Quiproquo

Охраняемая несколькими головорезами, я вошла в Айсберг Лаундж, знаменитый ночной клуб, который, несмотря на всю свою роскошную обстановку, скрывал под собой грязную сторону Готэма. Пока меня крепко-накрепко держали за плечи, мы пробирались сквозь плотную заслонку танцующей обдолбанной молодежи. Город населяли хаос и страх, но все вокруг продолжало идти своим чередом. Веселье, пьяный угар, кайф — лишь способ забыться, чтобы не сойти окончательно с ума. В своем офисе, в нижнем уровне клуба для избранных, Пингвин сидел за небольшим столиком, заваленным фотографиями, компрометирующими местных представителей властей, и мирно потягивал виски. Он поднял взгляд, и его губы слегка изогнулись в усмешке, будто он заранее знал, что так и будет: сбежавшая из Аркхэма сиротка, опозорившая его на весь Готэм, рано или поздно окажется за его столом с приставленным к затылку стволом. — А, мисс Фальконе, может, желаете чего-нибудь выпить? Или поесть? — Последний ужин перед казнью? — не разделяя его беспечного тона холодно отозвалась я. Пингвин, захохотав, расплескал виски на колени и схватился за салфетку, чтобы убрать учиненный беспорядок. — Право, мисс Фальконе, не понимаю, чем заслужил вашего гнева. — Может, тем, что сначала ты убил моих родителей, чтобы спровоцировать войну между Фальконе и Марони, — прямо заявила я с холодной яростью, стиснув зубы. — А затем уничтожил тех, кто остался: Сальваторе, Кармайна, Софию. И все ради власти. Которую рано или поздно так же вырвут из твоих неповоротливых ручонок. Пингвин фыркнул, насмешливо скривив губы. — О, как трогательно… — Он взял бокал, медленно отпил и покачал головой. Кивнул своему головорезу, который толкнул меня к креслу, чтобы я села напротив их босса. — Оружие при себе было? — Парочка ножей, — ответил головорез, похлопав по карману своей косухи, куда конфисковали мое оружие. — Мы нашли её в парке, когда она изрисовывала ваши предвыборные плакаты. Пингвин лишь усмехнулся этому ребячеству. И вновь перевел насмешливый взгляд к моей персоне. — Думаешь, я виноват во всём этом один? Вот что бывает, когда не видишь ничего дальше своих красивых шмоток. Ты даже не единственная Фальконе, которая ещё дышит этим испоганенным воздухом. Мой взгляд стал настороженным. — И что ты хочешь этим сказать? Пингвин не сразу ответил. Он поставил бокал на стол и, откинувшись в кресле, продолжил с ухмылкой: — Ты бы лучше посмотрела вокруг, а не только в своё красивенькое отражение. Потому что есть кто-то, кого ты не видишь. Еще одну американку с горячей итальянской родственной тебе кровью. Подсказка: родственной двоюродной кровью. Я замерла. Слова застряли в горле. — Я видела её тело, — мой голос звучал шёпотом. — Ах ну да, тело, изуродованной тобой, к слову, если верить любвеобильным до денег журналистам. Ты ведь и не подозревала, правда? — продолжал Пингвин, его глазенки заблестели от удовольствия. — София жива и здорова, дорогуша. Не веришь? Ну что ж, она просто живет под другой фамилией. Девичьей фамилией матери. И знаешь, кто всё это затеял? Она, а не я. Она была главной за кулисами, манипулировала каждым твоим шагом, пока ты не оказалась в Аркхэме. Сердце сжалось, будто его пронзила ледяная игла. — Нет… этого не может быть, — прошептала я, ненавидя звучащую в голосе растерянность. Не этого мы планировали с Бэтменом. Не этот разговор, записываемый на секретный крохотный микрофон, должен был передаваться прямой трансляцией по всему Готэму, на радость всем добропорядочным копам, уже заправлявшим обоймы пулями. Пингвин откинулся в кресле, его голос был холодным и уверенным: — Я не заворачивал эту кашу, девочка. Я просто воспользовался ситуацией. А ты, как всегда, не смотрела по сторонам. София играла с вами, а ты… ты была удобной пешкой. Так что не забывай, кто на самом деле твой враг. Лучше научись открывать глаза, пока не стало слишком поздно. Глубокий вдох-выдох. Я считала до десяти. Остро нуждаясь в объятьях бабочки. Осознание того, что так долго я не замечала очевидной правды, было ошеломляющим. На душе моей смерчем бушевали эмоции — предательство, боль и ярость. Я оплакивала её. Правда, оплакивала. В то время как она, день за днем, выбивала у меня почву из-под ног. Моя семья никогда не была мне опорой. Чего можно ожидать от посторонних, от самого города, когда твой злейший враг одной с тобой крови. Но мне нужно было взять себя в руки. И голос в голове, не мой, напомнил мне о том, что я должна разговорить Кобблпота. И я разыграла достойную этой правде сценку: резко вскочила, мой голос сорвался от гнева: — Ты лжешь! Пудришь мне мозги! У Софии не было причины так поступать с семьей — в отличие от твоего жадного рыла. В этом нет никакого смысла! Пингвин фыркнул, медленно потягивая янтарный напиток, его взгляд скользил по моему лицу, словно оценивая, стоит ли возиться болтовнёй со мной, прежде чем впустить в мое красивое личико пулю. — Ну что тебе сказать, Виттория, я понятия не имею, что творится в голове твоей сумасшедшей сестры. Может, у неё крыша после Аркхэма поехала или она решила так отомстить за аборт, — его голос был насмешливым, но в нём слышалась непоколебимая уверенность. Мои глаза сузились. Пингвин с интересом наблюдал за мной, его взгляд был изучающий, а улыбка — ехидная. — О, ты не в курсе? Да, София тоже успела полежать в палате. Но не в такой, как я. Или Марио. Думаю, её условия содержания были близки к твоим. У любого чердак потечет. У них с сыном Марони были тайные отношения. Знаешь, вся эта тошнотворная банальщина с запретными чувствами. А потом киндер-сюприз в животе. Но прежде чем Кармайн успел заикнуться официально об аборте, Софию уже отравили. Служанка что-то подсыпала в пищу, спровоцировав выкидыш. Догадайся с одного раза по чьему приказу. Твоя сестра чуть коньки не отбросила. Да. Через прислугу уничтожить врага проще простого. Служанки, охрана, вы Фальконе так к ним привыкли, что даже не цените чужой труд. Сытые от рождения. — Его голос стал громче. А жестикуляции неистовее. — Мир под таких как я не прогибается. Мы сами берём то, что сочтем нужным. Подарков ждать не приходится. Надо отбирать. И я взял то, что по праву, за все годы служения причитается мне. Я лишь злостно усмехнулась, провоцируя его: — Раньше ты был на поводке у Кармайна. А теперь ты просто сменил хозяина. Скажешь это не так? Пингвин рассмеялся, его смех был низким и зловещим. — Я позволяю Софии так думать, да, она сделала меня мэром через своего отца. Да, приказала убить твоих родителей. Но ваше время, гребанных Фальконе, подошло к концу. Я отберу у неё все, что положил на золотое блюдце. И никто не помешает мне — потому что капельный бизнес сейчас полностью мой, как валюта, а мое оружие — Фобос. — Крейн арестован, твои запасы оружия не вечны. — Незаменимых нет, дорогуша. Издалека, сквозь плотные стены, украшенные откровенными фотографиями, доносилась музыка: люди танцевали и развлекались, но здесь, в этом кабинете, царила совсем другая атмосфера — напряжённая, холодная, полная молчаливой угрозы. К нам вошла официантка с подносом, на котором лежала свежая сырая рыба, будто только выловленная из грязных вод Готэма. — Это для вас, господин Кобблпот, — сказала она, ставя поднос на стол перед ним. Пингвин окинул её взглядом, а потом, казалось, слегка растерялся. Он посмотрел на рыбу, снова на официантку, и его лицо застыло от удивления. — Я ничего не заказывал! — сказал он резко, но его голос слегка дрожал от растерянности. — Кто это прислал? — Мне принесли заказ от вас, полчаса назад, — пожала плечами официантка, отвечая не совсем внятного из-за того, что её рот был занят жевательной резинкой. А затем, вильнув бедрами, обтянутыми кожаной короткой юбкой, покинула кабинет. Селина все-таки сделала звонок старой подруге, по моей скромной просьбе. — Что не так, господин мэр, пингвины любят рыбу, разве вы не рады? — Мой голос был тихим, но насмешливым. — Как насчет того, чтобы ты съел рыбу на моих глазах, как в старые добрые времена, когда Фальконе, только вытащила тебя из грязи. В качестве доброй памяти о начале своего пути. А я в свою очередь подумаю о том, что подарить тебе прощение. Пингвин сначала удивлённо вскинул брови, потом фыркнул, а затем раскатисто рассмеялся. — Ты совсем свихнулась? Ты думаешь, что я буду делать что-то столь глупое ради твоего прощения? На кой черт оно мне сдалось? — Его смех был громким, а покрасневшее от смеха лицо злостно ироничным. «Что ты делаешь?» вопрошал мой внутренний голос, звучащий как Бэтмен. — Ты уже делал это однажды, забыл? — продолжала я, не меняя интонации. — Просто съешь её. Я глядела на него со скрытым удовлетворением, наблюдая, как его лицо меняется, а тяжёлое чувство унижения начинает разрастаться в его мелких глазах. Кобблпот сжал бокал с такой силой, что по нему зазмеились трещины. В воздухе повисло напряжение. — Да ты точно сумасшедшая, вся ваша поганая семейка. Ты, Фальконе, кажется, до сих пор не поняла. Слово Фальконе отныне пустой звук в этом городе. Теперь это мой город. И теперь ты, тупая сука, если я тебе прикажу, будешь жрать сырую рыбу с костями. Я могу приказать пустить тебя по кругу. Выпотрошить прямо здесь на органы для черного рынка. А ты смеешь нести эту чушь, глядя мне в глаза! Его голос стал неистовым, его слюна брызнула мне на лицо, и я отточенным движением стерла её рукавом куртки. Мое лицо оставалось неподвижным. Музыка, голос Бэтмена — все казалось далеким и чуждым в этот момент. Во мне не было страха. На столе между нами лежала сырая рыба, аккуратно выложенная на тарелке, которую Кобблпот взмахом руки скинул на пол. Зазвенело разбитое стекло. Моя бровь претенциозно выгнулась. — Очень жаль, Пингвин, — сказала я с лёгким намёком на усталую насмешку в голосе. — Помни: ты мог съесть рыбу, и я бы забыла об этом разговоре. Знаешь, можешь считать меня сумасшедшей. Но я тебя не ненавижу. Я считаю тебя таким же больным, как и каждого жителя Готэма. Тебе просто нужно принять лекарство. Лицо Кобблпота искривилось от отвращения. Он фыркнул и поманил охрану пальцем. В этот же момент я медленно подняла руку и, не отрывая взгляда от Пингвина, слегка разжала пальцы. Из-под рукава моей куртки вырвался лёгкий, едва заметный поток газа, который, мгновенно заполнив пространство, распространился по комнате. Он был почти незаметен, но его эффект проявился почти сразу. Пингвин нахмурился, его глаза начали быстро мигать, а дыхание стало сбивчивым. Он попытался подняться, но ноги его уже не слушались. Влияние газа дошло и до его головорезов, потерявших равновесие. Все в комнате начали хватать воздух, их лица побледнели, а глаза расширились от страха. Один за другим они хватались за головы, пока их тела судорожно напрягались, точно кто-то сжимал их изнутри. Пингвин корчился на месте, пытаясь что-то сказать, но его слова, хриплые и слабые, срывались. Руки искали опору, как если бы мир вокруг него рушился. Что он видел? Отца-изувера? Подтрунивающих одноклассников? Бывших боссов? Какие давно забытые образы вновь оживали перед его глазами? Страх, который он поселил в городе, теперь охватил его самого. — В чем дело, тебе нехорошо? Может, тебе стоит попить водички? — Я схватила стакан с виски и выплеснула его содержимое прямо в заплывшее чревоугодием лицо. Пингвин поднялся с кресла и схватился за стол, пытаясь удержаться на ногах, но его движения становились всё более судорожными, а дыхание прерывистым и хриплым. — Что ты… Что ты сделала? — Прописала тебе лечение от доктора Крейна. Новая формула. Отличная от проданных тебе игрушек, — тихо произнесла я. — Как жаль, что у тебя нет антидота. Я наблюдала за ним с каменным лицом, непроницаемым взглядом: как Пингвин теряет контроль, как его мир разрушается в его собственных галлюцинациях. Он рухнул на пол, содрогаясь от невыносимого страха. Его люди тоже потеряли контроль: кто-то катался по полу в судорогах, другие держались за голову, со всей силы молотя по вискам, пытаясь остановить внутреннюю бурю, что только усиливалась. Не проявив ни малейшего сочувствия, я произнесла: — Теперь ты понимаешь, что твоё превосходство, власть — это иллюзия. Так что следи за своими словами и поступками, потому что у меня есть ещё немало сюрпризов для таких, как ты. Лекарства хватит всем. Теперь ты будешь бороться с тем, что сам не в силах контролировать. Со своими страхами. А они есть у каждого — даже у таких подонков как ты. Особенно у таких как ты. Пингвин был в полном отчаянии, он пытался что-то сказать, но его голос звучал как шёпот, искажённый страхом и болью. С покрытым лихорадочным потом лицом он хватался за ножки стола. — Кое в чем ты прав, Пингвин. Больше слово Фальконе не закон в этом городе. Теперь им правит истинный страх. Я извлекла микронаушник, сняла спрятанный микрофон и бросила их подле сраженных страхом и ужасом тел, а затем, как ни в чем не бывало, покинула кабинет, растворившись на танцполе. Я стояла в укрытии, скрываясь в темных уголках переулка, и внимательно наблюдала за происходящим на улице. Освальд Кобблпот, новый мэр Готэма, был выведен из своего клуба «Айсберг Лаундж» под усиленной охраной. Его лицо, обычно искажённое дерзкой ухмылкой, теперь казалось мрачным и дезориентированным. Кругом вились полицейские, что создавали плотное кольцо вокруг арестованного, и журналисты, снимающие сенсационный репортаж. Камеры мигали, а микрофоны с любопытством тянулись к Кобблпоту, который, несмотря на свою скованность и остаточный эффект от пережитого ужаса, сохранял видимость хладнокровия. Репортеры не могли скрыть своего восторга от такой сенсации — арест нового мэра Готэма, человека, которого многие считали символом перемен. На деле оказавшегося пешкой в руках Фальконе. Пешкой, восставшей против своего короля. Вряд ли то был конец для Пингвина, поджидающий его Блекгейт — лишь новая глава в войне за власть в Готэме. Этот город никогда не познает хэппи энда. Удивительно, но квартира в Нэрроуз так и осталась неприкосновенной для полиции. Я ожидала увидеть оградительные желтые ленты, налепленные на старую неприметную дверь. Дежурившего полицейского, в конце концов. Но Джокер оказался прав в оценке недалекости наших бравых стражников порядка. Никто так и не нашел место, в котором дважды меня удерживал Пугало. Пускай последний раз и не насильно. Открыв дверь своим ключом, я забежала в квартиру, осмотрела все комнаты и только потом, запершись, начала финальную подготовку. Надев на всякий случай респиратор, подошедший размером к моему лицу, я осторожно повернула кран баллона с газом Фобоса, чтобы закачать наркотик в приспособление Джонатана. Но тот закончился. Не с первой попытки, сильно нервничая, мне удалось вновь закрепить механизм на правом предплечье, — я порядком истратила газ не только на Пингвина, но и пока тренировалась на улице, пытаясь разобраться, как активировать и отключать приспособление с помощью бесхитростных жестов руки, чтобы запустить выброс клубов одурманивающего дыма. Поэтому пришлось использовать несколько незаконченных прототипов, которыми Крейн планировал в будущем отравить воды Готэма, что хранились в нескольких баллонах в жидком виде, я заправила раствор в дротики и зарядила ими ружье. На пробу выстрелила в диван, на котором провела не одну дочь в темную безрадостную весну, убедившись, что сыворотка вспрыснулась в мягкую обивку, оставив влажное пятно и создав вокруг от удара клубы серого дыма. Прекрасно. Когда я пройду металлодетектора, звенеть буду как рождественский колокольчик, но к тому времени охрана вряд ли успеет мне что-нибудь возразить, корчась в собственных страхах у моих ног. Огни города блестели, как драгоценные камни, а вдалеке слышался гул сирен — очередная ночь, наполненная преступностью и отчаянием. Я ступала по огромным чернильным лужам под луной, перечеркнутой тучей, к штаб-квартире Фальконе, сверкающей искусственной иллюминацией высотке. Темный Рыцарь стоял в тени, словно сам был частью этой темной ночи. Его взор был устремлен на высокое здание, где мафия, власть, деньги — все, что Фальконе привыкли считать важным, — таилось за этим холодным стеклом. Будто почувствовав мое приближение, Бэтмен развернулся, его шаги звучали как пустое эхо в тишине. Он был как призрак, тень, скрывающаяся в темноте. — Витта, — его голос был глубоким и холодным, — ты стоишь на краю, и я знаю, что ты чувствуешь. Мафия, твоя семья — они сковывающие тебя цепи. Ты стала частью этой тирании, но у тебя есть шанс сделать правильный выбор. Я прошла мимо Темного Рыцаря, как ребенок проходит мимо читающего нотации родителя. Мы оба знали, насколько тщетен этот разговор: когда я применила Фобос на Пингвине, я приняла окончательное решение. Окончательную сторону. Будто прочитав мои мысли, Бэтмен продолжил: — Тебе не стоило этого делать. Применять Фобос на Пингвине. Ты могла стать инструментом правосудия, но теперь полиция будет разыскивать тебя за использование химического оружия. — Меня и так разыскивает полиция за побег из Аркхэма, куда меня упекли за то, чего я никогда не делала, — безэмоционально промолвила я, остановившись. И чуть тише добавила скорее для себя: — Но возможно теперь сделаю. — Ты как никто другая видишь, как они разрушают Готэм, как уничтожают все, что в нем есть хорошего. Ты понимаешь, но хочешь идти по тому же пути: ты не обязана следовать этому проклятому наследию. Ты можешь выбрать свет, Витта. Ты можешь стать героем, не требующим маски. Обернувшись, я печально усмехнулась: — Забавно слышать это от того, кто сам носит маску и прячется в тенях. Я подняла взгляд к затянутому тучами небу, где вместо луны над городом повисла бледно-желтая проекция с эмблемой летучей мыши — символом страха преступности Готэма. Забавно, что даже тот, кто говорил о правильных благородных вещах, сам использовал тот же инструмент, что Фальконе, Пингвин и доктор Крейн. Страх. — Правосудие — это путь к гармонии, — твердо промолвил Бэтмен, — а месть — попытка облегчить свою боль. Я понимаю, гнев — мощный источник силы. Но если дать ему волю — он тебя уничтожит. — Но мной движет не гнев и не жажда мести, — возразила я, полностью повернувшись к Темному Рыцарю лицом, — а желание излечить этот город так, как излечили меня. Как излечили когда-то и вас! — Ты путаешь безумие с исцелением. Ты еще можешь спасти себя, — прошептал Бэтмен, остановившись на бледном пятне света, что отбрасывал единственный рабочий фонарный столб. — Ты можешь выбрать путь, который приведет к миру, а не к разрушению. Сирены вновь загремели в ночи. Тишина на несколько секунд поглотила наши слова. В воздухе повисла тяжесть решения, которое нужно было принять. Я глядела на протянутую руку Темного Рыцаря, и совсем ненадолго, на долю секунды, мелькнула быстрая, как молния мысль, а что если…? — Мистер Уэйн, вы мне не враг. — Я подарила ему самую искреннюю и благодарную улыбку, глядя прямо в глаза. — Напротив у нас с вами одна цель: излечить город. Только лекарства у нас разные. Я никому не раскрою ваш секрет. Это не в моих интересах. Но и я вас предупреждаю: не стойте на пути страха. Ведь то, чего мы боимся, рано или поздно настегает нас. Лучшим подтверждением слов всегда служили действия, и я перезарядила ружье, сняв его с предохранителя, повернулась к Бэтмену спиной, краем глаза успев заметить, как сокрушительно опустилась его рука, и направилась к стеклянным дверям, где мне предстояло преодолеть десятки этажей, чтобы взойти на Олимп и свергнуть последних Богов. Двери лифта закрылись, и я почувствовала лёгкое дрожание от его движения вверх. Вставила беспроводные наушники, включила плей-лист, посвященный лучшим хитам Леди Гаги и нажала на кнопку плей, в такт начавшейся музыке постукивая правой ногой по полу. Тиканье секундомера в моей голове приближало томительный момент истины. Мое лицо скрывала респираторная маска, покрывавшая рот и нос; волосы, собранные в высокий конский хвост, переливались блестящим лаком для волос, который я стащила со столика Селины несколько дней назад. В отражении зеркального потолка на меня смотрела незнакомка, чьи глаза утопали в глубоком смоки айсе с блестящим финишем. Кем ты стала, Витта? В кого превратилась? Пульсация моего сердца синхронизировалась с тиканьем секундомера внутри. Когда лифт остановился на последнем этаже, я шагнула наружу и подняла ружье, чьи дротики были готовы вонзиться в кожу и впрыснуть страх в стылую кровь. Два охранника, стоявшие у двери, не успели даже заметить моего приближения из-за досужих разговоров. Из ружья, подобно пуле, вылетел заряд, ударивший в грудь первого мужчины, от столкновения с которым газ мгновенно окутал его тело. Второй выстрел предупредил попытку другого выхватить пистолет. Мужчины закашлялись, их глаза стали стеклянными, ненормально широко раскрытыми. Да, я вижу, вам хочется сбежать, скрыться, но куда бы вы ни смотрели — везде страх. С губ срывались неясные душившие их слова, но я прошла мимо и вытянула ружье, готовое к следующему выстрелу. Несколько других амбалов охраняли двери конференц-зала, один из них успел выстрелить, но я спряталась за колонной и произвела десяток выстрелов по периметру вслепую. Небольшой шлейф газа ударил в их лица. Охранники сначала даже не поняли, что произошло. Но уже через секунду до меня донеслись их жуткие вопли. Я выглянула из-за укрытия, сбила с ног выстрелом того, кто еще держался на ногах. Один охранник метался по коридору, уставившись в темные углы, где, по его мнению, наверняка прятались чудовища. Другой, пытаясь дотянуться до рации, схватился за голову, его руки дрожали, словно он пытался избавиться от невидимой тирании. Одним ударом ноги я расколола рацию и врезала ему под подбородок. Кто-то подбежал сзади, но я успела вывернуться и направить шипы перчатки прямо в мягкую плоть лица, . Шипы на перчатке вошли в плоть лица — на меня брызнула кровь. Галлюцинации накрывали их. Вглядываясь в их лица, я задавалась вопросом, что конкретно они видят: какие зловещие тени прошлого или будущего поднимались из-под земли? Какие кровавые образы восставали из безымянных могил? Я спокойно прошла мимо, не обращая внимания на чужие мучения. Каждый мой шаг отдавался уверенным стуком, будто я ступала по собственному миру, где теперь безвольными гостями и наблюдателями выступал весь мир, а не я сама — безропотная сиротка Фальконе. Мне было плевать, удастся ли им победить самих себя и восстановить свой разум, главное — Фобос действовал быстро и эффективно. Я подошла к дверям конференц-зала. За стеклянной матовой перегородкой виднелись фигуры. Я не стала входить и, обойдя весь этаж проникла через запасной выход, которым дядя пользовался на случай непредвиденной эвакуации из здания. Меня не было заметно, но я прекрасно видела тех, кто верил в неприкосновенность своего положения. София Фальконе, или как бы она теперь себя ни величала, одетая в безвкусное пальто с черными перьями, занимала центральное место, где за столом раньше восседал Кармайн. Её волосы были небрежно подстрижены в короткую прическу, а лицо вульгарно выкрашено с явной целью запугать своих подельников. Рядом, по левую руку, держа пистолет в руке, переминался с ноги на ногу Виктор Зсазс, а вот по правую — тот, кого я тоже привыкла считать мертвецом — Джузепе Марони, сын заклятого врага августейшего дядюшки. Теперь ясно, что подразумевал Пингвин под медовым месяцем. Судя по всему за длинным столом восседали главы мелких синдикатов, отвечавших за различные секторы теневой экономики: от барыг до сутенеров. Многих из них я уже видела на собрании Пингвина. В этих стенах, полной темных силуэтов, София уверенно заявляла: — Я понимаю ваше недовольство, господа. Пингвин обманул вас, подсунув химическое оружие, которое не просто отравило Готэм, оно отравило ваших близких. Вас самих. И все ради слепой власти над вами. Мой отец совершил ошибку, поставив этого мошенника на пост мэра — и вот чем он отплатил моей семье. Отплатил вам. — Она экспрессивно развела руками и злостно усмехнулась, словно случившееся было ожидаемым. — Даже мне пришлось скрываться, чтобы зализать раны после покушения на мою жизнь. Быть может, кого-то шрамы пугают, но настоящих лидеров они делают сильнее. И я официально заявляю. Отныне нет ни Фальконе, ни Марони. Нет старых порядков. Мы закрыли старую страницу, и этот мир, который был построен на ложных устоях, теперь будет нашим. Решать вам быть моими союзниками — а своих союзников я щедро вознаграждаю. — Жестом руки София указала на сидящего в респираторной маске лысого бугая, который жадно вдыхал спасительный кислород, наверняка выступавшим антидотом от Фобоса. — Или врагом. — Её рука притворно ласково скользнула по плечу мужчины, чья голова была запрокинута на кожаную спинку кресла, черный цвет которого не позволял разглядеть следы крови и вышибленных мозгов. — Теперь городом правлю я. Мои решения — это законы. И возражения не принимаются. Голос Софии был твёрдым, её глаза не отрывались от собравшихся людей. Это было не просто решение, это была угроза, спрятанная под слоями расчетливости и силы. Кто-то в углу стола с нерешительностью произнёс: — Да ты спятила. Только вернулась из мёртвых, а теперь хочешь всем диктовать, чем ты отличаешься от Кармайна или Пингвина? Ты говоришь, что хочешь построить новый мир? Но мы не можем забыть все, что сделали они, работая на Марони. Мужчина указал на своего визави, оскалившегося ему в ответ. Тот проскрежетал сквозь зубы, бросив полный ненависти взгляд на Софию: — Я батрачил на твоего отца годами. Но знаешь, как он отвечал на нашу преданность? Зажимал деньги. Подставлял. Предавал. Уйдя к Марони, я получил уважение к своей персоне. Но твой отец все еще должен мне денег. Не хочешь расплатиться по счетам папочки? София взглянула на говорившего с флегматичной отрешенностью. Она закатила глаза, как будто размышляя, что ей нужно сделать, чтобы окончательно раздавить это возражение. Вдруг она отступила на несколько шагов, не сводя взгляда с собравшихся людей, щелкнула пальцами, забрала у Виктора большую спортивную сумку и быстро направилась к столу. — Вы не можете поделить между собой деньги. Деньги моего отца — те самые, что лежали в старых сейфах и которые я неоднократно видела, как складываются в трубочки для кокаина, засовываются в трусы стриптизерш вместо того, чтобы кормить вас, ваши семьи, ради которых вы работаете на таких подонков, как мой отец. Но они не нужны вам. Поверьте. София не колебалась ни секунды. Не обращая внимания на злость и недовольство, нараставшие в комнате, она высыпала деньги прямо на стол, и в этот момент все взгляды обратились к грязным купюрам. София медленно достала зажигалку, и, не моргнув, подожгла одну из пачек. Пламя начало быстро распространяться, обжигая бумагу и оставляя за собой едкий запах горелого. София спокойно смотрела, как деньги превращаются в пепел, а её голос, тихий, но мощный, снова прорезал воздух: — Это всё, что осталось от прошлого. Все эти деньги, вся эта власть, они больше не значат ничего. Кто ещё хочет сказать, что я не права? — Её взгляд обвёл всю комнату, и на её лице появилась лёгкая маниакальная усмешка. Эта сцена — София, уничтожающая наследие семьи, — была настолько циничной и бескомпромиссной, что никто не был в силах пошевелиться. Лишь оторопело смотреть, как языки пламени превращают в пепел то, ради чего проливалась годами чужая кровь. Собрание пришло в замешательство. Один из старших членов синдиката попытался возразить и перехватить оставшиеся пачки денег, но он застыл на месте, видя, как София неспешно поднимает взгляд и ждёт реакции. В этот момент, когда воздух в комнате буквально кипел от напряжения, все поняли: София больше не была просто наследницей. Она была новой силой в Готэме, и её власть была абсолютной. Забавно. С каждым шагом я приближалась к кульминации всей своей жизни. Я пришла не для того, чтобы разрушить чужие планы — я пришла для того, чтобы разрушить всё, что они построили. Всё, что было связано с фамилией Фальконе, должно было рухнуть. Наши желания с Софией были едины. Но каким-то образом мы стали друг другу врагами. Главы синдикатов потянулись к выходу. Первый же вышедший мужчина яростно закричал: «Какого хера», увидев сотворенный мною хаос в коридоре. Едва охрана и София ринулись посмотреть, что так удивило шестерок, как я вышла из своего укрытия, нацелив ружье точно на макушку Софии. — Минус звукоизоляционных комнат: пока строишь великие планы по захватку Готэма, можно с легкостью проморгать штурм собственной штаб-квартиры, — весело произнесла я. Немедля прицелы пистолетов устремились в мою сторону. Обескураженная София застыла на месте. Но её мысли озвучил Джузеппе Марони, не разделивший панику своих коллег: — Ого, София, а это не твоя сбежавшая из Аркхэма сестра? Как её там? Потрошительница? Палач? — Пошли все вон, — очень тихо, но яростно выпалила София, обращаясь явно не ко мне. — Но, — попытался возразить один из мужчин. — Вон! — завопила сестрица. Главы синдикатов покинули конференц-зал. Охрана, включая Виктора, по-прежнему держала меня мушке. Джузеппе отошел к паромному окну, отодвинув полоску жалюзи. Наконец, совладав с собой, София повела плечами, точно сбросила с себя вуаль шока и проговорила тем же уверенным тоном, каким разговаривала до этого с подчиненными: — Надо же, ты и правда жива. Крейн, когда выпросил тебя в качестве презента, уверил меня, что я больше никогда тебя не увижу. — Психотерапевты те еще балаболы, обещают, что через пять лет терапии ты станешь новым человеком, но в итоге ты остаешься тем же говном, только с антидепрессантовой улыбкой на лице, — парировала я, спускаясь по небольшим ступеням от черного входа. — Итак, — протянула София, всплеснув руками. — Я хочу знать правду, София. Почему ты так поступила. — Как я поступила? — Я все знаю. Может, я и молчалива по природе, но не слепая. За что ты так ненавидела нашу семью, что решилась уничтожить всех? — Серьезно, ты хочешь услышать злодейский монолог? — прыснул от смеха Джузеппе, переведя разочарованный взгляд с меня на Софию. — Имею право, если меня сделали частью этого плана, не спросив моего разрешения на участие. Я замерла у кресла, за которым ранее восседала София. От сожжённых денег — бесчисленных пачек долларов — осталась небольшая смехотворная стружка пепла. По левую сторону стола все так же расслабленно в кресле лежал чей-то труп. София остановилась напротив, острыми длинными ногтями вцепившись в спинку кожаного кресла и обезоруживающе улыбнулась мне, как улыбалась каждому, кого вносила в свой шорт-лист претендентов на летальный исход. — А знаешь, Витта, это правда. Я ненавидела нашу семью. Сначала моя ненависть была обращена на других: на врагов отца, которых, якобы нам нужно было сокрушить, чтобы жить спокойно и процветать. Но однажды, — она отодвинула кресло, чтобы фривольно расположиться, закинув ноги на стол, — я осознала, что не они мои враги — ни город, ни Марони, ни полиция, — она указала на панорамное окно, за которым таилось все вышеперечисленное, — ни кто-либо еще. А что причина всех моих бед — это отец. — София постучала ногтем указательного пальца по столу, наклонившись вперед. — Если бы не он, кто знает, как сложилась бы моя жизнь? Ты как никто другая должна меня понимать. Ты ведь чувствуешь это, верно? Я неопределенно пожала плечами. Руки мои затекли, но я не опускала ружья. — Даже если я и понимаю тебя, даже если чувствую то же, это не оправдывает тебя. Когда ты уничтожила Кармайна, ты стал еще больше Фальконе, чем ты думаешь. Другая фамилия, новая прическа — не делают тебя другим человеком, — злостно усмехнулась я, раздосадованная, что моей уверенной ухмылки не видно под респиратором. — Ты все та же София Фальконе, что живет под могущественной тенью отца. Его продолжение в твоих поступках. Он бы гордился тобою. — Заткнись! — рявкнула София, резко опустив ноги со стола, по которому ударила кулаком со всей силы. — Считаешь это справедливым? Когда убивают мужчины, это придает им статуса, да. — Она яростно кивнула сама себе, её взгляд рассеяно скользил по пеплу на столе — тому, что осталось от кровавых денег Фальконе. — А когда убивает женщина, её объявляют безумной. Ведь мы пытаемся, якобы, отобрать их привилегию сражаться и разрушать. Я задавала вопросы. Много вопросов. Отцу это не нравилось. Меня не допускали к семейному делу. Считали, что я должна быть что-то вроде официального делового лица, презентующего семью в свете Готэма. — Лицо озарила уже знакомая мне по светским раутам обворожительная улыбка. София приставила ладони к щекам, оттопырив пальцы, точно рекламировала отбеливающую зубную пасту, демонстрируя результат. — Этакая красивая картинка — рекламная брошюрка. Но когда я влезла не в свое дело, когда убила человека, чтобы защитить семью, — вместо того, чтобы похвалить меня, замять дело, подчистить улики, как это было принято, отец отправил меня лечиться! Свою родную кровиночку! Этот биографический факт не стал для меня открытием. Видя мое хладнокровие, София разочарованно уронила руки на стол и фыркнула. — Но знаешь, пока я лежала в Аркхэме, кое-что случилось. Словом можно убить. Но можно и исцелить. Один практикант, которого допустили к моему лечению, однажды сказал очень интересную фразу: «Страх можно обратить в оружие, а свое заточение — в крепость». Именно это я и сделала. Я похолодела. Меня прошило догадкой, кому именно могли принадлежать эти слова. — Я всегда завидовала тебя, сестра. Тебе, окруженной безопасностью, любовью и вниманием. Твой отец носился с тобой, потому что ты была единственным ребёнком в семье. У нас же все надежды возлагались на Марио. Который и толику не прошел того, через что пришлось пройти мне. Алкоголик, наркоман, бабник. Что из него могло выйти путного? И тогда я подумала, а почему бы и нет? Почему бы моей семье не пройти через то же, что и я? Ведь как говорил отец: «Трудности делают нас сильнее». Почему бы Марио основательно так не наследить, почему бы ему не посидеть в Аркхэме пускай и в чуть лучших условиях чем я? Почему бы тебя всеми любимую аутистку не пустить по моему пути и не посмотреть, как с тобой поступают так же, как и со мной? Чтобы ты стала такой же, как и я. — Я не стану такой же, как и ты. София на эту браваду закатила глаза: смешно слушать подобное от человека, державшего ружье и успевшего использовать Фобос на целой дюжине охранников. — Ты хочешь ответы на вопросы? Ладно. Слушай внимательно. — Снова самозабвенный кивок самой себе. Нервные щелчки ногтями. — Пингвин был крысой Марони. Он работал на два лагеря — я узнала об этом и стала его шантажировать. В обмен на мое молчание, он должен был спровоцировать войну между Фальконе и Марони. Великими мучениками стали твои бедные несчастные родители. Следующим пунктом числилось твое похищение. На тот момент Пингвин рассказал мне о Крейне и о его маленьких экспериментах на цветах, из которых мы делали наркотики. Я наняла его для небольшой террористической атаки у торгового центра и твоего похищения. У меня, конечно же, был антидот. Все должно было выглядеть так, что твое похищение организовали Марони, чтобы окончательно убедить отца начать войну. И тогда бы два хозяина города утопили бы друг друга в крови. Но случились маленькие осложнения в виде твоих коммуникативных проблемок, — детским голосом проканючила София, состроив ребяческое выражение лица, она сжала пальцы в кулаки и приставила их щекам, имитируя, что вытирает слезы, — чтобы нажаловаться всему миру о твоей нелегкой доле. Пингвин докладывал мне обо всех делах отца, в которые меня не посвящали. Так я узнала о том, что отец вытащил террориста Эдварда Нигму, чтобы устроить собственный теракт, в котором бы погиб Джузеппе Марони. Ну вот этот милый молодой человек, — София указательным пальцем подозвал Джузеппе, и тот, как послушная собачонка, поспешил приобнять Софию за плечи. — Но я внесла в этот план свои коррективы, добавив драмы. — Она обернулась к Джузеппе и острыми ноготками потрепала его по щеке. — И немного спасти этого милого красавчика. Я купила молчание Пингвина его поддержкой в предвыборной гонке. И вот финальные аккорды. Пингвин настраивает все синдикаты против своих хозяев, натравив на особняк Фальконе. Известно все: время, место действия. Нет никого. Ни Фальконе, ни Марони. Пингвин отдает мелким сошкам газ Крейна, чтобы те устроили войну в Готэме за власть, и тут я, София Джеганте, выхожу из-за кулис с антидотом и обвинениями против этого прощелыги в кресле мэра. — София медленно поднялась из-за кресла, расправив плечи, подобно крыльям падшего ангела. — Я, возглавляя свою собственную семью, даю всем спасение и стабильность, получаю уважение и поддержку от обеих сторон Готэма. А вместе с ними контроль и власть. Но, — небрежный взмах рукой в мою сторону, — тут снова ты со своим перфомансом, слишком рано разоблачающим Пингвина. Но ладно. Нестрашно. Без осложнений, в конце концов, слишком скучно. К тому же я рада видеть, что мой эксперимент удался. Теперь мы в одной лодке. — Я не такая, как ты, София. Мне не нужно убивать семью, чтобы стать свободной. Я убила свой страх. Свой страх быть Фальконе. — В моих словах звучала непоколебимая уверенность, я почти не чувствовала рук, но продолжала удерживать палец на курке, Софию угроза быть подстреленной мной, как будто бы не волновала: не удивительно, она не знала, что заправленный в оружие Фобос, сделан по новой формуле, к которой у неё не было антидота. — Очень мило. — Ты пропустила важные новости. Включи телевизор. Боюсь, твоя слава слегка опередила тебя. Нахмурившись, несколько мгновений София глядела мне в глаза, а затем она кивнула Джузеппе, чтобы тот включил телевизор. Помещение наполнилось репортажем у Айсберг Лаунджа, где проходили официальные обыски после ареста Освальда Кобблпота, сознавшегося в серии преступлений в прямом эфире, запущенном Витторией Фальконе на своей странице в соцсети. Услышав свое имя, а точнее в каком ключе оно упоминалось, София страшно побледнела. Схватив кресло, она швырнула его в плоский экран телевизора. — Все-таки жаль, что ты не сдохла, — прорычала сестрица, отступив на несколько шагов. В конференц-зале царила напряженная тишина. Под прицелом, без малейшего шанса на побег, я стиснула ружье крепче: вокруг было несколько охранников, заграждавших собой Софию и Джузеппе, каждый из них не спускал с меня глаз, напряжённо следя за происходящим. Настроены были они решительно, как и сестрица, желавшая положить последнему напоминанию о Фальконе конец. Она отдала приказ пристрелить меня. Но внезапно, в разгаре напряжённой паузы, раздался резкий звук выстрела, и оружие одного из охранников вылетело из его рук. За этим стоял Виктор Зсасз, лицо которого выражало лишь насмешливость и хищный интерес. Он сработал настолько быстро, что остальные телохранители едва успели сообразить, что произошло. Этот переполох стал моим шансом. В этот момент, когда опешившая охрана была отвлечена на Виктора, я мгновенно использовала ружьё, из которого выстрелила несколькими зарядами, угодившими прямиком в телохранителей Софии: медленно, но верно газ окутал их в сизое облако, и уже через несколько мгновений их тела корчились на полу от ужаса. Я навела ружье на Виктора, но, увидев, что тот не представляет для меня угрозы точно так же, как и для Софии, вовремя направила его на попытавшегося сбежать Джузеппе. Однако София, ринувшись ко мне, перехватила приклад, и заряд угодил в потолок, рассыпав не только газ, но и искры поврежденных ламп. До последнего она пыталась отобрать оружие, врезала мне под дых кулаком, отчего у меня перехватило дыхание, а перед глазами растелилась пелена непроизвольных слез. В последний момент я успела заметить, как на нас целится еще одно дуло пистолета: Джузеппе подобрал с пола пистолет охранника и никак не мог выстрелить мне в голову из-за нашей с сестрицей борьбы. Ударом ноги по голени мне удалось отбросить её в сторону, в этот момент прогремел выстрел, не успевший задеть ни меня, ни Софию. Джузеппе беспорядочно выпустил в меня целую обойму, но я ловко нырнула за стол, дождавшись, когда раздастся пустой щелчок курка. Когда я резко поднялась, навела прицел и выстрелила, София схватила меня за волосы и головой ударила о стол с такой силой, что мне показалось столешница треснула вместе с моей черепушкой. Судя по новым воплям, мой разряд достиг Джузеппе. И это привело Софию в неистовство. Она все-таки выбила оружие из моих рук. И совершив захват, которому когда-то обучал меня Виктор, принялась душить меня со спины с помощью локтевого сгиба. В глазах моих наступали сумерки. Пальцы беспомощно карябали то стол, к которому меня прижимали, прямо в свежий пепел, то кожу Софии. Запоздало я вспомнила о механизме Крейна на правой руке, совершенно не представляя остались ли там запасы газа, но иного выхода не было, несколькими комбинациями пальцев я активировала Фобос, поваливший из-под рукава черного плаща. Легкий шлейф газа с характерным запахом пронзил воздух. Хватка разжалась, и я хрипло заглотила воздух через респиратор, оттолкнувшись от столешницы. Когда я обернулась к Софии, её глаза уже наполнились ужасом, и она схватилась за горло, почти так же, как однажды Селина, но с одним отличием: она будто пыталась не разомкнуть чужие пальцы, а скинуть удавку с горла. Потеряв контроль над реальностью, София ринулась из конференц-зала, споткнулась о тело отравленного телохранителя и рухнула в нечто видимое только ей, вызвавшее истошный вопль. Теперь, за этот бесконечный день, я понимала, каким видит этот мир доктор Крейн. Насколько мы ничтожны и смехотворны в его глазах под властью своих страхов. Подхватив ружье, я прошла мимо Софии, все еще боровшейся с собственными демонами, нажала на кнопку лифта и стерла тыльной стороной ладони пот, кровь и пепел с мокрого лба. — Не будешь её добивать? Я обернулась на голос. Виктор стоял рядом с Софией, в руках его был пистолет, который он не спешил пустить в дело. Я лишь покачала головой и, когда двери лифта открылись, небрежно бросила: — В Аркхэме освободилась палата для Фальконе. Жалко, если она будет пустовать без дела. — Дело хозяйское, — пожал плечами Виктор и направился за мной в лифт. — Если ты попытаешь что-то сделать, я пущу в тебя Фобосом, — предупредила я, нажимая на первый этаж. — Я это уже понял с вашего первого выстрела.

***

Поддерживая меня за бедра, Виктор помог мне перелезть через высокий забор, преграждавший путь к владениям психиатрической лечебницы Аркхэм. Силуэты наших тел сливались с тенью ночи, когда мы, наконец, оказались на другой стороне. Лишь изредка доносились звуки города, как шепот на фоне молчаливого мрака. — Почему ты сделал это? — спросила я, с опаской оглядывая его. — Почему ты решил… — Помочь было слишком громким словом для того, кто после первого выстрела ничего не делал, и я нашла более точно определение: — Почему позволил мне одолеть Софию? У неё были деньги и власть — всё, что так любят наемники в своем начальстве. Виктор слегка усмехнулся, его лицо оставалось скрытым под тенью капюшона. Он коротко оглядел меня, не торопясь с ответом, и беспечно пожал плечами. — Вы, мисс Фальконе, единственная, кто пообещал мне отпуск, — ответил он, в его голосе звучал лёгкий налёт иронии. — Мне нравятся люди, которые вовремя платят по счетам и держат свое слово. А еще ты прикольная. Я молча кивнула, понимая, что этот ответ не был полным. Но я не ожидала от Виктора искренности. Он был таким, каким был — скверным и непредсказуемым. Я даже не была зла на то, что он сделал с Кармайном, как едва не убил меня саму, как буквально наступил на меня. Возможно, мне стоило спросить, действительно, ли он думал, что я мертва или просто позволил мне выжить. Оба ответа не имели значения для новой меня. — Будут еще указания? — В каком смысле? — не поняла я, нахмурившись. — Ну теперь же вы типа босс. — Не думаю, Виктор. В этом городе сейчас достаточно психопатов, Фальконе нет в нем больше места. Рим пал. — Как скажете. Если что, звоните, сочтемся. — С помощью большого пальца и мизинца он сымитировал телефонную трубку, приложив руку к уху и попятился обратно к воротам. Не обменявшись больше ни словом, мы разошлись в разные стороны, скрываясь в ночной темноте Готэма. Города, который никогда не спит, но всегда остаётся в тени, как и мы сами. Луна желтой гильотиной застыла на безмятежном звёздном небе, готовая обрушиться на шпили дремлющего Архкэма. Древнее здание, построенное века назад Амадеем Аркхэмом для своей безумной жены, представляло собой унылое зрелище: разрушенные обваленные стены, едва не похоронившие меня заживо. Стаи ворон сновали по открытым коридорам, вили гнезда в казённых брошенных постелях. Если кто-то и обитал на его этажах, то призраки усопших — будь мертвы они несколько недель или несколько лет. Выживших буйных и новоприбывших разместили в новом корпусе, где мы с доктором Крейн коротали не один день психотерапии. Этой тихой ночью в преддверии Рождества, когда жители ждут чуда, наблюдая за окном, когда в небе появится не только запоздавший первый снег, но и свет прожектора Темного Рыцаря — единственного способного на истинные чудеса, сегодня камеры скрытого видеонаблюдения запечатлеют следующие события. Как черная стремительная тень блуждает по коридорам. Как она целится из ружья, стреляя отравленными Фобосом дротиками. Как иглы вонзаются в незащищенную плоть шеи. Как вспрыскивают страх, повергая этих крупных атлетичных вооруженных людей в дикий ужас. Звук будет отсутствовать. Никто не услышит их истошных воплей. Достаточно лишь приблизить в фокусе искаженные паникой, неосязаемой болью и страхом лица: их выпученные глаза, разинутые рты, побледневшие покровы. Их мечущиеся по полу тела. Через которые переступает черная тень. Эта тень нависнет над одним из новых пациентов, вступивших в схватку со страхом, наклонится, открыв свое обезображенное чужой фантазией лицо с респиратором, обнажившим алые гнилые зубы, с которых стекает вязкая слюна, и спросит, где держат Джонатана Крейна. В конце концов ей удастся выяснить, что это — палата номер 74. Интересно, таит ли в себе сакральный смысл в нумерологии это число? Тень продолжит преодолевать препятствия. Вскидывая длань, откуда прямо из шипованной перчатки повалит густой сизый наркотический дым, которым когда-то долгие полгода назад отравили Витторию Фальконе. Выворачивая чужие руки. Сбивая с ног. Ударяя головой о стены. Вновь целясь из ружья по все прибывающим и прибывающим пациентам, желающим окунуться в мир кошмара. Страх бродил по коридорам Аркхэма с незапамятных времен. А там, где страх — приходит тихой, дышащей в затылок ледяным сырым ветром ужас. Он переступает через тела, уверенно, шаг за шагом, ступая как по подиуму к палате номер семьдесят четыре. Камера запечатлеет, как тень прикладом ружья сломает замок двери. Затем с помощью сворованного ключа отворит второй. И наконец через призму черно-белого экрана с серыми помехами вы увидите, как соединяются две стихии: ведь одно не может существовать без другого. Как день не может существовать без ночи. Дождь без туч. Бесстрашие без страха. Лезвие ножа сверкнет в лунном свете, падающим грязными пятнами на стены палаты. Прикованный к стулу человек, чье лицо обращено к решетчатому окну, издаст долгий вздох, с каким встречают того, кого слишком долго ждешь. Тень сделает шаг и занесет лезвие. А Король страха, почувствовав родной холод, дышащий ему в затылок, лишь самодовольно улыбнется и повернет голову, чтобы ледяные голубые глаза, обрамленные синяками бессонных ночей, подслеповато прищурились. — Я знал, что ты придешь, моя дорогая. И лезвие обрушится на путы смирительной рубашки, чтобы выпустить страх на свободу, как людские пороки из ящика Пандоры. Страх и Ужас обретут друг друга, как две стороны одной медали в объятиях друг друга, в рваном быстром поцелуе, который прервется ради того, чтобы ровно в полночь, в Рождество, встретить вместо фейерверков снопы взрывов, искрящихся будто бенгальские огни по всему городу, окутанному сизым туманом Фобоса. Ведь послушав дельные советы опытных людей, повидавших некоторое дерьмо, я сделала то, что и любой человек в здравом уме, — я их не послушалась. Наступать на грабли так по полной. Танцевать на них как на могиле августейшего врага. Доктор Крейн, действительно, смог меня вылечить. Больше я не молчу. Не стыжусь. И не боюсь. Отныне бояться будут только меня. И Короля Страха. Я была не права. Этот город идеально подходит мне. Серый грязный холст для картины хаоса. Здесь я смогу воплотить любую свою фантазию. У меня появилась враги, союзники и любовник. Что ещё нужно для замеса хорошей истории? И знаете, я действительно убила эту сумасшедшую Витторию Фальконе. Вечно молчаливую безвольную жертву, хоронившую заживо слоем за слоем истинную меня. Отныне я — это я. И никто не помешает мне быть собой. Этот город идеально подходит мне. Я — одна из теней Готэма. Я та, кто идет рука об руку с самим Страхом. Я — Ужас.