После падения

      Шамал усвистел на поиски приключений или терпкой как черноплодная рябина чиксы. — Престарелые извращенцы будут не нравится мне до самой смерти, — заявила я Реборну, попивая черничный сок.       Этот сок был моим исключением из правила пить только кофе и молоко, потому что в моменты слепоты (да и не только слепоты) помогал чувствовать себя лучше — снижал давление в глазах, помогал поддерживать зрение. Однажды случилась прикольная такая штука: я сидела в саду бабулиты, смотрела на цветущее персиковое дерево, попивая черничный сок, и взглядом срывала с него листики. Пила сок и срывала, срывала и пила, а когда оставила дерево с одними только цветочками до меня дошло, что мои силы ещё не закончились и я не осплепла. Кто бы мог подумать, что какой-то черничный сок способен так воздействовать на организм своими витаминами… После этого открытия я всегда ношу с собой пакетик черничного сока в школьной сумке. Он для меня как валерьянка для пенсионеров. — Думаю, после сегодняшнего Шамал не будет замолаживаться к тебе, — сказал Реборн.       Тсуна пошёл наверх, чтобы снять брюки, испачканные пролитым соком. Я ещё раз прокрутила в голове произошедшее сегодня и хмыкнула: — Неизлечимая болезнь — как же… Ты такой интриган и режиссёр, Реборн. — О чём ты, Мива? — невозмутимо спросил аркобалено. — Ты сказал, что эта болезнь разбалтывает самые позорные секреты заражённого. Можно было бы в такое поверить, но глядя на Тсуну сразу понимаешь, что это ложь. Бояться моли позорно? Не знать, чем ветчина от колбасы отличается — позор? Бояться темноты тоже позор? Тысяча адекватных людей станет презрительно смеяться, посчитает подобные качества в подростке позором? Я так не думаю, но Тсуна так думает — он слишком загоняется из-за своих мелких недостатков и считает их чем-то позорным. Значит, что мы имеем? Шамал через комарика заражает человека своим пламенем и это пламя озвучивает то, что человек сам в себе считает позором. — У Шамала нет никакого пламени, — сказал Реборн, и я прикусила язык (проболталась!) — Я так называю сверхъестественные силы. То, что Шамал именовал «черепной болезнью» не объясняется наукой, пусть он доктор и может сказать, что это результат мутации ДНК или что-то такое. Я знаю, что на самом деле Шамал относится к таким видам, как я.       Зрение вернулось ко мне как раз в тот момент, когда я делала последний глоток черничного сока. — Ты действительно одна из самых интересных людей, которых я когда-либо видел, — вдруг сказал Реборн, встретившись со мной взглядом. — А ведь ты, в отличие от меня и остальных, действительно ещё ребёнок. Но мне так не кажется.       От его слов у меня по коже мороз прошёл. И от взгляда тоже — он смотрел на меня так, словно видел мою настоящую суть.       А какая у меня настоящая суть? — Мива, ты такая же как мы? - вдруг спросил Реборн. — Нет, я не связана с аркобалено, — невозмутимо ответила я, понимая, что ни один человек в этом мире сам никогда не догадается о том, что я попаданка.       Разве что Шахматноголовый. Не удивлюсь, если он знает историю моего появления в этом мире. — Но ты что-то знаешь о нас, — утвердительно сказал Реборн.       Я пофигистично пожала плечами: — Практически каждый в мире что-то знает о вас. — Но никто, кроме нас семерых, не знает, что быть аркобалено, значит, быть проклятым. — Семерых? — переспросила я. — А как же Лар Милч? — Вот, ты даже о ней знаешь, — сказал Реборн, опасно блеснув глазами. — Неудавшийся аркобалено. Кто-то вроде Вайпера точно хоть раз позавидовал ей, — усмехнулась я.       Мне было так жаль Лар Милч в конце манги — только её Шахматноголовый смог сделать взрослой, а все остальные аркобалено остались маленькими. Они-то потом вырастут, вот только у влюбленных Колонелло и Лар Милч пропасть в возрасте. Когда Колонелло вырастет Лар уже состарится. — Как думаешь, Реборн, Вайпер не стал бы использовать силу пустышки, если бы у него была такая возможность? Потерять часть силы, но взамен продолжать расти как все обычные люди? — поинтересовалась я. — Наверное, каждый из вас согласился бы. Кроме Неба — эта леди и так растёт.       Реборн сжал руки в кулаки, тем самым удивив меня вспышкой проявленных эмоций. Эмоций, собранных из осколков мутного отчаяния и смутной угрозы сложной смерти.       Этой девчонке известны даже черты характеров. И особенность аркобалено Неба, о которой известно единицам… — Мива, кто ты такая? — спросил Реборн голосом, в котором, как при перезарядке пистолета, звякнуло напряжение. — Я почти что обычная девушка, живущая в самом обычном городе, — ответила я, поднимаясь на ноги.       Посмотрев на Реборна, я добавила без тени издёвки: — Я знаю о аркобалено, но не отношусь к вам. Передай Тсуне, что мне пора домой.       Ах, ну какова красота строить из себя мистическую выдру…

***

      Тсуна догнал меня на соседней улице. — Почему ты уходишь, Мива? Мы же… Мы же так и не сыграли в новую игру, которую я месяц у мамы выпрашивал! — Я подумала, что тебе нужно время, чтобы прийти в себя после «неизлечимой болезни» и того, как я Шамала едва в бублик не скрутила силой мысли, — честно сказала я, моргая на Тсуну взглядом. — Это… Это действительно было жутко, — признался Тсуна, смотря мне в глаза с опаской. — Но он же сам нарвался, извращенец… Ты ведь можешь это контролировать, да? — Конечно, я же родилась с такими глазами, Тсуна. У меня были годы, чтобы научиться.       К счастью для меня Дечимо быстро отошёл от страха и даже поблагодарил за то, что я его «вылечила». Он спросил, как у меня получилось стать его Айболитом, но я не хотела рассказывать, что смотрела сквозь его одежду и кожу (хватит с него потрясений на сегодня), поэтому пожала плечами и рассказала, что черепушки были не совсем болезнью. Когда мы вернулись к Тсуне домой он сильно вызверился на Реборна, потому что смог сложить два плюс два. — Это ты меня заразил той фигнёй!       Из-за меня Реборн был не в настроении, поэтому отдубасил ученика и был таков. Я же чувствовала уколы совести (всё-таки я знала, что означает страдать в собственном теле), однако не стала утешать Реборна и говорить, что для него всё закончится хорошо. Мне нравился этот вайб всезнайки, поэтому я рассчитывала использовать его, пока все каноничные события не закончились.       Мы с Тсуной играли в его новую игру, пока Реборн куда-то смылся, и вдруг он вспомнил: — Мива, помнишь вначале учёбы… ты на моих глазах рассыпалась на шарики, которые коллекционируешь? — Помню, Тсуна, — ответила я, не отвлекаясь от игры. — Это не шарики, как я уже говорила, а всего лишь иллюзия. — Иллюзия?       Я поставила игру на паузу и развернулась к Тсуне. — Я считаю, что мне пока ещё рано тебе это показывать, но раз ты спрашиваешь у меня во второй раз…       Смотря на Тсуну напряжённым взглядом, я сунула левую руку в рукав рубашки и начала вытаскивать оттуда синюю длинную ткань. Потом передала её Тсуне со словами: — На, тяни.       Тсуна неуверенно взял ткань и начал тянуть. — На ощупь как обычная простыня… Как она поместилась в твоём рукаве? — Тяни, Тсуна. Просто тяни и не думай о логике.       Он всё тянул и тянул, тянул и тянул. Устал тянуть, поднялся на ноги, начал отходить назад, чтобы ткань вытягивалась из рукава легче. Вышел из комнаты — ткань всё ещё продолжала тянуться из рукава моего, вышел из дому — тоже самое. Я продолжала неподвижно сидеть, но мои плечи уже тряслись от сдерживаемого смеха.       Реборн возвращался из кофейни и у дома столкнулся с Тсуной. Мальчишка шёл задом наперёд, сжимая в руках синюю ткань, которая тянулась глубоко из дому. — Да когда это закончится уже?! — возмутился никчёмный ученик.       Реборн молча последовал за нятянутой тканью в дом она привела его в комнату Тсуны. — Во что вы тут играете? — как ни в чём не бывало спросил аркобалено солнца, показавшись на пороге комнаты. — Показываю Тсуне фокусы, — хохотнула я и щёлкнула пальцами.       Ткань вдруг лопнула, как воздушный шарик, и превратилась в дюжину кроликов. Тсуна испуганно плюхнулся на пятую точку — он долго сидел на месте, наблюдая, как из его дома выпрыгивают разноцветные кролики и начинают резвиться на улице. Они водили хороводы, танцевали и показывали различные сальто. — Ч-что за…       Последний кролик желто-белого цвета вышел из дома, остановился прямо перед Тсуной, встав на задние лапы, и посмотрел на него глазками, в которых переливался утренний туман. Тсуна неуверенно протянул к кролику руку и коснулся его круглого пузика — на ощупь оно оказалось как пушистый одуванчик. — И правда…       Пузико кролика действительно было очень похоже на пушистый одуванчик — то, что показалось Тсуне пупком, оказалось ядром одуванчика. Тсуна не понимал почему, но его сердце вдруг наполнилось теплотой и перед глазами замелькали счастливые воспоминания из детства. Пока он утопал в них, жёлто-белый кролик пожал ему руку своими длинными ушами — на ощупь они были ещё мягче, чем животик, и с тем ещё невесомей — и ускакал к остальным кроликам. Когда Тсуна обернулся улица уже была пустой.       Тсуна вернулся в комнату с зачарованным взглядом. — Так ты фокусник, Мива? — Ага!       Как я уже говорила, обыкновенные иллюзии отнимают у меня вдвое больше сил, но я не собираюсь сдаваться. Я не должна сдаваться — реакция Тсуны прямо говорит об это. Разве вы никогда не желали уметь исполнять фокусы, вместо того, чтобы иметь разрушительные сверхспособности?

***

      И трёх дней не прошло, после знакомства с Шамалом как Девятый прислал мне письмо — я получила его не иначе как руками моей дорогой Валентины.       Это случилось, после уроков, когда я, Гокудера и Ямамото пришли к Тсуне, чтобы вместе сделать домашку. Пока Тсуна переодевался, а Ламбо испытывал на прочность остатки адекватности Гокудеры, я разговаривала с Ямамото на узкоспециализированную тему паркура. Гокудера косился на Такеши глазами-сюрикенами, но Ламбо не давал ему спуску, аки личный гладиатор будущего Хранителя Дождя. В этот момент мне позвонил дядюшка Вино и я вышла на задний двор, чтобы ответить. — Фемида, тебя ждёт Валентина Пульверри, — сказал он вместо приветствий. — Где ждёт? — не врубилась я. — У нас дома. — Что?! Валентина здесь?! Но мне никто не сказал! — Как можешь догадаться, это сюрприз, — хохотнул Вино. — Подожди минутку! — сказала я и понеслась в комнату Тсуны под недоумевающими взглядами Гокудеры и Ямамото.       Я без стука отворила дверь, Тсуна, стоявший в одних семейниках и рубашке покраснел, да закричал: — Мива! Я из-за тебя скоро буду на замок закрываться! — Извини, не поможет! — качнула я головой так, что чуть сама себе шею не свернула и затараторила: — Тсуна, Тсуна, Тсуна! Ты представляешь, представляешь?! — Ч-что такое? — удивился Дечимо моему взбудораженному настроению. — Что-то хорошее случилось, — капитаноочевиднул Реборн, сидя в своём гамаке. — Да, да, да, да! — закивал я как заевший болванчик. — Тсуна, помнишь я рассказывала тебе о Валентине? Она прилетела ко мне! Хочешь познакомиться с ней? — Та самая твоя подчинённая? — удивлённо спросил Тсуна. — Ну... да, хочу… Было бы интересно…       Я попросила Вино привести Валентину в дом Дечимо. Сам Дечимо тем временем переоделся в джинсы и любимую толстовку и всё рассматривал себя с намёком сомнения на лице. Конечно же, Реборн не мог упустить возможности усмехнуться: — Глупый Тсуна, ты что, хочешь произвести впечатление на иностранную девушку? А как же Киоко? — Н-ничего я не хочу, Реборн! Просто смотрю, нет ли нигде дырок на кофте!       Я спросила у Реборна: — Должна ли я представить Тсуну как Дечимо? Точнее сказать, пока ещё кандидата в десятые. — Нет! — возразил сам Тсуна. — Я не буду боссом Вонголы! — Представь его так, как захочешь, Мива, — разрешил Реборн.       Ямамото и Гокудера поднялись в комнату Тсуны вместе с подносом, на котором стояли стаканы, упаковка виноградного сока и солёные печеньки. — Пхех, смотри, Мива, моя мама явно против того, что ты хочешь пить только кофе и молоко, — усмехнулся Тсуна.       Сок и печеньки не испортили мне настроения, но я швырнула в него подушку. Гокудера бросил на меня взгляд, затем перевёл его на сок. — Зачем тебе вообще быть настолько категоричной в такой мелочи? — спросил Тсуна, кидая подушку обратно на кровать. — Тебе же нравилось столько напитков: молочный улун, апельсиновая газировка, виноградный сок. Куча всего!       Я улыбнулась, молча смотря на Тсуну. Он насторожился. Реборн наблюдал за нами.       Мне вообще часто казалось, что аркобалено понимает меня лучше через своего ученика, но я ещё не поняла, как это работает. — А-а-а! — подскочил Тсуна. — Так ты перестала пить что-то кроме кофе и молока не потому, что перестала любить другие напитки?! — Ещё два месяца, — загадочно сказала я, не переставая улыбаться.       Я говорила, что перестала любить молочный улун? Нет. Я упоминала, что маму расстраивает то, что я перестала любить его вместе с множеством других напитков. Вот только нюанс в том, что это всего лишь её мнение. Я сказала вам, что готова наконец-то заявить всему миру о своей любви к кофе, но ни слова не было о том, что перестала любить другие напитки.       Тсуна хотел было выпытать у меня, о каких двух месяцах я сказала, но тут Гокудера вытащил из сумки американо с молоком в жестяной банке и протянул мне со словами: — Вот, держи. Я могу и сок выпить.       Мои руки потянулись к банке быстрее, чем мозг сообразил отказаться (что поделать — ещё с детства люблю, когда меня чем-то угощают). Уже взяв в руки кофе, я попробовала вернуть его, но Гокудера отскочил от меня подальше, будто я собралась засунуть ему эту банку прямо в задницу. — Я же сказал, что всё нормально! — отвернувшись от меня, повторил Гокудера и пнул воображаемый камень.       У Тсуны на лице так и было написано: «Чего Гокудера-кун так странно себя ведёт?» Понимая, что тоже сейчас могу показаться странной, я взяла своё лицо под контроль и сменила неуверенно-смущенное выражение на радостное. — Спасибо, Гокудера! — У-угу… — Давайте делать домашку? — напомнил Ямамото, разливая по трём стаканам виноградный сок.       Я не могла заставить себя открыть кофе и спокойно начать пить. Меня же угостил сам Гокудера! Как я, будучи его фанаткой, могла так поступить?! Выпить его, а банку выкинуть? Ну уж нет! Я хотела унести этот кофе домой и поместить в своей комнате на пьедестал под стекло, но не знала, как незаметно спрятать его или же что сказать ребятам, чтобы они не задавали вопросы. Агх! Ну чтоб всех! — Мива, почему ты стоишь и пялишься на кофе? — спросил Реборн. — С ним что-то не так?       Гокудера, который как раз садился возле Тсуны, дёрнулся так, словно его ударило током. Дечимо аж испугался. — Г-Гокудера-кун?! Всё в порядке?! — Да! — поспешно сказал ему Хаято и посмотрел на меня таким взглядом, будто это Я обвинила его в покушении на мою жизнь. — Я купил это кофе по дороге в школу утром! С ним всё должно быть в порядке! Я всегда беру себе кофе в том автомате, поэтому...       Гадюка ты, Реборн. Галька ты, Реборн. Тсуна — о мой луч солнца в терновых вопросах своего репетитора! — считал также: — Реборн, Мива всего лишь глубоко задумалась! Не нужно лишних подозрений!       «Гокудера и без того деёрганный, а это пугает!» — повисло в воздухе не сказанное Тсуной. — Правда, что ли? — спросил аркобалено, смотря на меня.       Все взгляды уставились на мою тушку. Я посмотрела на каждого испытывающим взглядом и спросила: — Знаете, почему я верю в то, что для меня нет недостижимых вещей в этом мире? — Почему? — спросил Ямамото. — Потому что... если даже овсянка и миндаль могут стать молоком, то я и подавно могу завоевать вселенную. — Ты же только что об одном мире говорила, какая тебе вселенная! — возмутился Тсуна под смех Ямамото. — Нет, Тсуна, ты только подумай! Бог был тем, кто придумал все те живые организмы, которые из собственной крови формируют молоко для потомства и человечества… — Что?! Из собственной крови?! — не поверил ушам Тсуна.       Ямамото также был ошарашен научным фактом, Гокудера был менее удивлён, но всё же удивлён. Реборн вытащил из брючно-карманной Нарнии пачку попкорна. Я покачала головой и посмотрела на одноклассников как разочарованный преподаватель биологии (хотя, вообще-то, им простительно было не знать фактов о молоке, ведь в их классе на биологии такую информацию ещё не подают). — Такова жизнь, парни. Молоко — как у женщин, так и у коров и так далее по животным— должно как-то вырабатываться в организме. Боги подумали-подумали и решили, что молоко будет синтезироваться из компонентов, доставляемых кровью и лимфой к молочным железам. Компоненты эти витамины, минералы, белки, жиры, углеводы и так далее. — Лимфа? — озадаченно переспросил Тсуна. — Я тоже не знаю, что это такое, — сказал Ямамото.       Гокудера промолчал с удручённым лицом, а Реборн как зритель, которого случайно определили декорацией на сцену, ел попкорн и смотрел на меня.       Ну, я точно для него Шут… — Даст бог узнаете, — ответила я друзьям и подкинула кофе вверх. — Так вот, велосипеды молодые! Нечто высшее придумало, как в женских организмах будет вырабатываться молоко, а какие-то пиплы из Ближнего Востока, подражая богам, додумались убивать миндаль и перерабатывать его на «молоко»! — Миндаль нельзя убить! Он не живой! — воскликнул Тсуна.       Я возмутилась: — Как это не живой, если он вырос из кустарника на воде и удобрениях, как ты! — — Я не на кусте рос! — Но ты такая же часть природы, как и миндаль! Продолжая свой монолог, поведаю дальше, что следом за арабами в начале тысяча девятьсот девяностых годов один шведский учёный придумал губить овсянку и перерабатывать на «молоко». Нам известно, что этот сумасшедший учёный специально искал альтернативу настоящему молоку, чтобы те, у кого непереносимость лактозы, могли наслаждаться жизнью без поноса от чашечки латте. Я считаю, что такой подход к жизни всё равно, что предпочитать дам с силиконовой грудью, только потому, что у грудастых природой дамочек сиси с годами тянуться к земл… — Мива! — закричал Тсуна, жутко покраснев. — Хватит разговоров о молоке и всём остальном!!!       Я посмотрела на Гокудеру и Ямамото — их лица тоже были розовыми аки японские персики — и весело фыркнула. Реборн смотрел на меня как на самого лучшего Шута в мире. Он даже подарил мне одобрение: — Твои мысли несутся с поразительной скоростью в самые разные направления, Мива. Это здорово. — Не очень! — отказался от мнения репетитора Тсуна.             В дверь постучали. Я узнала этот деликатный стук и едва не кинулась срывать дверь с петель. Вместо того, чтобы продемонстрировать весь спектр радости, я с улыбкой взяла себя в руки и посмотрела на Тсуну. Он, удивлённый тем, что кто-то постучал в дверь его личного пространство, а не ворвался без разрешения как обычно, сказал несмело: — Э… О-открыто! — Работаем с семи до семи, — тихо хихикнула я.       Дверь открылась и на пороге показалась Валентина. Она была одета в короткое льняное платье цвета шалфея, поверх плеч накинула расстегную белую вязаную кофту и конечно же завершила свою образ любимыми чулками цвета капучино. Волосы заплела в два низких хвостика, а на губы нанесла розовый блеск для губ. — Кто это? — спросил Гокудера, рассматривая Валентину.       Как и все женщины её рода, она преподносила себя женственной и лёгкой. Я могла гордиться ею за то, что Валентина обратила на себя взгляд одного из самых шипящих парней мира Реборна.       Я могла бы, но нет.       Валентина всхлипнула по-итальянски: — Фемида… — всхлипнула Валентина по-итальянски. — Ты так хорошо выглядишь в школьной форме…       Я приветственно помахала ей рукой, словно нас разделяли километры. — Я рада тебя видеть, Валентина.       Роняя на платье слёзы, моя Пульверри кинулась обнимать меня и на итальянском говорить, как скучала за мной. Кинув кофе на кровать Тсуны, я обняла её и поняла, что сказала ей привет на японском, но она ничего не поняла, кроме своего имени. — Я совсем забыл сказать, что приедет э-э-э… подруга Мивы, — сказал Тсуна удивлённым Ямамото и Гокудере.       Валентине нужно было многое мне рассказать, однако первым делом она вручила мне письмо, написанное Девятым сучком. — Я совсем не говорю по-японски, — расстроено вздохнула Валентина по-итальянски, бросив взгляд на моих друзей.       Она хотела познакомиться с ними поближе и поговорить обо мне — обсудить с ними то, насколько я клёвая. — Ничего страшного, — сказал Реборн по-итальянски, незаметно приблизившись к нам. — Здесь есть парень из Италии, который сможет переводить тебе и переводить тебя.       Реборн подвёл Валентину к столику, забирая у меня возможность лично представить её моим друзьям, но давая мне время ознакомиться с содержимым письма. Безусловно он хотел, чтобы в первую очередь я посвящала себя Девятому. Оставшись возле дверей с письмом в руках, я посмотрела на то, как Валентина грациозно села на колени за свободную сторону стола так, чтобы видеть сразу всех моих друзей. Посмотрела как Реборн представил её Гокудере и сказал переводить на японский всё, что она скажет, и как он загорелся этим важным делом — быть переводчиком для Джудайме.       Я прошла к кровати Тсуны, забралась на неё, оказавшись над Валентиной, и грубо распечатала конверт руками. Под звонкий голос Валентины, под голос Гокудеры, наполненный важности, и неуверенные тона Ямамото с Тсуной, я читала письмо и не знала, что чувствовать от прочитанного.