Бальбаддские ночи

Моржана без слов выбивает кубок из рук Алибабы: алое вино замарывает расписной ковёр, уложенный на пол, впитывается в мягкий ворс. Безнадёжно испорченный предмет роскоши слуги торопятся унести с глаз разгневанного султана, чтобы не накликать на себя беду. Моржана хладнокровна как никогда, никакое известие не способно смутить её, выбить из колеи. Алибаба грубо хватает её за запястье, притягивает к себе, заглядывает в ясные глаза. — Зачем ты сделала это? Там была отрава? — Да, — соглашается Моржана, выдёргивая руку из захвата. — Отрава и есть то гадкое пойло, которое вы вливаете в себя. Алибаба со стоном падает на подушки, огромные, мягкие, в которых хорошо удушиться, нежели расслабиться, и Моржана со снисхождением наблюдает за его ребячеством, от которого надлежит избавиться султану, чтобы стать великим. Алибаба жалобно просит Моржану прекратить измываться над ним, самоотверженным, не знающим ни минуты покоя властелином Бальбадда, и позволить ему ещё немного вина. Танцовщица дёргает бровью, неуловимо и почти раздражённо, и Алибаба ненадолго умолкает, разглядев что-то яростное в её гранатовом омуте. Собирается с духом и продолжает наседать на Моржану, стремясь подчинить её себе: — Послушай, — тоном, не терпящим пререканий, взывает он, — я султан этой страны. Я могу делать, что пожелаю, но я ограничиваю себя. Днём — напряжённая работа, ночью — заслуженный отдых. Я имею право на это. Его пальцы зазывающе скользят по гладкой коже Моржаны, и мурашки бегут по спине танцовщицы, когда Алибаба касается её плеча аккуратно, вызывающе, с намерением соблазнить принадлежащую ему наложницу. Аромат пачули щекочет ноздри фаналис, и она прикладывает все силы, чтобы не поддаться этому колдовскому очарованию запахов. — Вы обещаете больше, чем исполняете. Алибаба застывает точно соляной столб, а Моржана, пользуясь случаем, поспешно вытаскивает из антикварной, зауженной к горлышку вазы несколько цветков турмалиновых лилий, зарывает в них нос, чихая от пыльцы, перебивая ими стойкий запах султана. Когда она, успокаиваясь, поднимает глаза на Салуджу, тот наседает на неё неумолимо, тотчас же: — Так делает Синдбад, — с вызовом отвечает Алибаба, и Моржана наконец-то понимает, что неправильное в этом крохотном государстве терзает её сердце столько ночей. Причиной её волнений являются не распри между наложницами в гареме, не голод, охвативший и без того исстрадавшийся за последнее десятилетие Бальбадд, и даже не неопытность молодого султана. Причина кроется в заведомо провальной попытке перекроить эту страну на иной, синдрийский лад. Алибаба восхищается лидером Альянса Семи Морей, черпает как можно больше из той политики, которую проводит мореход, и в этом состоит главная ошибка Салуджи. Бальбадд — не Синдрия; должно пройти много времени, прежде чем его граждане изменят своё мировоззрение нищих и угнетённых на ту беззаботность и ветреность, которая свистит в головах людей Синдбада. Но в запасе нет тех самых долгих лет, которые нужны для перестройки общественного сознания. Алибаба не хочет вскрыть налицо свои огрехи, желает убежать от этой ответственности. А ещё у него нет опоры, которая способна поддержать его во всех начинаниях. У Синдбада есть преданные генералы, которые делают за него всё. У Алибабы есть соратники, которые не готовы вверить ему свои судьбы. Поэтому Синдбад силён, а Алибаба слаб. Жизненная истина, пойти против которой практически невозможно. — Отравлено не вино, а ваше сердце, — печально молвит Моржана, забирая кувшин с выпивкой, и задувает горящий фитиль в лампе — одинокий источник света в покоях султана. Алибаба сдавленно скулит, сдерживаясь в присутствии танцовщицы, но когда та нарочито громко закрывает за собой двери, разражается завывающими проклятиями ко всему миру. В этот момент Моржана клянётся себе во что бы то ни стало превратиться в тот самый оплот, который поможет Алибабе править разумно и справедливо. И ничего, если ценой этому станет изломанная жизнь одной-единственной девушки по имени Моржана.