Andenken

— И что же ты отдашь за подобное? Такие просьбы не бесплатны, ты это знаешь. — Душу отдать не могу, она не мне принадлежит, но могу предложить его страдания. — Хи-хи, хорошо. Я заберу некоторую часть его эмоций в момент, когда он придёт. Но запомни: у него ровно час, ни больше, ни меньше. Шестьдесят минут. — Я знаю. — Тогда мы договорились.

Гилберт шипит нецензурные проклятия в сторону Брагинского, вглядываясь в холодный экран телефона и повторяя про себя написанный текст. Ничего сложного, просто адрес с указанием «синяя дверь, у тебя есть час». Такие сообщения пишут только в тех тупых сериалах по телевизору, где мужчина — обязательно детектив, может даже с собакой — должен спасти свою девушку. Тупо и клишированно, но делать экс-Пруссии больше нечего. Исключая, конечно, несколько серий недосмотренного аниме, непройденного босса и написавшей ему ещё в среду девушки свободных взглядов, предложивших провести ему холодную зимнюю ночь в её теплой постели. Вместо этого Гилберт решил поехать куда-то в промзону в поисках синей двери. К концу поисков в голове была лишь мысль о том, что если это шутка от Ивана, то Ивана придётся искать в этой же промышленной зоне, но по частям. Голову бывший Пруссия заботливо завернёт в полиэтилен и утопит в реке, чтобы Россия точно не восстал и не делал ему мозги дальше. Людвиг, правда, скорее всего обидится, но он отходчивый, простит. Ну или нет. Тогда придётся у Родериха прятаться. Родерих уж точно не даст Гилберта прикопать где-то в лесу за то, что он немного так убил Брагинского. По крайней мере он надеется, что братья не решат его наказать за подобное. Гилберт точно не виноват, он белый и пушистый. Особенно если вылез из душа и просушил волосы феном. Синюю дверь он находит кое-как, умудрившись чуть не уронить телефон на одном из поворотов, в конце которого и была освещаемая мутно-желтым светом лампочки обшарпанная дверь, которой синей мог бы назвать разве что слепой дальтоник. Но Гилберт каким-то шестым чувством понял, что это она. Возможно потому, что никаких других мест со светом в этом районе не было. Сплошная темень. — Придушу этого уёбка, — негодует экс-Пруссия, открывая дверь и показывая себе наличие пола фонариком телефона. Подобное обещание греет ему душу. — И нахера я сюда припёрся, если тут ничего нет? — света фонарика достаточно, чтобы оглянуть помещение. Обычные бетонные стены, такой же бетонный пол и больше ничего. Пустое складское помещение без какого-либо намёка на что-то или кого-то. Даже классической лампочки в центре и стула под ней нет, так хоть можно было списать на место для похищенных. Дверь за спиной громко хлопает, а телефон пару раз мигает фонарём. — Серьёзно? — средство связи приходится отправить в карман, как только становится понятно, что приложение отказывается работать так, как надо. Приходится напрягать зрение, из-за чего первое время побаливает голова — Гилберт уже слишком стар для подобных фокусов. Или обленился. Темнота послушно расступается под чужим взглядом, позволяя идти осматривать помещение. Это почти похоже на ужастики, только бывший Пруссия не идиот, который будет спрашивать «кто там?» и идти в подвал на странный шум. К тому же сам Людвиг говорил, что на нём присутствует запах младшего брата, из-за чего некоторые гады предпочитают обходить его по большой дуге. Сейчас же у Гилберта была одна цель: узнать, зачем Брагинский просил — в кавычках — его приехать сюда. Навряд ли из-за простого желания побыть с Людвигом наедине. Для подобного даже не нужно экс-Пруссию куда-то отсылать, достаточно кинуть ему на карту кругленькую сумму и он на час-два отстанет. Шантаж? Да. Зато у Гилберта остаётся чистой совесть, что он оставил брата с двухметровым шкафом. Не его вина, что у него были деньги и ему приспичило в магазин. Простое совпадение. К тому же у Ивана много денег, пусть делится. Собственные деньги Байльшмидт не любит и не хочет. Шаги отдаются эхом в огромном пространстве, и Гилберт мысленно отмечает, что точно Россию придушит. А затем и вовсе разворачивается, решая, что не будет заморачиваться с дверью и просто выломает её, если та откажется открываться. Потом он приедет на банкет, ударит Брагинского и пойдет объедаться. Звучит как идеальный план, который с треском рушится, едва за спиной раздаётся шелест и тихое: — Гилберт..? Чужой голос бывшему Пруссии знаком слишком хорошо. Даже несмотря на то, что он не слышал его почти три сотни лет. Только вот этот человек умер почти три сотни лет назад, оставив Гилберта более чем разбитым. Так что он скидывает это на слуховую галлюцинацию. Так проще. Только сдвинуться не получается, то ли из-за шока, то ли из-за страха. Ни то, ни другое ему не нравится. Он ведь вроде бы свыкся. Как оказалось нет. Родерих бы наверняка сейчас рвал и метал, потому что именно он брата и пытался склеить, как любимую вазу. Медленно, кропотливо, стараясь обходить десятки триггеров, которые могли ухудшить ситуацию, и вот — все его старания коту под хвост. Кажется, Ивана придушит отнюдь не Гилберт. Повезёт, если придушит, а не использует яд какого-нибудь бразильского паука — Гилберт? — повторяет голос, и Гилберт оборачивается с закрытыми глазами, готовясь увидеть ничего. Глюк, может быть. Обман слуха, скорее всего. — Змейка? Какая-то искра интереса вспыхивает в голове, но не более того. Глаза приходится открыть, едва шаги приближают женщину к нему. Даже глюк нельзя приветствовать так. Хотелось бы по-детски закрыть уши ладонями, показать язык и уйти, но, во-первых, он не проверил дверь, а во-вторых галлюцинации не могут издавать шаги. По крайней мере так бывший Пруссия всегда думал. Призрак мягко улыбается, замечая шок на лице Гилберта, а после протягивает руку, так до боли знакомо трепля по волосам. Не глюк. — Ты так вырос, — говорит женщина, своим присутствием вынуждая лицо исказится в болезненной гримасе, а плечи ссутулиться. — Гилберт..? В ответ Байльшмидт обнимает её со всей силы, выливая в движения смесь радости и грусти, половина которой ускользает от него со странным ощущением опустошения. Ещё давно он изучал запрещённые книги, чтобы вернуть мать к себе, но его отговорил призванный демон, из жалости или же для того, чтобы Гилберт страдал, сказавший, что труп матери он поднимет, но душу в тело вернуть он не может. Именно это и привело к тому, что он отказался от некромантии. По большей части. Даже несмотря на неограниченный потенциал и отсутствие угрозы потерять в магии собственную душу. И вот, теперь его мать здесь. Спустя сто семьдесят четыре года спустя последней попытки бывшего Пруссии что-то сделать. — Мама, — выдыхает Гилберт, собравшись с силами. — Я... очень скучал. — Я тоже, змейка. Мне так хотелось увидеть вас и вот он ты. Уже не такой маленький, как я помню, — Кейтрин отстраняется от сына, оглядывая его с головы до ног. Разница образов, того, маленького Гила, и этого взрослого Гилберта критична. Даже не во внешности, она не против странных железок у него в ушах или розовой пряди волос, но его изменения заметны внешне серыми мешками под глазами, кривой улыбкой на губах и тем, как он держится — боязно, чуть отстранённо, будто боится чего-то. — А что с..? — О, наверно, мне следует рассказать всё по порядку, — экс-Пруссия выдыхает, собирая куски памяти в читабельный пазл. — Ты родила нам здорового брата. Начну с этого. Он точная копия тебя, только характер у него тот ещё. — Мой маленький Август, как он? — на вопросительный взгляд женщина дополняет. — Ещё когда я была беременна, я надеясь, что будет ещё один мальчик. И даже придумала ему имя. Только... назвать его не успела. Она грустно улыбается, пожимая плечами. У неё было несколько веков, чтобы отпустить и понять. — Я назвал его Людвиг. Думаю, ему будет интересно узнать, что он урождённый Август, — Гилберт фыркает от подобной мысли. — Ну так вот, Людвига мы вместе с Родерихом растили. Было тяжело, но мы справились. Почти, исключая то, что эта мелочь нашла себе русский шкаф и влюбился в него. Тут я проебался. Он хмурится, понимая, что зря сматерился, но Кейтрин только тихо смеётся. Её нельзя смутить такой малостью, как нецензурная лексика, тем более не после стольких лет расставания со своим ребёнком, который беспокоился и переживал всё это время. А потому она только просит рассказать ей всё. И Гилберт рассказывает. Почти всё, опуская детали плена, убийств и концлагеря, заменяя их более нейтральными вариантами повествования, и в эпитетах расписывая, какой Брагинский придурок. На это уходит большая часть его слов. — Ты его любишь? — неожиданно перебивает его мать. — Чего? Брагинского? — Байльшмидт закатывает глаза, выпуская из горла смешок. — Боже, блядь, нет. Он мне ребёнка испортил. И жизнь. И всё веселье. — Ты его любишь, — кивает сама себе женщина, понимая, что это всё бравада, не более. Если бы Гилберт ненавидел этого Брагинского, то не жил бы с ним. И тем более не защищал его так, как умеет. Это больше похоже на обычную братскую любовь — когда несмотря на все тычки и удары ты этого брата любишь, и ради него готов сделать почти что угодно. Гилберт уж точно на такое готов ради любого близкого ему человека. — Главное, что вам всем троим комфортно, особенно Людвигу, раз он нашёл свою любовь. Я не против. Счастье — это главное. И раз так, то... Гилберт, а ты нашёл того, кто делает тебя счастливым? Гилберт в ответ мрачнеет, прикусывает губу и сцепляет пальцы в замок. — Я... Да. Я нашёл. И отпустил. Ему лучше без меня. Кейтрин качает головой, осторожно укладывая ладонь на плечо сына: — Может быть ты так думаешь. — По крайней мере я единственный в нашей семье, кто не влюбился в кого-то из семьи Брагинских, — этим следует гордиться. Потому что всех более-менее психически стабильных из этой семейки расхватали. А умереть от ножа в горле за пошлую шутку Гилберту не хочется. — И как же зовут того, кто тебе понравился? — перебивает чужие мысли призрак. — Том... А.. Э-э... М, — честный ответ слетает с языка легко и просто, вызывая последующий за ним ступор. — Нет. — Томас, значит? — Нет, мам! Никакого Тома нет, мне нравятся только девушки, — родительница в ответ на это высказывание пристально смотрит сыну в глаза, наблюдая, как он отводит взгляд. — Я не буду ругать тебя за любовь к человеку твоего пола. Ни тебя, ни Людвига, ни даже Родериха. Вы мои дети. Я люблю вас, а вы любите меня, и я готова поделиться своей любовью с теми, с кем уже поделились вы. А мужчина это или женщина, не так важно. Понимаешь? — она мягко треплет сына по волосам, заставляя их встать смешным гребешком. — Жаль только, что я не увижу этого. В этот момент Гилберт вспоминает про телефон и достав его открывает галерею с фотографиями. — Детских фото нет, но показать кого-то я тебе могу, — и он показывает. Людвига, который действительно крайне сильно похож на мать, Ивана, который немного даже соответствует описанию от Байльшмидта, но в его глазах даже на фото заметна сильная любовь к младшему из семьи. Родерих на отдельных фото выглядит слишком взрослым, хотя память призрака подсказывает, что он и раньше таким был, чуть ли не с рождения. На совместных фото он улыбается — незаметно, но счастливо — и также счастливо и незаметно приобнимает статную женщину, которую Гилберт называет Олей. А на других фото множество людей, которые делают самые разные вещи, но чаще всего улыбаются и смеются. — Это... Мои дети. Джозеф, Клеменс, Кэйсер, Стефан, Филипп, Хайнц, Ивонет, Энгель и Георг, — на каждого из детей он указывает пальцем, чтобы показать их. — Получается, я бабушка? — Получается, что да. Бывший Пруссия опускает взгляд на экран, замечая смену цифры у минут. У них осталось ещё полчаса. А после... После будет потом. — Расскажи мне о них, — просит Кейтрин. — Ну, я их люблю. И они зовут Брагинского своей матерью, что очень смешно...