Quiproquo

Город дрожал под тяжестью зимней тишины. Готэм будто замер в преддверии чего-то… слишком важного, слишком страшного, чтобы осознать. Пустые улицы, пар из-под люков, мигалки вдалеке, как призрачные сигналы из другого мира. Небо из чистой платины, мокрый снег, медленный, сверкающий обвал отражался в безмолвном зеркале. Мы с Крейном шли по замёрзшей мостовой к станции центрального водоснабжения. Под нашими ногами был весь город. И если всё пойдёт по плану — он станет нашим. Джонатан шёл впереди — плавно, уверенно, как дирижёр перед началом симфонии кошмара. В его походке не было спешки. Только решимость. На нём был плотный чёрный плащ, под которым уже виднелись ремни с ампулами. Он остановился у массивных металлических дверей. Замок не выдержал и минуты под его инструментами. Мы вошли. Внутри было холодно. Воздух густой, влажный, насыщенный химией и железом. Лампы мигали, как будто сами боялись зажечься. Звуки — гул насосов, скрежет труб, редкие капли, разбивающиеся о металл. Джонатан включил фонарь, луч вырвал из тьмы помещение, похожее на внутренности живого организма: трубы, резервуары, щитки с мигающими огоньками. Центр водоснабжения — сердце города. И мы собирались отравить его. Часом ранее, перед тем как покинуть конспиративную квартиру, Джонатан обернулся, когда я вошла в комнату, уже готовая выдвигаться. — Подойди, — приказал он негромко. Я подошла. Он достал металлическую конструкцию, похожую на длинный браслет — почти такой же, как у него. С небольшим резервуаром и выпускным клапаном. Закатал рукав моего свитера, надел браслет на руку, застегнул защёлку и проверил клапаны. — Здесь активация, — его голос был ровным, почти нежным. — Просто надави — и поток газа вырвется наружу. Мгновенное распространение. Радиус действия — два метра. Эффект — глубокая галлюцинация, разрушение рационального мышления. Но ты будешь в безопасности. Джонатан протянул мне респиратор — сдержанный, черный, с фильтрами нового поколения. Мой размер. Конечно, он знал. Он знал всё — о химии, страхе и обо мне. Я взяла его и надела. Пахло резиной и чем-то аптечным. Непривычно, но терпимо. Джонатан тоже экипировался: перчатки, ремни с ампулами, свой браслет. И наконец — маска. Его настоящая. Та самая, от которой у людей внутри всё сжимается. Он не прятался — он превращался. Вблизи маска выглядела совсем жутко: истертая холщовая ткань, испещренная кожанными швами, пустые глазницы. Монстр, вышедший из человеческой боли. Мы двинулись вглубь станции, где стояли баки с концентратом, ампулы, стеклянные трубки. Таймер на панели. Гул труб под ногами, как глухое биение сердца города. Бочки стояли у отсека, где уже шёл процесс фильтрации — через них проходила вода, которая в полночь должна была потечь по всем кранам Готэма. Вместо шампанского — кошмары. Я стояла в полутёмном ангаре под станцией водоснабжения, пока Крейн проводил последние калибровки, подсоединял инъекционные капсулы к системе. Нажимал кнопки. Всё было готово. — Полночь, — прокомментировал он. — 31 декабря. Новый год. Новый Готэм. Новый страх. Когда стрелки сойдутся — начнётся новый цикл. Город проснётся в другом измерении. И, наконец, перестанет лгать самому себе. Я смотрела на него. На его руки. Они не дрожали. Он был уверен. Уверен в себе, в формуле, во мне. А я… Я не была уверена ни в чём, только в том, что хочу, чтобы этот город излечился, как излечилась я. Несмотря на то, что на нем была надета маска Пугала, я знала: он не улыбался, спокойный, находясь в своей стихии. Но… что-то в воздухе изменилось. Движение. Вихрь. Тень. Не звук, не свет — скорее, ощущение: как если бы само пространство надорвало шов. — Что-то не так, — прошептала я. Крейн не успел обернуться. Сверху рухнул силуэт. Бэтмен. Как буря. Он ударил Крейна ногой в грудь, отбросив его на панели. Таймер замигал. Газ просочился в воздух. — НЕТ! — закричала я. Я рванулась к нему, но не успела. Что-то обвилось вокруг моей талии и дёрнуло вбок. Еще секунда — и плеть обвилась вокруг моего запястья, и в следующее мгновение я уже летела, стремительно, через весь ангар вверх. Меня перекинули на крышу через открытый люк, грубо и быстро. Удар об лёд. Скользкая поверхность. Надо мной — Селина. Тоже в маске. В этом городе все носят маски. — Остынь, котенок, — прошипела она. — Это не твоя игра. — Он мне нужен! Ты не понимаешь! — Я перевернулась на живот, попыталась подняться, но поскользнулась, глаза метались, пытаясь понять, как вернуться внутрь. — Я должна помочь ему! — Ты ничего ему не должна. Единственный человек, которому ты что-то обязана, Витта, это ты сама. И эта вещь — покой. Мы находились за вентиляционным коробом. Я проползла к открытому люку и видела, как Бэтмен поднимал тело Крейна. Он схватил его за руку — ту самую с браслетом — и резко развернул. Струя газа ударила прямо в лицо доктора. Он завопил. Не от боли — от того, что увидел. Повелитель страха сам бился в агонии. Крик срывался, превращаясь в бульканье. Я догадывалась, что он видит. Всё, что таилось в его голове. Школьных обидчиков. Его отца. Пугающего детства. Лаборатории, в которых он был подопытным. Признание, которого он жаждал и не получал. Седовласую безумную старуху с крестом в руках. А теперь — снова страх. Его собственное оружие, направленное в него самого. Так кричат только те, кто увидел нечто глубже смерти. Его тело выгнулось. Он пытался сбежать от того, что видел. А я пыталась вырваться, чтобы спасти его. — Пусти меня! Я должна остановить это! — Плеть впивалась в запястье, но боль не страшила меня. — Ты уже ничем ему не поможешь, — тихо произнесла Селина, крепко сжав мое плечо — я почувствовала, как острые когти впиваются сквозь плащ. — Ты только погубишь себя. Подумай, Витта. Ты не хочешь оказаться рядом с ним на скамье подсудимых. Я карябала лед, сдирая пальцы в кровь. В голове гудело. Лицо горело под маской. Но я не видела в себе вины. Только ярость. Боль. Чувство, которое не спасает — а разрушает. Я не чувствовала себя соучастницей. Лишь то, что все мои планы, надежды, стремления — только возведенный фундамент новой жизни, — рушится под моими ногами. Когда Повелитель Страха обмяк на полу, с закованными наручниками руками за спиной, Бэтмен поднялся к нам. Его тень скользила по камню, как предвестие приговора. Он приближался, как неизбежность. А его глаза, непроницаемые, но полные тихого гнева, уставились прямо на меня. Шаг. Второй. — Она знала, кто он. Всё это время. И всё равно покрывала до последнего. Селина встала между нами. Ровно, твёрдо. — Она не осознавала, что делает. Она запуталась. Это не её вина. — Диагноз здесь ни при чем, Селина, — твердо отрезал Бэтмен, взметнув рукой, будто бэтрангом. — Это не психоз! Это выбор! — Нет, милый, — в своей манере промурлыкала Селина. — Это диагноз. И название ему любовь. А она куда сильнее и опаснее любого психического расстройства. Дай ей шанс. Дай ей время. Она поймёт. Но я не считала, что была неправа. Слезы дорожками бежали с уголков глаз, ударяясь о маску, где было так мокро, оттого что я не могла утереть рукавом сопли. Бэтмен смотрел сквозь меня, как через стекло, в котором отражалась его боль. Его ярость. Его праведность. И всё же он не пошёл дальше. Потому что Селина была рядом. Потому что, прильнув к нему всем телом, как настоящая кошка, поцеловала его. Не страстно — тихо. Как целует те, кто хочет остановить шторм. Он отступил на шаг. Морозный воздух гудел в ушах. Над нами рассекали патрулирующие город вертолеты. Сегодня сочельник. А в моём сердце — пепел. Я заставила язык отлипнуть от нёба: — Как ты нас нашёл? Бэтмен перевел взгляд с Селины на меня и ответил без эмоций: — Я давно следил за Крейном. С тех пор как Рейчел Доуз была отравлена после очередной попытки добиться встречи с тобой в Аркхэме. Нервная усмешка под маской. Респиратор превратил мой смех в вороний крик. Селина на прощание провела ноготками — шепотом ласки — по щеке Темного рыцаря, развернулась и элегантно прошла ко мне, чтобы взять меня за запястье и увести за собой. — Я забираю её под свою ответственность, Бэтмен. Тебе есть чем заняться помимо чтения лекций отпрыскам Фальконе. И я позволила себя увести. С пеплом в душе. С чужим газом на пальцах. И с одной-единственной мыслью: Если это любовь, как утверждает Селина, — то чем тогда будет конец?

***

Понурая я переступила порог квартиры Селины. Тут же об мою ногу потерлась черная кошка, чьи глаза переливались лунным светом. Издалека доносились громкие спорящие голоса, принадлежавшие двум женщинам. Постепенно меланхолия спадала с моих плеч, как снег — с каждым шагом мои глаза расширялись, а рот изумленно приоткрывался. До этого я ни разу не навещала Селину в её убежище и представляла его несколько иначе. Как небольшую запущенную квартирку, куда хозяйка приходит ночевать, а не жить, ведь кошкам все равно, где спать. Но реальность раскинулась передо мной просторными стильными апартаментами. Первое, что бросилось в глаза — чистые, выверенные линии и холодный блеск металла. Всё было как на страницах журнала по архитектуре: чёрный глянец, стекло от пола до потолка, бетонные панели, как будто вырезанные из старого ангара и превращённые в искусство. Свет проходил сквозь геометрически строгие окна, отражаясь в полированных поверхностях. Смесь минимализма и вызывающей эклектики. На стенах висели абстрактные картины с острыми углами и яркими мазками, будто кто-то пытался разбить цветом тишину. В углу стоял стул, который больше напоминал скульптуру, чем предмет мебели. Мы прошли в гостиничную, откуда доносились голоса и застали следующую сцену. Харли крутилась вокруг доктора Айси, молитвенно скрестив руки, и упрашивала поставить новогоднюю елку — признаться, я совершенно забыла, что надвигался сочельник, — в свою очередь экотеррористка оставалась непреклонна и меланхолично поливала растения, которые слабо сочетались с антуражем квартирки Кошки. — Нет, Харлс, мы не будем ставить елку — ни живую, ни искусственную. — Ну почему ты такая зануда? — по слогам протянула клоунесса, запрокинув голову с такой силой, что, будь она шарнирной, то отлетела под диван. — Потому что я думаю о благе планеты, а не о сиюминутном удовольствии, которое наскучит тебе уже на следующий день. Я не позволю тебе вырубить елку — в Готэме и так проблемы и озеленением. А о покупке пластика не может быть и речи — я знаю, что Селина не станет хранить искусственную елку в свой квартире. И куда ты еще потом денешь? — Заберу с собой? — С собой? — злостно усмехнулась доктор Айсли и уперла руку в бок, развернувшись к подруге, которая все так же держала ладони сцепленными в замок. — Харлс, у тебя даже нет постоянно места жительства! — Но я ведь не бросила твои растения! Не брошу и елку! Вон я даже брюзжания Эрика терпела целый год! Разве это не доказывает всю серьезность зрелого человека, готового нести ответственность за приобретенный пластик? — Не хочется прерывать вашу пламенную дискуссию, но, если вы не заметили, гостеприимная хозяйка снова с вами, — дала о себе знать Селина. Одновременно Харли и Памела обратили на нас внимание. И если доктор Айсли осталась безучастна к моему появлению, но Харли патетично завизжала, вскинула руки и понеслась прямиком на меня, чтобы сию секунду заключить в объятия и прижаться щекой к моей щеке. — Ты живая! Живая! Я знала, что ты справишься! Этому городу так просто нас не сломить! Давай-давай, присаживайся, чувствуй себя как дома! Сейчас Селина приготовит нам умопомрачительный чай с глинтвейном, и ты расскажешь о своих последних приключениях! Где ты пропадала все это время? Селина, наблюдая за этой сценой, скептически скрестив руки, чуть поумерила пыл подруги: — Она пропадала все это время у своего доктора. А теперь вынуждена прятаться. — От кого прячешься? — спросила Памела, подкармливая растение небольшими мясными вырезками, кажется, она была рада соскочить с темы Рождественкой елки на что угодно. — От полиции. От Бэтмена. У нас здесь клуб по интересам, — ответила за меня Кошка и, перепрыгнув через спинку дивана, грациозно потянулась, зевнув в ладошку. — А у кого-то и по безумным бойфрендам. — Хм, дай угадаю, он тоже разбил ей сердце, — все тем же хладнокровным безынтересным тоном заметила Памела. — Он отравил полгорода, — как само собой разумеющееся ответила я, пока Харли, продолжая душить меня в крепких объятиях, вела нас к дивану. Удивленный взгляд доктора Айсли был адресован Селине, которая снова ответила за меня, небрежно махнув рукой: — Её парень— это Крейн. А точнее настоящий Пугало. И только что Бэтмен скрутил его, чтобы вернуть на рабочее место в качества пациента. Если доктор Айсли и хотела что-то прокомментировать на этот счет, то явно сдержалась: лишь нервная улыбка исказила её лицо. Зато Харли, заведясь ни на шутку, надавила на мои плечи, заставив опуститься на диван, и горячо затараторила: — А я всегда говорила, что он псих! Высокомерный ублюдок! Вечно подначивал меня, пока я еще работала в Аркхэме: «О, мисс Квиннзель, вам как психиатру лучше всех должен быть известен ваш диагноз», «Ох, мисс Квиннзиль, как же вы могли удариться в тривиальное клише и сбежать со своим пациентом». А сам? А сам! Замутил со своей пациенткой! — Харли указала на меня, как на диковинную зверюшку, обнаруженную британскими ученными. — Вот умора! Еще и творил такое, наводя в городе хаос чужими руками! Все мужчины лицемеры и говнюки и вылечить их может — знаешь что? Кажется, вопрос адресован мне. Осторожно спрашиваю, ведь Харли смотрит мне прямо в глаза: — Что? Достав что-то круглое и зеленое из-за пояса, Харли патетично провозгласила: — Граната! — Только не здесь, Харли, — флегматично попросила Селина, занятая тем, что гладила одновременно двух кошек, запрыгнувших на её колени. Но Харли, хихикая, напротив принялась перекидывать гранату из руки в руку, как бейсбольный мяч. — Послушай подругу, такого маньяка, абъюзера и социопата остановит только граната! Он тебе не нужен, он питается твоими страхами, как червь-паразит, а как только эмоционально выпотрошит тебя — сразу выкинет на свалку. Доктор Айсли, опустившись в кресло, подперла щеку кулаком. — Эм, Харлс, ты только что описала свои отношения с Джокером. — Это другое, Айви. — Харли поморщила аккуратный носик, граната продолжала совершать грациозные пируэты, от которых я не могла оторвать глаз, в любой момент готовая сорваться с места, чтобы спрятаться от взрывной волны. — Это буквально одно и тоже, — продолжала настаивать Памела. — Нет! — Харли сжала гранату и указала ею на подругу. — Просто признай, что ты, как и любой специалист, классический случай сапожника без сапог, — тяжело вздохнула доктор Айсли. — Твои советы бесподобны, это правда, но ты не применяешь их к себе. Хотя любой здравомыслящий человек скажет, что тебе нужно бежать от Джокера. — Мы сейчас не о моих отношениях рефлексируем! А моей пациентки! — Тебя лишили медицинской лицензии, забыла? — Что такое медицинская лицензия, чтобы остановить порыв помочь страждущему? Харли метнулась за спинку дивана и крепко сжала мои плечи. — Ну-с, Витта, что планируешь делать? У меня осталась еще одна ракета, давай привяжем Крейна к ней и запустим их на Кубу. Чего молчишь? — Она хорошенько встряхнула меня. — Только не говори, что собираешь вернуться к доку. — Она же не ты, Харли, — подначила Памела. — В смысле не я? — ощерилась Харли. — С пудингом покончено! Все, фенита! С меня хватит! — Ты говоришь так каждый раз, никто тебя даже не слушает. Дорогая, — на этот раз доктор Айсли обратилась уже ко мне, — не бери пример с Харли. Они с Джокером образец токсичных отношений, в которых рано или поздно кто-нибудь погибнет. Давление на моих плечах ослабло. В комнате поверяло холодным ветерком. На этот раз Харли не парировала реплику доктора Айсли — она упала в соседнее кресло и, непривычно понурая и расстроенная, сгорбилась, подперев щеки ладонями, а локтями опершись о колени. Памела, поняв, что в этот раз перегнула палку, пересела на подлокотник кресла и приобняла Харли. — Да ладно, Харлс, не обижайся, я ведь любя. Мы все устали смотреть, как ты себя губишь. — Говори за себя, я люблю хлеба и зрелище, — жестоко и цинично заметила Селина, все это время не вмешиваясь в перебранку. — Да и мое мнение вам давно известно: последнее слово всегда должно быть за мужчиной, и это слово — слушаюсь. — Серьезно, я до сих пор не убила его, только потому что знаю, как сильно ты расстроишься. — Памела взяла руку Харли в свою и нежно сжала. — Я бы скормила его своим растениям, не оставив и косточки. А если бы косточки и остались, я бы сделала из них подставку под горшки. Я изумленно выгнула бровь, наблюдая за этими двумя, в том, как они смотрели друг на друга, было слишком много личного и невысказанного, что невольно мелькнула мысль, как мило они смотрятся вместе. Если когда-нибудь два горе-доктора поймут о чувствах друг к другу, я буду за них болеть от всего сердца. Удивительно, как быстро переключались эмоции Харли — я просто не поспевала за ними, как за вспышками молний, — но уже через несколько минут, бывшая доктор Квиннзель заставила нас устроить девичник по-готэмски, в котором я мало что смыслила. Селина и Харли отправились на кухню за съестным, а мы с доктором Айсли отвечали за правильную атмосферу: настроили свет на таинственный приглушенный лад, включив фиолетовый неон, а затем нашли режим диско-шара, благодаря которому комната переливалась в ярком разноцветном серпантине. Скинули с дивана подушки, создав на полу мягкое уютное гнездышко. Кошки Селины, коих я уже насчитала пять штук, носились по залу, гоняясь за огоньками, создавая переполох среди растений Айви. Девочки принесли вкусняшки и алкоголь, и наконец мы расположились в своем убежище, каждая вооруженная бокалом вина. — А давайте сыграем в бутылочку, — предложила Харли, одна из первых осушившая уже два бокала. — Я с тобой в бутылочку больше не играю, — предостерегающе подняла остро наточенный ноготок Селина. Харли таинственно захихикала, порождая в моей постепенно хмелеющей голове множество вопросов. — Да ладно вам, давайте так, на кого указывает горлышко, тот рассказывает о сексе в необычных местах, если нет — то пьет залпом. Как вам? Кажется, против Харли бесполезно переть. Не особо горя желанием, и Селина, и Памела согласились. Пришлось и моему голосу автоматически примкнуть к большинству. Первой горлышко указало на Памелу. Но вместо того, чтобы поведать душещипательную историю, экотеррористка показала Харли язык и залпом осушила бокал. На что Харли прошипела: «Зануда». Следующей честь выпала Селине. Она лениво взбалтывала алым, как кровь, вином в хрустальных гранях бокала, пока рыжая кошка, лежавшая позади неё на диване, терлась головой о плечо хозяйки. — Хм, дайте подумать. Необычное место. Как-то раз мы с Бэтменом занялись сексом прямо на месте преступления, когда я ограбила ювелирку. — Да ладно? — воодушевленная таким откровением, Харли запрыгала на месте и вытянувшись похлопала по коленям Селины. — Подробности! Подробности! Нам нужны подробности! — Да что подробности? Мы были в костюмах. Знаешь, ужасно неудобно, он весь нашпигован оружием, как швейцарский нож, постоянно что-то врезалось мне то в ребра, то в спину. Закончили куннилингусом, который закончился оргазмом под вой полицейских сирен. Нужно признать, в этом была своя эстетика. — А вот я… — начала было Харли, но Памела тактично закашляла в кулак. — Харлс, бутылочка на тебя еще не показала. Отмахнувшись, Харли тут же закрутила бутылочку, и когда та едва опять не указала на Селину, клоунесса нагнулась и принялась на неё дуть, чтобы та остановилась на ней. Добившись своего, Харли довольно хлопнула в ладоши. — А мы с Джокером потрахались прямо в банковском сейфе! Прикиньте, прямо на деньгах! На зелененьких шуршащих баксах! Их было так много, что они полностью заменили собой кровать! Но хочу признаться, на них лежать жестковато! У меня потом спину весь вечер ломило! Когда бутылочка указала на меня, я попыталась припомнить весь свой скудный сексуальный опыт, по большей части который происходил в Аркхэме. — Эм, а Аркхэм считается необычным местом? В этот момент Памела подавилась вином, а Харли вытаращилась на меня, как на восьмое чудо света. — Еще как считается! Да ладно? А где конкретно? — В кабинете Крейна. — Загнула указательный палец. — В моей палате. — Загнула второй. — Черт, завидую! У нас в Аркхэме с пудингом только петтинг был. Да ты нас вообще всех переплюнула! Меня охватил нервный смех. — Слушайте, слушайте, а давайте вспомним, как сыграли в кости, — предложила Харли. — Мне вспоминать нечего, я никого не убивала, — призналась я. — По крайней мере, не уверена, что дело закончилось летальным исходом. Харли сочувствующе похлопала меня по плечу. — Ничего страшного, первое убийство, как первый секс, рано или поздно случится с каждым. Особенно когда живешь в Готэме. — Харлс, ты же психиатр, — упрекнула Памела. — Вот и готовлю её к суровой реальности! А вообще давайте проведем коллективный сеанс… — Только не это, — взмолилась Селина, но Харли успела прижать руку к её губам, заставив замолчать, и продолжила: — Нет, правда. Мы тут все сидим такие сильные, не даем выход своим эмоциям, накапливая груз, который потом аукнется нам или соматическими болячками, или серийными убийствами. Давайте! Мы всегда на грани слез. Каждый день. Я думаю, что человек должен плакать каждый день, если ему хочется. И смеяться во весь голос. Повторяйте: «Я не чувствую себя плохо, когда проявляю эмоции. Я думаю, что это делает меня здоровее. Я плачу, а потом смеюсь — а значит, я живу». Давайте все вместе рыдаем и смеемся, смеемся и рыдаем! Возможно, именно этого мне и не хватало последние годы: поплакать и посмеяться от всей души. Быть Фальконе — значит отказываться от своих эмоций и чувств, слепо следуя генетический программе «властвуй и разделяй». На первых же похоронах мне запретили плакать. При первой же разбитой коленке мне запретили кричать. При первом же баловстве мне запретили громко смеяться. Если задуматься, мне никогда не демонстрировали, как выглядит любовь и как её чувствовать. Но может именно это в себе и сочетает любовь — желание одновременно плакать и смеяться, амбивалентность чувств. Я сидела в окружении таинственного пурпурного света, по моему лицу мерцали огни диско-шара, как праздничное конфетти, а по моим щекам бежали слезы, пока губы растягивались в незнакомой судороге мышц, именуемой нормальными людьми улыбкой. Сложно. Но я училась заново, как говорить, выталкивать из себя звуки, что вырываются при громком плаче. Через меня проходили все горести, потери и смерти, как снежная волна, схлынувшая с высокой горы. Как проливной дождь, копившийся двадцать два года свинцовой тучей над моей головой. Как тошнота, которую я сдерживала долгую поездку, не решаясь выблевать из себя неспособные перевариться эмоции. Как звучный крик, что рождался за заклеенным ртом жертвы. Жертвы. Слово, в котором заключено поражение. Я не жертва. Я потерпевшая, которая требует справедливости. Которая берет ситуацию в свои руки и вершит месть. Мне не нужна психотерапия, мне нужно, чтобы они все до единого заплатили. Прощение — это глупость, выдуманная в собственное оправдание слабаками, не способными остановить руку обидчика от второй пощечины. Я не просто отворачиваюсь. Я не просто перехватываю эту руку. Я заламываю её, ломая кость, что выпирает открытым переломом из нежной хрупкой плоти, которой облеплен каждый: от убийцы до прокурора. Моя жизнь в моих руках. И я несу возмездие со всей страстью и ответственностью, не потому что меня обидела семья, Пугало, Готэм, а потому что это мой осознанный выбор. И теперь вместо крика я смеюсь. Потому что хорошо смеется тот, кто смеется последним. Однажды в интервью Ланы Дель Рей я прочитала замечательную цитату: «У сказок всегда есть счастливый конец. Если ты не счастлив, значит, это ещё не конец». Сморгнув слезы, превратившие лица готэмских преступниц в акварельное пятно, тыльной стороной ладони я прошлась по лицу. Проморгалась. Рядом со мной в еще большей истерике одновременно плакала и смеялась Харли Квинн, косметика по её лицу размазалась, образовав страшную смесь алого и черного, нос покраснел, а пальцы хаотично сжимались и разжимались, точно она пыталась ухватиться за невидимый трос. Памела, закинув голову на сиденье кресла, плакала очень тихо и эстетично, по её бледно-зеленым щекам скатывались крохотные слезинки, а на губах играла спокойная умиротворенная улыбка. Только Селина, оставшаяся безучастной к нашей коллективной истерике, продолжала элегантно пить вино и гладить кошку, сидевшую на коленях. — Можно я сброшу гранату из окна? — вибрирующим от слез и смеха голосом спросила Харли. — Нет, — категорично отрезала Селина. Харли издала раздосадованный рык и сжала пальцы в кулаки. Я подхватила одноразовые салфетки и смачно высморкалась. — Слушайте, а может нам создать свою банду? Я предложила это абсолютно в шутку, чтобы разбавить краски в нашей странно унылой картине. Но Харли зацепилась за эту идею. — Вот эта идея достойная готэмского девичника! — И что ты умеешь делать? — закатив глаза, уточнила Селины. — Профессионально создаю проблемы, — снова засмеявшись, ответила я. Харли щелкнула пальцами. — А это очень полезный талант, надо признать. Остальные несколько часов мне казалось, что происходящее я наблюдаю с первого зрительского ряда кинотеатра, однако голоса, смех и музыка доносились до меня глухо, будто спрятана я была в водный пузырь. Возможно, так и было: мысли окружали меня защитным полем, не позволяя полностью расслабиться и отдаться на волю веселья. Начавшая скучать Харли предложила вызывать стриптизера, на что получила категорически протест от Айви — до сих пор я удивлялась, как забавно противоположности притягиваются друг к другу. В конце концов доктору Айсли пришлось уступить, а иначе, как пригрозила клоунесса, она бы зацеловала подругу до смерти. Отстраненно я наблюдала, как Харли виснет не шее у экотеррористки и яростно зацеловывает её в щеку, пока Айви со слабыми, откровенно вялыми попытками уворачивалась. Все с этой парочкой понятно. — А знаете, что общего у стриптизера и Бэтмена? Верно, оба ходят в латексе! — Харли разразилась безумным смехом и, едва он утих, предложила: — А давайте реально Бэтмена лучше вызовем! — Нет, — категорично отрезала Селина, приподняв указательный палец — так матери успокаивают неугомонных детей. — Ну пожалуйста, Селина, позвони ему, давай завалимся к твоему бойфренду и закатим вечеринку в его жуткой пещере. — Я не буду ему звонить, Харли, из-за твоего маниакального эпизода, хочешь в Аркхэм? Там как раз много коек освободилось благодаря тебе. — И прибавилось окон! — вновь захохотала клоунесса, скатившись на колени Айви. — Ты права! Права! Права! Зачем нам ему звонить, когда достаточно кого-нибудь убить или похитить? Можем сказать, что Витта наша заложница! Ей не впервой! — Нет, — отрезала Селина, само воплощение непреступной скалы. — В таком случае я беру в заложники стриптизера. Харли решительно разблокировала телефон, искала она что-то, вероятно, номер телефона стриптиза так, словно уже пользовалась его услугами не первый день. — Ты ведь понимаешь, что Бэтмен не придет по нашу душу из-за похищенного стриптизера? — устало покачала головой Селина. — Вы все поголовно зануды, — Харли обвела каждую из нас пальцем и остановилась на Селине, — а это и вовсе дискриминация в сфере преступлений! А после она прижала к уху телефон и через несколько секунд воскликнула: «Приветики, нам нужен срочный стриптиз на дом». Когда она продиктовала адрес и назначила время, то предложила испытать сегодня новый вид стриптиза: поджечь одежду на танцоре. Я, смеясь, спросила собирается ли она вообще оставлять стриптизера в живых, но потом, не услышав однозначного ответа и не найдя смешинок ни в одном взгляде, тревожно осознала, что вопрос следовало задавать всерьёз, как и то, как образом они собираются заметать следы. Пока мы ждали стриптизера, Харли с претенциозным видом музыкального критика искала подходящий плей-лист, не вдохновляясь наши пассивными предложениями. Один из цветков Айви, которые как я поняла, Харли перевезла к Селине от Джокера после их очередной драки ссоры, пытался съесть кошку Селины. В свою очередь увидев, этот бедлам, Селина пытался вытащить рыжика из цепких листьев мухоловки, ругаясь, что Айви стоит лучше следить за своими детками. Айви сказала, что она здесь ни при чем, и на них повлияла неблагоприятная среда обитания. Виновница неблагоприятной среды зловеще хохотала, составляя собственный плей-лист. Пожалуй, именно так и выглядит идеальная вечеринка. Через час, на свою голову, к нам приехал стриптизёр, весь разодетый в смехотворный обтягивающий кожаный костюм — точно по заказу Харли. Выглядел он атлетично и искусственно, как глянцевая поздравительная открытка с женским днем. Но Харли, пришедшая в восторг, сразу же запрыгнула на его спину и, вытянув руку, приказала нести её вперед и только вперед. Тот, подыгрывая, заявил, что она может называть его песиком. К слову, я все-таки спросила до этого, как они собираются заметать улики, на что Харли недвусмысленно указала на вечно голодных деток Айви. Когда заиграла музыка, Селина неожиданно перехватила меня под локоть и увела в другую комнату: вокруг высились стеклянные стенды, где таились предметы искусства и украшения, — как я поняла, трофеи, которые воровка либо не смогла, либо не пожелала сбыть. Мы остановились у очередной стеклянной витрины — за ней размером в куриное яйцо лежал алмаз, переливающийся в ярком свете подсветки перламутром серебром. Вместе вопроса я выгнула бровь, и Селина, щелкая ноготками — частый замеченный мною жесть, когда она не желала смотреть собеседнику в глаза, — небрежно пояснила: — Это наш с тобой трофей. Сувенир, который ты мне помогла забрать из сейфа Кармайна. Семейная реликвия, привезенная из самого Полермо. Я знала эту историю. Пра-пра-дед похитил его у зажиточного винодела и забрал с собою в Америку, чтобы сбыть и начать на эти деньги бизнес. Если верить легендам, алмаз и правда был продан ломбарду, вот только, когда первый итальянский мафиози крепко встал на ноги, он нашел того, кто выкупил алмаз, и забрал его силой. Последнее означало, конечно, что вскоре прошли похороны. Мораль сей басни означала, что Фальконе всегда забирают то, что принадлежит им. Селина нанесла глубокое оскорбление Кармайну, отобрав фамильный алмаз. С другой стороны по праву крови, почему бы ему не находиться в её цепких пальцах? Учитывая, что от Фальконе все равно скоро останутся лишь ошметки воспоминаний в виде криминальных статей газетных вырезок. — Этот алмаз я хочу преподнести тебе, — заговорила Селина. — Ты можешь сбыть его и на эти деньги начать новую жизнь. — Мне не хочется повторять традицию Фальконе заново спустя сотню лет, — горькая усмешка, приправленная отвращением. Селина мою реплику проигнорировала и, покачивая бедрами, прошла к картине, за которой вполне банально скрывался сейф. Оттуда она извлекла множество документов: паспорт с моей фотографией, но чужим именем, водительские права в том же духе, липовые банковские счета. Поперек горла встал незаданный вопрос. — Ты вольна взять новые документы и покинуть город. Начать новую жизнь. Забыть Фальконе. Забыть безумие. Забыть Готэм. — Почему тогда ты этого не сделала? Грустная улыбка омрачила лицо Селины: пускай не было слов, но на некой кровной, духовной, ментальной связи, глядя в её зеленые глаза, в которых было столь многое — печаль и дерзость, усталость и вызов, — я прочитала, что город слишком глубоко пустил корни в её сердце. Даже если Селина покинет Готэм, Готэм вряд ли покинет Селину. Люди, перешедшие черту, попробовавшие иной кодекс, отличный от принятой морали, будут испытывать зов прошлого. Чесоткой он будет терзать все их существо. Они будут сопротивляться долго и стойко, но рано или поздно сорвутся. Это как тяга к наркотикам. Но Селина считала, что Готэм еще не пустил корни в мое сердце. Считали ли я так же? К тому же, какой бы хладнокровной и отстранённой не пыталась казаться Селина, я подозревала еще одну причину. Сентиментальную. — Бэтмен — это Брюс Уйэн? Угол губ, выкрашенный в помаду коричневого оттенка, слегка дрогнул. Селина окинула меня взглядом, но не злостным, а скорее одобрительным. — Как догадалась? — Чисто логически подумать: это должен быть кто-то очень богатый, связанный с разработкой оружия. Затворник. С прошлым, которое руководит настоящим. Брюс Уэйн идеально подходит на эту роль. Тяжелый вздох, достойный мудрецов. Селина лишь закатила глаза и ноготком указательного пальца прошлась по лежавшему на столе мою новому паспорту. — Какая ты у нас смышлёная умничка. Особенно если возьмешь документы, алмаз и уедешь из города. — Я никому не скажу. Не волнуйся. Даже Крейну. — Конечно не расскажешь. — Селина повела плечом, её взгляд заострился, как лезвие ножа. — Сумасшедшим все равно никто не верит. И то верно. — Как вы с ним познакомились? — Самым банальным образом, котенок. Во время ограбления. Мы сначала немного подрались. Потом немножко помогли друг другу. А потом он спас меня. — Как? — Не дал мне убить Кармайна Фальконе. Мой взгляд отяжелел. Селина продолжала водить ногтем по моему паспорту, не спеша восстановить зрительный контакт. Из комнаты, сквозь громкую музыку, донёсся первый, но явно не последний крик стриптизера. — Ты не жалеешь? — осторожно спросила я. — Что не убила его? Селина неоднозначно пожала плечами и вскинула подбородок. — По началу я была ужасно зла, что он не позволил мне этого сделать. Но сейчас я понимаю, что он был прав. Кармайн в итоге сам вырыл себе могилу. — Я его не убивала, — глухим голосом прошептала я. — Я тебе верю. — А затем элегантно подтолкнув меня плечом, как будто бы невзначай добавила: — Я бы тебе поверила, даже если бы ты держала над его телом окровавленный нож. — Думаешь, я не способна на это? — Это был комплимент. — Она постучала ногтями по моей спине, прямо по позвоночнику — я догадалась, что этот жест заменял нежное сестринское поглаживание. Я решилась задать еще один вопрос. Мучивший все месяцы нашего знакомства. — Селина, почему ты мне помогаешь? Только честно. Ты, конечно, по большей части хороший человек, но не настолько чтобы из родственных побуждений спасать кого-то вроде меня. — Не думай, что я помогаю тебе. Я помогаю себе. Знаешь, как бы Харли это назвала — проекцией. Возможно, мне захотелось увидеть модель иного будущего. На которого у меня не было шанса. А тебе мое самоисцеление просто легло на руку. Я кивнула. Такой ответ меня вполне устраивал, если даже Кошка, по природе своей, и лукавила. Я не стала спрашивать действовала ли она через повариху, чтобы присматривать за мной в Аркхэме. Кошка была не из тех людей, что кичились альтруизмом.

***

Мне не спалось. Пускай Селина и уверила, что я могу оставаться, сколько душе угодно, пока все не уляжется и я не приму верное решение, на душе у меня разрасталась глубокая ноющая рана. Весь вечер я не могла перестать думать о Джонатане. Суть моих терзаний заключалась вовсе не в страхе о нем, а в неизвестности. Где он? Бэтмен отдал его полиции? Выбил ли он из Пугала признания о том, что Крейн заложил новый газ по всему городу? Его будут судить как вменяемого или невменяемого? Человек, что недавно подвергал меня психиатрической оценке через искаженную призму нормальности теперь сам будет сидеть напротив комиссии в наручниках, закованный в смирительную рубашку, и уверять о великом благе Фобоса для всего общества? Пока сотни отравленных, так же один за другим, поступают в психиатрическую лечебницу. Если верить сводкам новостей, мест не хватало настолько, что многим пораженным химическим оружием, использованным преступными группировками, каретами скорой помощи вывозили в соседствующий на суше Метрополис. Я вспомнила наставления Джонатана: обнимать себя, представляя его руки, каждый раз, когда чувствую, что теряю контроль над ситуацией. И я обнимала себя, крепко-накрепко, делая глубокие медитативные вдохи и выдохи. Считала до десяти. Двадцати. Сотни. Навязчиво, волна за волной, на меня накатывали слова покойной Софии о том, насколько сильно я преувеличивала свою трагедию на фоне чужой страшной боли. Трагедия её жизни закончилась, как фатум. А я, все еще живая и клейменная убийцей, продолжала барахтаться в отравленных окровавленных реках Готэма. В этом году, пока я прибывала в Аркхэме, мне исполнилось двадцать два года. По-своему это значимая цифра, две двойки, ещё через столько же мне будет сорок четыре, а прибавить ещё треть — шестьдесят шесть. Многие не доживают до этой цифры. Но чего я добилась? Я жива. Я научилась не только выживать, но и жить. Я поняла, что не обязательно отвечать насилием на насилие, но это и не значит, что я должна подставлять другую щеку. Я не обязана идти по чужому пути: ни по пути Фальконе, ни по пути Харли. Каждый человек уникален, как бы психологи и социологии не пытались каталогизировать нас по диагнозам, характерам, страхам и интересам. Верно, страхи тоже уникальны. И опыт уникален. Если кому-то лучше или хуже, чем мне, это не делает хуже или лучше меня. Нас затыкают, не позволяя быть слабыми. Но Харли права: сила в том, чтобы открыто говорить, громко заявлять о себе, не скрывая своих чувств, эмоций, стремлений, страхов и прошлого. Мы не ящик Пандоры за семью печатями. Мы не дупло дерево, в которое шепчут секреты, чтобы их спрятать. Мы не карточки с диагнозами. Мы — это личность. Мы не обязаны платить сто долларов в час посторонним людям, чтобы признаться в своей слабости, быть услышанными и фальшиво понятыми. Нас пичкают таблетками, чтобы мы были удобными для общества. Но с меня хватит, когда мы принимаем друг друга, когда учимся жить с этим, как с солнцем — днем и луной — ночью, тогда появляется я. Я не боюсь говорить, что мне страшно, я не боюсь других и не боюсь себя. Я хочу наслаждаться каждым часом фильма, каждой минутой музыки, каждой секундой взмаха бабочки. Я здесь, чтобы жить, а не существовать. И если для этого нужно убить Витторию Фальконе, созданную чужим семенем, маткой, стандартами, идеалами и ожиданиями, то ей самое время умереть, чтобы от долгого сна пробудилась я настоящая, спрятанная от общества глубоко внутри двадцати двухлетней хрупкой брони. Я здесь. Я сейчас. И я собираюсь прожить оставшееся время по своим правилам. Чтобы помочь так, как помогли мне. Чтобы излечить этот город от того, что мешает вам быть собой. Страхов. Возьмите своего врага, подкроватного монстра, за руку и спросите чего он желает, что он пытается вам сказать, от чего оградить. Выслушайте его как хорошего друга и впустите в свой дом, чтобы за порог он вышел, как старое нелепое воспоминание. Не бойся уколоть палец — уколи его, ведь это неизбежно. Не мучай себя ожиданиями. Им плохо, несомненно, но не жестоко ли изменять степень твоей боли по уровню чужой боли?! Никто не должен выступать мерой чужой боли, это жестоко и цинично по отношению к ним. Они существуют не для того, чтобы мы, жертвы депрессии и саморефлексии, чувствовали себя живыми на их фоне. Они и их боль уникальны. Твой опыт уникален. Твои чувства уникальны. Не бойся, что они не дотягивают до чьей-то трагедии, чтобы общество одобрило твоё горе. К черту общество. К черту всех. Все, что с тобой происходило, ненормально. Но только тебе определять, как относиться к этому. Что оставить позади, а что взять с собой в путь. Закрась старое полотно новыми красками или сожги его. Но не храни постыдно на чердаке. А может лучше повесить его на стену прямо в гостиной и назло всем, всей этой шокированной публике, устраивать показы за двести долларов в час? Преврати свою боль в искусство, потеху, развлечение, а когда наскучит — выкинь и забудь. Сон не шел. Но в эту шумную ночь я не чувствовала сонливости или усталости. Из-за плотно закрытого окна, чтобы в квартиру не проникал отравленный воздух все равно доносился беспрерывный вой полицейских сирен и карет скорой помощи. На грани галлюцинации мне казалось, что до меня доносятся отголоски криков. Окруженная этой песнью Готэма, я не могла избавиться от навязчивого образа Джонатана Крейна в той же палате, где недавно держали меня саму. Мысленно покачала головой. Этой палаты уже нет. Стараниями Харли. Перевернулась на спину: на потолке бликами играл лунный свет, смешанный с искусственной иллюминацией города. Город не спал как никогда. Город стонал. Город неиствовал. Раскрыв, как крылья бабочки, все гнойные раны. Как если бы небо обернулось зеркалом, показав земле его уродливое отражение. И это зеркало установил Джонатан Крейн. Чужими руками. Да. Нарушителей правил сначала называют преступниками. Потом — психами. И, наконец, гениями. Именно эти фазы в моих глазах прошел Джонатан Крейн. Как бы ни оправдывала меня Селина, я верила в теорию Джонатана. Я хотела, чтобы он вылечил город так, как Пугало вылечил меня. Я не держала на него зла. Зная, что в любой момент могу оборвать его жизнь. И он прекрасно осознавал это. Но впустил меня в ту квартиру. В свою постель. Планы. Мы не могли быть обычной, в глазах психологов и обывателей, парой. Но нам и не нужны никакие термины и аббревиатуры, чтобы испытывать то, что мы чувствуем. Плевать. Возможно, я и правда любила его. Как можно любить ядовитый цветок — зная, что он убьёт тебя, но всё равно не в силах оторваться от его сладкого смертоносного аромата. Возможно, мой ответ близок к ответу Харли Квинн. Я так сильно люблю Джонатана, что готова его убить, вырезать ему глаза, забальзамировать их, чтобы смотреть в их льдисто-небесную голубизну до скончания своих дней, а я его сердце приготовить в духовке и съесть, даже если у меня под рукой будет только пластмассовые нож и вилка. И кажется, теперь я понимала его позицию. Убьёшь одного, на его место придёт другой. Этот город болен. И ему нужна групповая терапия. Только страх срывает маски, только он делает равным отпрыска мафии с жителем Нэрроуз. Из того, что потеряли жертвы, можно вернуть только свои честь и гордость. Некоторые обретают их через прощение. Некоторые через месть. Чтобы достичь отправной точки. Необязательно убивать людей. Есть способов получше. Хуже. Столкнуть их со своими страхами. Резко поднявшись, я открыла один из шкафов Селины, откуда, тщательно перебрав то, что качалось на вешалках, остановила выбор на черном облегающем комбинезоне с легким глянцевым эффектом латекса. Он идеально сел на мою фигуру — вероятно, то был один из старинных костюмов Женщины-кошки, предназначенный для ночных вылазок по опустошению карманов и сейфов недостойных готэмчанинов. Чтобы не сильно выделяться, сверху накинула кожаную куртку с заклепками. Лицо спрятала за большими солнцезащитными очками. В старом пакете мне приглянулись перчатки, на костяшках пальцев которых иглами дикобраза торчали шипы, идеальные, чтобы оставлять слепки своего голоса на сытых наглых лицах. В качестве обуви выбрала удобные ботфорты на плоском каблуке. Покрутилась у зеркала, собрала волосы в высокий хвост и улыбнувшись себе по советам психологов, что насильная улыбка создает тон настроению, тихонько выбралась в коридор. Кажется, все дремали. Селина отдыхала в своей комнате: осторожно приоткрыв дверь, я проверила, как она мерно сопит в окружении так же мирно спящих на её огромной двуспальной кровати кошек. Харли и Айви лежали в обнимку на разобранном диване в гостиной, создав настоящую идеалистическую картину. Я правда буду за них болеть. На разобранном кресле похрапывал стриптизер. Сегодня ему пришлось пережить, как выражается народная мудрость, некоторое дерьмо. Когда удалось отговорить Харли поджигать на мужчине одежду, она придумала танец с ножами, в котором их мальчику по-вызову пришлось уворачиваться от холодного оружия, которым в него швыряла клоунесса. Харли долго сетовала, почему у Селины нет циркового — мне казалось, его называют пыточным — колеса, что привязать к нему душку и швырять в него ножи. Но все закончилось вполне мирно, стриптизер к нам даже привык и уже под конец играл в карты, пока на коленях у него сидела трёхцветная кошка на удачу, а из-за плеча за картами, чтобы помогать Айви, подглядывало растение по кличке Эрик, пожалуй, самое разумное и смертоносное из деток доктора Айсли. Каждый жульничал по-своему, но разве не в этом прелесть игры, чтобы обойти в искусстве притворства другого? Кому интересно играть по правилам? На рассвете дня, когда монстры уходили в тени, а тени скрывались в углах и закоулках, я ступала по главной готэмской площади, приближаясь к башне — близнецу нашей Римской Империи. Уэйн Интерпрайз скрывался в утреннем тумане, а его последние этажи достигали самих облаков, храня тайны, известные мне. Вокруг дежурили не только бравые полицейские, но и частная вооруженная охрана, которая никого не подпускала к зданию без тщательного обыска. К счастью, я была безоружна и отчаянно — сочетание, перед которыми не выстоят ни одни двери. Введенное чрезвычайное положение и комендантский час расчистили улицы, создав эффект постапокалиптического утра. Пройдя тщательную проверку, в которой меня просканировали от макушки то пяток, я сообщила спрятанному за броней и шлемом верзиле, что хочу встретиться с Брюсом Уэйном. Документов у меня при себе не было. Свое имя я отказывалась называть. Меня бы выставили в любом случае, но я назвала волшебную форму: «Просто скажите мистеру Уэйну, что с ним хочет поговорить сестра его любовницы». Через рацию верзила сообщил одному из звеньев цепочки о «безумной дамочке». Грея руки в карманах куртки, я глядела в скрытую за туманом вершину бизнес-центра, отражавшегося в черных линзах моих очков. Через десять минут рация издала звуковой сигнал. Короткий разговор. Верзила махнул рукой — приглашение следовать в кроличью нору чудес. Внутри здания, точно им было мало наружной проверки, меня снова просканировали, заставив пройти дважды через металлодетектор. Когда я подошла к лифту, хромированные двери разошлись как занавеси на сцене, открыв мне идущего ко мне непринужденной расслабленной походкой главного миллиардера и филантропа сие города. Кивнув охране, что все в порядке, теперь Брюс Уэйн жестом руки пригласил меня следовать к лифту, где по специальному ключ-карте отправил нас на последний этаж. Мы молчали. Как будто о встрече договаривались заранее. Как будто все так и должно быть: два лицемера, притворяющихся, что они плывут по течению отравленной реки, носящие маски альтер-эго, что не дают спать по ночам. — Я хочу, чтобы они все заплатили, — наконец заговорила я. — Но на моих условиях. — Месть не притупит твою боль. Я посмотрела в его задумчивый профиль, отметив, что за плотным слоем тонального крема прячутся знакомые мне следы хронических бессонных ночей. Интересно, он все еще злился на меня за то, что я покрывала Крейна? Если спрошу, как дела у Джонатана, он остановит лифт и отвезет меня в Аркхэм, прямо в палату к свихнувшемуся доктору, но не в качестве посетительницы, а как сокамерницу? Вот я не держала зла на Брюса: он, как и любой безумец, считал свою точку зрения правильной. И я могла использовать его себе на пользу. Наконец я ответила: — Но очистит город от скверны. У нас есть общее дело. Предлагаю помочь друг другу. Нам ведь уже не в первой действовать вместе.