военные, искали по всему Воронежу, в итоге разделились и нас тоже забрали. Я не знаю где они. Ни мама, ни бабушка. И я собираюсь их найти.       — Так давай…       — Одна, Антон. Твой Арсений — старшина. Старшина Московского округа, а ты его правая рука и верный помощник. Так что иди, найди его, и возвращайтесь туда, где и должны быть. А я приду к вам, как найду маму и бабушку.       — Хочешь сказать… — сквозь ком в горле выдавил Шастун, нервно усмехнувшись. — Я прошёл такой огромный путь, только чтобы услышать «возвращайся»?       — Выходит, да. — Вика нервно качнула головой. — Но я не просила тебя идти за мной, так что на мне вины нет. Прости, Антон. Возвращайся в Москву, на базу. А я обязательно прилечу, как только найду нашу семью. Выживи.       Вика сделала несколько неуверенных шагов назад, с настойчивостью и одновременно печалью пристально таращась в круглые тёмно-зелёные глаза, а потом резко развернулась и быстрым шагом, чуть ли не переходящим на бег, скрылась за дверьми следующего коридора. Глаза заполнились влагой, к горлу подступил душащий ком слёз, Шастун тяжело рвано выдохнул в сторону, уперевшись руками в бока будто в поисках поддержки, опоры, и больно прикусил нижнюю губу. Небрежно вытер рукавом куртки кровь с лица, игнорируя жгущую боль в носу от небрежных прикосновений, с толикой ужаса оглядел зал ожидания, переполненный горами трупов и морями уже засохшей крови, и несмело двинулся вперёд. Нужно найти выход. И Арсения. Блуждал Антон по больнице всего каких-то пятнадцать минут, спуск вниз найдя как раз в том зале ожидания, а выход в виде окна, через которое они и зашли, через несколько извилистых коридоров и небольших тёмных кабинетов. Попов нашёлся там же, стоящий, облокотившись на стену, прямо возле этого злосчастного окна. Чуть потрёпанный, весь извалявшийся в снегу, настороженный, он мгновенно среагировал на появление Шастуна, машинально схватившись за револьвер, но тут же расслабил пальцы, выдохнув:       — Это ты… Слава богу… Нужно убираться отсюда. За всё время, сколько тут стою, а это уже где-то полчаса, раза три гремели взрывы. Больницу, кажется, хотят сравнять с землёй.       — Да, идём, — без особого энтузиазма отозвался Антон, послушно двинувшись прочь от больницы, приблизительно в сторону, где они пробрались в Пензу. Арсений явно заметил эту странную подавленность в нём, но всё же тактично промолчал, ловко затеяв разговор на другую, как ему показалось, отстранённую тему:       — Я тут пробежался чутка. Относительно недалёко есть ещё одна больница, можем обыскать её…       — Павла нет, — перебил Шастун, не в силах слушать эти позитивные, полные надежд речи.       — Что? Он умер?…       — Нет. Он в Москве. А Оксана вообще хуй пойми где, и идти за ней не нужно, потому что она, видите ли, отправилась на поиски нового дома или себя! — Антон театрально закатил глаза, эмоционально всплеснув руками. — Хотя винить её в этом — глупо. Ну, а Вика…       — Погоди, стоп, о чём ты? — недоумевал Попов, настолько перегруженный непонятной информацией, что он даже остановился, хотя минуту назад сам же говорил, что нужно поскорее убираться куда подальше от больницы. Шастун, более-менее утихомирив бурю эмоций в себе, пояснил:       — Я встретился с Викой. Она сказала, что Окс не вернётся в Москву, а потом добавила, что и сама не собирается возвращаться, потому что хочет найти наших родителей. А нам посоветовала возвращаться туда, где нам самое место, потому что ты — старшина сухопутных войск Московского округа, а я — твой парень. Ой, то есть правая рука! — Антон, не сдержавшись, опять всплеснул руками и пошёл дальше, чтобы хоть куда-то деть накопившуюся злость и энергию.       — Да стой ты, погоди! — Арсений, за которым обычно еле плёлся Шастун, сейчас с трудом поспевал за ним. — Хочешь сказать, мы просто вернёмся ни с чем?       — Да, Вика так и сказала: «Вы прошли такой огромный путь, только чтобы услышать “возвращайтесь”»!       — Супер! — цокнул языком Попов, теперь не менее разочарованный, чем Антон. — Ну… Идём домой тогда?       — Идём, — пожав плечами и тяжело вздохнув, согласился Шастун, чуть расслабившись и сбавив скорость. Солнце постепенно опускалось за горизонт, когда они уже пробирались сквозь тонну снега в лесу. Несильный ветер легко подбрасывал снежинки в воздух, закручивая их в прекрасном зимнем танце и будто специально целясь Антону в глаза, отчаявшемуся настолько сильно, что он уже принял решение тупо закрывать лицо рукой, пожертвовав возможностью видеть, которой и так особо не предоставлялось как раз из-за чёртового снега, летящего в глаза. Разговоры особо не складывались, поскольку дышать и без того было трудно, а попутно с этим ещё и болтать — вовсе непосильная задача, так что оба покорно молчали, вынужденно слушая кряхтение и нечастые еле разборчивые ругательства друг друга, лишь изредка перекидываясь парой бессмысленных фраз, чтобы хоть как-то разрядить накаляющуюся среди мороза обстановку. Одну из таких завёл Арсений, вдруг выдав абсолютно бредовую, не поддающуюся логике обычного человека чушь:       — Если бы у меня крылья были видимыми, мы бы уже были дома.       — Чего? — Антон перевёл недоумевающий взгляд на собеседника, убрав от лица руку и подставив под свирепый обстрел колючих снежинок такую же колючую, уже несколько недель не бритую щёку.       — Ну… Я бы отнёс нас по небу. Там нет этого снега, внезапных немецких патрулей и прочей хуйни, которая нас тормозит, — спокойно пояснил Попов, будто говорил что-то абсолютно адекватное, что-то вроде рецепта хорошего вкусного бутерброда фирменного приготовления или планов на оставшуюся часть дня.       — Чё, блять? Нихуя не понял. Ты сдохнуть хочешь?       — Нет, просто взлететь. — На лице Арсения вдруг расползлась искренняя, очень красивая, печальная улыбка, а ярко-голубые глаза, будто светящиеся на фоне всей этой белизны, уставились в светло-серое небо с таким же тоскливым взглядом. Наверное, Серёжу с Димой вспомнил. Шастуна так же внезапно осенило, и он, кажется, понял, о чём говорил Попов, судорожно открыл сумку непослушными пальцами, еле как справившись с простейшей застёжкой, выудил бережно хранящуюся предсмертную записку Дмитрия и быстро выискал глазами те самые строчки: «ИДИ, АРС, ИДИ! ЛЕТИ НА СВОИХ НЕВИДИМЫХ КРЫЛЬЯХ, ПОКОРЯЙ НЕБЕСА, СПАСИ РОДИНУ, БУДЬ ГЕРОЕМ! АРС!». Он остановился, всем телом повернувшись к Арсению, и стал пихать листочек тому в лицо, придерживая пальцем нужную строчку, чтобы ему не приходилось выискивать всё самому:       — Ты об этом говорил, да? Какая-то ваша с Дмитрием частная приколюха?       — Да, вроде того. Могу рассказать, если интересно, только давай уляжемся где-нибудь. Уже темнеет. — Попов стал осматриваться в поисках более-менее приемлемого местечка, куда они могли бы лечь и переночевать, Антон убрал записку обратно в сумку и тоже присоединился к нему, завертевшись вокруг себя.       — О! — внезапно выдал Арсений буквально через несколько мгновений, — я, кажется, нашёл что-то очень даже подходящее.       — Где? — Шастун проследил за взглядом ярко-голубых глаз и с удивлением обнаружил дом. Маленькую деревянную избушку, усыпанную снегом, уже почерневшую от времени, скрипящую, воющую, жалобно стонущую старыми воплями былых зданий, одинокую и, вроде как, заброшенную. Выглядело ненадёжно и даже небезопасно, но всяко лучше, чем пустая снежная поляна с костерком в ногах, который мало того что не греет, так ещё и не даёт нормально поспать, требуя бесконечного внимания к себе, ведь кому-то нужно поддерживать горение огня, а в избе вполне могла быть печка, хорошо сохраняющая тепло, и вместо холодного снега у неё пол из досок, которые, по крайней мере, не заберутся ледяными колючками в сапоги и под куртку, а может есть и полноценная койка или даже кровать с тёплым огромным одеялом. Но об одном нельзя забывать: вполне вероятно, что Попов с Антоном не одни такие везунчики, и в избе может быть ещё кто-то, например, немец или любой другой враг, или недоброжелательный русский, а может и сам владелец этой избы, которая, возможно, и не заброшенная вовсе. Об этом Шастун Арсению и напомнил:       — Погоди, а вдруг там… немцы?       — Убьём их тогда, — просто пожал плечами Попов, смело двинувшись к манящей избе.       — А вдруг русский? Негостеприимный.       — Выгоним, — всё так же легко отвечал Арсений, совершенно не видящий того варианта, что они могут в избу и не попасть. А если он настроен решительно, значит с ним спорить — только воздух сотрясать. Что-то Антону чрезмерно везёт на упрямых несгибаемых козлов в жизни. И коз. Он тяжело вздохнул и покорно двинулся за Поповым, уже доставшим из-за спины винтовку и приготовившимся в любой момент обороняться и атаковать, чуть сгорбившимся, подобно хищнику на охоте, пригнувшимся, словно одичавшим слегка. Шастун тоже достал оружие и попытался повторить эту хищную позу, но у него ничего не получалось и из диких животных он смахивал разве что на гуся, неуклюжего и смешного, совершенно неприспособленного к холоду и снегу, а вот Арсений был настоящим волком, ловким, грациозным, опасным, он легко пробирался сквозь снег, будто вовсе в него и не проваливаясь, чем не мог похвастаться раньше, будучи не сконцентрированным и относительно расслабленным, хищно выпячивал острые лопатки, видные даже сквозь плотную ткань шинели, будто двигаясь на четвереньках, и, казалось, в любой момент он мог по-волчьи зарычать, оскалив полную заострённых клыков пасть, или резко остановиться, поднять голову и завыть на восходящую Луну. И вся эта звериная дикость Антона совершенно не пугала, хотя по идее должна была, ведь Попов словно терял контроль над собой, превращаясь в простое хищное животное, действующее на инстинктах, но что-то в глубине души, в самом центре колотящегося необъяснимым восторгом сердца подсказывало Шастуну, что никакой опасности в чужом зверстве нет, что Арсений наоборот будет защищать его своими несуществующими клыками и когтями, насколько бы с ума он ни сходил. И от этого, вопреки жуткому холоду вокруг, внутри растекалось приятное трепетное тепло. Погрязший в мыслях, Антон даже не заметил, как они уже подобрались к избе. Попов выставил руку, преграждая путь, немо говоря: «Стоп», и аккуратно наступил на гнилую ступеньку. Она громко, жалобно взвыла под тяжёлым сапогом, и Арсений быстро убрал ногу, обеими руками ухватившись за винтовку и обведя дулом дверь и потрескавшиеся окна. Никто, вроде, не высунулся проверить, что это за скрип донёсся с крыльца, но утверждать, что изба пуста, пока что было рано. Попов тихо, еле слышно прошептал, обернувшись к Шастуну:       — Будь аккуратнее. Держи, лучше, оружие наготове.       Антон беспрекословно послушался и тут же выудил из-за пазухи недавно спасший его Вальтер, одним своим видом напомнивший о трупе «недоАрсения» и жалобном хныканье проворного «пискли». Арсений двинулся первый, смело и всё же по возможности тихо наступая на безжалостно скрипящие под ногами ступеньки, а Шастун, поджав губы, — сразу следом за ним, стараясь также аккуратно, но, как обычно, лажая и создавая лишь больше шума. Проигнорировав оплошность Антона, Попов, взойдя на не менее скрипучее крыльцо, заметался от окна к окну, внимательно в них что-то выглядывая. Шастун пристроился с краешку, уперевшись поясницей в разваливающуюся ограду, и замер, чтобы не издавать лишних звуков, тоже уставившись в грязное потрескавшееся окно под боком. Сквозь чёрные пятна грязи, белые подтёки птичьего помёта и жуткие громадные трещины, даже пустившие немного снега в избу, разглядеть что-либо было до безумного трудно, ещё и солнце плавно падало за горизонт, погружая лес во тьму, из-за чего человеческому глазу не хватало никакого напряжения, чтобы увидеть всё на достаточном уровне. Но очертания разглядеть всё же удалось, Антон разобрал среди тёмных фигур небольшой диванчик, маленький обеденный стол с тремя стульями, какие-то тумбы, камин и ещё пару непонятных мелочей на полу. Ничего похожего на человека внутри не обнаружилось.       — Арсюш, кажись пусто, — негромко окликнул Шастун, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, которые уже успели замёрзнуть и затечь, желая только поскорее сдвинуться с места и оказаться где-нибудь в тепле.       — Рано судить. Может, спрятался, когда скрип с крыльца услышал.       «Тоже верно» — про себя согласился Антон, но вслух решил лишний раз ничего не говорить и просто кивнул. Попов ещё несколько раз прошёл от одного окна к другому, исходив несчастное скрипучее крыльцо вдоль и поперёк, наконец остановился, с необъяснимой суровой готовностью, будто на него вот-вот должен был вылететь свирепый разъярённый медведь, уставившись на дверь, и тихо, так, чтобы слышно было лишь Шастуну, произнёс:       — Ты открываешь дверь, а я прикрываю. Готов?       Антон вновь кивнул. Сдвинулся с места, сглотнув вместе с комом, вставшим поперёк горла, радостный выдох, ликующий от возможности шевелиться, прислонился к стене, стараясь максимально отстраниться от дверного проёма, чтобы не загораживать Арсению проход, сжал длинными пальцами одной руки дверную ручку, в другой для подстраховки удерживая Вальтер, и приготовился. Глянул мельком на Попова, тот тоже кивнул, одобрительно, согласно, и резко, насколько позволяла реакция, открыл дверь, тут же отскочив. Пыль со скрипучего пола избы поднялась небольшим вихрем, подлавливаемая лёгким вечерним ветерком с улицы, на Арсения никто не напал с грозными выкриками и оружием. Он обошёл всю избушку, оглядев каждый уголок, и, убедившись, что внутри и вправду пусто, наконец подозвал Шастуна, разрешив войти. Тот устало протянул:       — Ой, а сколько шумихи было! Зря красовался, Арсюш. Никого нет.       — Да я уже понял… — Он как-то досадно обвёл избу взглядом, убрал винтовку и присел возле камина, что-то в нём старательно высматривая, перебирая руками. Антон вдаваться в подробности не стал, закрыл поскорее дверь, надеясь хоть так преградить путь холоду, что, конечно же, не помогло, потому что во всех стенах и окнах виднелись маленькие щёлочки, дырочки и прочие отверстия, пускающие сквозь себя уличный мороз, и зашагал по скрипучему полу, с любопытством рассматривая всё вокруг. Пол был усыпан какими-то старыми разваливающимися газетами, уже частично вросшими в доски, мебель, ободранная и потрёпанная, держалась практически на соплях, повсюду красовался толстенный слой пыли, и вся изба в целом в открытую кричала, что на её пол нога человека не ступала уже лет как двадцать, а то и больше. Выдохнув, Шастун боязно, аккуратно опустился на шатающийся, жёсткий, сломанный диван, не уверенный в том, что он выдержит его вес, но, вопреки ожиданиям, хоть старые проржавевшие пружины громко жалобно скрипнули, а маленькие ножки не разъехались, и ничего не развалилось. Сидеть можно. Не задумываясь, Антон машинально выудил из кармана пачку сигарет, открыл её и с тоской обнаружил всего две штучки, одну из которых собирался выкурить, с горечью осознав, что на весь обратный путь у него останется всего одна сигарета. Вновь вздохнув, он всё же выудил одну из пачки, после убрав ту на место, достал зажигалку и поджёг, мгновенно затянувшись и с необъяснимым наслаждением уставившись на тоненькую линию дыма, стремящуюся под крышу.       — У тебя всё это время была зажигалка? — Арсений обернулся, наконец отстав от бедного камина. Шастун удивлённо покосился на него:       — Ну да.       — А мы по больнице в кромешной тьме шароёбились?       — Ой, бля! — Антон стукнул себя ладонью по лбу. — Я дурак!       Попов усмехнулся, вместо злобных причитаний только махнув рукой:       — Да ладно! Что было, то прошло. Дай-ка лучше её сюда.       Шастун послушно передал зажигалку в протянутую руку. Арсений вновь принялся делать что-то с камином, вероятно, пытался зажечь его, а Антон, не получивший никаких замечаний по поводу курения в здании, сделал очередную затяжку, с наслаждением ощущая, как дым плавно оседает на дне лёгких, и как уникальный вкус горечи образовывается на языке. Табак, что иронично, будто трезвил, несмотря на то, что сам он являлся наркотиком, пусть и очень слабым, раскладывал взвинченные мысли по полочкам, наводил порядок в голове, лучше любого врача помогая разобраться в себе и своём окружении, как в людях, так и в событиях. До ушей не сразу донёсся треск горящих дров, а как это случилось, так Шастун сразу же подскочил с места и устроился возле наконец зажжённого камина, зажимая сигарету в зубах и довольно грея руки у огня. Попов же наоборот зачем-то поднялся, словно пытаясь отдалиться от камина, и зашагал по избе, как пару минут назад это делал Антон, с интересом изучая каждый уголок. В какой-то момент, остановившись возле дивана, он воскликнул:       — Опа! Вёдра! Тош, у меня, кажется, созрела идея.       Шастун обернулся на голос, сразу же зацепившись взглядом за два грязных погнутых ведра возле дивана. «И что этот гений выдумал на этот раз?» — мысленно задался вопросом он, вслух лишь спросив:       — Какая?       — Можем помыться. Я тут неподалёку речку видел, наберу там воды, нагреем её и хотя б ополоснёмся.       Арсений перевёл полные воодушевления глаза на Антона, подобно ждущей лакомства собаке дожидаясь его ответа. Шастун помолчал немного, подумал и наконец выдал:       — А переодеваться во что?       — Я забрал ту одежду, которую нам в деревне дали. Помнишь? Когда тебе ногу тот пиздюк прострелил.       — Ага, как такое забудешь? Ну, пойдём тогда… — Антон уже начал подниматься, как его остановил Попов:       — Стой, стой, стой, нет! Я сам схожу.       — Уверен? — Шастун послушно опустился обратно на пол.       — Да, конечно. Отдыхай. Тебе это сейчас нужнее.       — Как скажешь.       Арсений с лёгкостью поднял пока что пустые вёдра и двинулся к выходу, сам того не зная оставляя Антона в самой страшной для него среде — наедине со своими мыслями.