Шепот в темноте

Пролог

Франция, Арль 1782, октябрь

      Алое марево заката, подобно мазкам безумного художника, мрачной поволокой обосновалось над отходящим ко сну городу, зловеще нависая над ним. Редкие отсветы красного, что тенями заходящего солнца скользили по крышам, окнам и стенам домов, по пересудам простого люда, как метки дьявола на смерть, по которым нечисть могла без проблем найти путь к человеческому жилищу. Буквально prémonition de la mort, что дословно означало «предчувствие смерти», витало в воздухе. Жители городка спешили домой и запирались, предварительно ознаменуя все проходы в свое жилище крестами и святой водой, веря, что ночные твари не смогут переступить порог благословленного обиталища. Кто-то, кто был посмелее и побогаче, вывешивал шалфей, стебли молодого чеснока и дикую розу, веря, что помимо креста оно им поможет в грядущей беде.       Смеркалось. Солнце почти скрылось за горизонтом, и темнота, окрашенная предзакатными лучами умирающего светила, погружала мир во мрак первородной ночи. На улицах городка почти никого не было: лишь двое плотно укутанных в дорожные плащи путников упрямо шли вперед, приметно выделяясь на опустевших улочках засыпающего города. Передвигаясь урывками, часто останавливаясь, они держались ближе к стенам и оконным навесам, словно желая слиться с ними, стать незаметнее. Изредка воровато оглядываясь, словно что-то потеряли, путники почти не говорили меж собой, лишь изредка перебрасывались парочкой слов. Было видно, что тот, второй, который шел позади, был слаб, и каждый шаг его отдавался неописуемой болью.       Мужчина, шедший чуть впереди, вновь остановился и оглянулся через плечо. В его руках, сильно укутанных в какие-то тряпки и лоскутное дорожное покрывало, спал младенец: сморщенный, словно шарпей, в налипшей грязи и послеродовой крови, ребенок был совсем не привлекательным, даже наоборот, вызывал чувство легкого отвращения и брезгливости. Младенца, как было видно, пытались оттереть впопыхах, но ничего не вышло — времени и без того было мало, чтобы тратить его на комфорт. Надо было торопиться, ибо осенние дни коротки, и ночь наступала быстрее, чем того хотелось бы.       — Асцилия, — хриплый мужской голос прозвучал глухо из-за надвинутого на голову капюшона, отражаясь от камня гулким эхом, — Нам надо идти, пожалуйста…       — Я… я больше не могу… Немного, подожди немного… — почти неслышный голос спутницы растворился в сильном порыве ветра, и девушка, не в силах больше стоять, вновь болезненно привалилась плечом к каменной кладке дома, как делала это каких-то семь минут назад. Роды вытянули из бедняжки последние силы, и сейчас, пробиваемая болезненным ознобом, она держалась на чистом упорстве и упрямстве, чтобы убедиться — Фенцио и ее сын дошли до Ведьмы. Что они живы. Это уже потом и Богу душу отдать можно, когда она убедиться, но не сейчас.       Молодой мужчина, Фенцио, замер на мгновение и прислушался. Новый порыв ветра принес с собой не только запах пожухлой листвы, дорожной пыли и отдалённый аромат лошадей, но и чего-то еще, чего-то, что не могло быть в этом городе. Нечисти. Она просыпалась, влекомая темнотой и волшебством осенней ночи. Ну еще бы! Конец Октября, Торжество Самайна. Темное, страшное, древнее время, когда Ведьмы танцуют на курганах, а огонь пляшет на чужих костях. Люди боялись Самайна, боялись и благоговели ему, принося извечные жертвы, угождая нечисти, которая в эти четыре недели бесновалась как никогда.       Фенцио тряхнул светлой головой и плотнее прижал к себе зашевелившийся сверток. Им бы только дойти, только дойти… Разве многого просил Фенцио у Бога? Лишь защиты для своей семьи. Где-то вдалеке, за чертой города, послышался гулкий волчий вой, знаменующий начало нечестивой охоты. Надо было торопиться, света почти уже не было, мрак буквально наступал на пятки путникам, а до Ведьмы еще три переулка. Это вроде и не много, минут пятнадцать ходьбы примерно, но с учетом довеска…       — Иди сюда, — удобнее перехватив ребенка одной рукой, мужчина, приноровившись, взвалил на себя и Асцилию, невольно отмечая, какой та была легкой, и двинулся вперед, упрямо игнорируя ее глупые, лишенные смысла слова.       На самом деле нет, не лишенные, конечно. Просто Фенцио не хотел, не желал признавать ее правоту.       — Оставь меня, Фенцио. Мы оба понимаем, что я не выживу! Тебе нужно к ней! Поторопись! — упрямству явно умирающей девушки могли позавидовать многие, и то ли гнев придал ей сил, то ли еще что-то, но она, явно желая, чтобы ее отпустили, бледными кулачками с силой ударила по напряженным плечам мужчины. — Отпусти меня! Пусти, Фенцио!       — Нет, — простой ответ и упрямо сжатая линия рта мужчины, как доказательство того, что он не отступит. Не отпустит. Не сейчас, когда он и так много потерял. Когда так многих потерял.

***

Трансильвания, замок Бран, 1782, весна

      Все началось, как ни странно, с охоты и кончилось, как выяснилось, тоже ей. Просто когда в Цитадели создавали план победы над Самаэлем, они не учли, что тот, как Первый, будет гораздо, гораздо сильнее, чем предполагалось изначально. И даже свет, при котором все вампиры должны были спать, не стал спасеньем для Охотников — они не могли спокойно передвигаться по замку, попав в его ловушку. Ни двери, ни окна, ни дымоходы — ничто из того, что, казалось, могло проложить путь к свету, не вело наружу. Сплетаясь лабиринтами и словно петляя в пространстве огромного замка, двери открывались в совершенно другие комнаты и вели дальше, в самую глубь исполина, в безмерный, со сводчатыми потолками зал. Богато украшенное, с лепнинами и фресками, позолоченными канделябрами, где еле-еле теплился огонь, громадное помещение представляло собой мрачную обитель, разделенную на два уровня. Балкон, описывающий залу, от которого спускались две полукруглые мраморно-белые лестницы, был почти пустым и лишь множество зеркал в старинных, позолоченных рамах отражали неясные отблески света. Редкие картины небрежно висели на стенах и стояли на полу, прислоненные к каменному узорчатому ограждению, повторяя библейский мотив, а именно Первопадение. Обитые красным бархатом пуфики, полуразрушенные античные статуи, на которых было превеликое множество драгоценностей и засохших вьюнов, — все было словно намешано в этом огромном помещении. И если спуститься вниз по холодному мрамору лестниц, то можно было увидеть массивный помост. На нем, словно исполины, возвышались два искусно сделанных каменных алтаря с непонятной человеческому глазу гравировкой.       «Nitinur in vetitum semper, cupimusque negate». Что дословно означало «Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного».       Гробов не было видно, но охотники знали, где их искать. В нише за бархатной портьерой отделенные от всего зала два богато украшенных гроба не привлекали внимания. Не освященные, скрытые во мраке, они были выгодно расположены, чтобы незваные гости не сразу обнаружили искомое.       Когда Фенцио соглашался на эту миссию, он не думал, что она в итоге обернется такой трагедией. Из почти пятидесяти человек выжил только он. Даже те, кто дожил до рассвета, в итоге погибли. Кто-то от обращения, кто-то от яда, кто-то от потери крови. Жертв было много. Очень много. И даже Геральд, опытный охотник, лучший друг и почти что брат, пал, пожертвовав собой ради того, чтобы спасти Фенцио и Асцилию — девушку, что в итоге родила выжившему мужчине ребенка.       «Бегите, я задержу их», — хрипел в тот рассвет Гера, перезаряжая арбалет. Мужчина был тяжело ранен, и руки почти не слушались его. Ну еще бы, они смогли нанести смертельный удар по Самаэлю, активировав погружение того в долгий, тягучий, почти вечный сон. Только вот не учли, что второй гроб стоял не просто так, как старое напоминание об утерянной Лилит — бывшей возлюбленной Самаэля, а был пристанищем Люцифера — сына Сатаны. Он пробудился почти под конец боя, когда Первый Падший, опадая на пол от подлого удара Ребекки, укутал себя кожистым коконом крыльев, защищаясь и не давая снести к чертовой матери голову. Его гортань была повреждена — охотники постарались это сделать, чтобы Сатана не смог призвать подмогу. Но просчитались.       Люцифер тогда взревел и, распахнув исполински-огромные крылья, взлетел, подхватывая опешившую на миг охотницу. Он убил Ребекку быстро, просто разорвав ее на части в воздухе, окропляя горячей кровью мраморный пол. А потом тягуче, непонятно запел, взывая к Спящим — вампирам, что буквально спали в зеркалах залы и пробуждались лишь в моменты Зова. Их, на удивление охотников, было немного: Мамон, Винчесто и Асмодей. Всего трое, но даже для того, чтобы справиться с одним из них, нужны были колоссальные силы, которых у них не осталось. Почти все охотники погибли, а те, кто еще был жив, еле стояли на ногах. Как ни странно, решение пришло оттуда, откуда не ждали. Асцилия, селянка, что жила в деревеньке неподалёку, проникла в замок и каким-то чудом смогла спасти их, ибо Люцифер, лишь увидев девушку, приказал своим слугам остановиться и вернуться к нему. Взгляд алых, светящихся глаз демона неотрывно скользил по бедняжке сверху вниз и, дойдя до живота, остановился. Клыкастая ухмылка появилась на красивом мужском лице, и Денница, втянув шумно воздух, что-то мурлыкнул себе под нос.       «Господин…?» — несмело подал голос Асмодей — вампир, который отличался белоснежными длинными волосами и серебряными, как лунный диск, глазами. Все вампиры слышали запах, что исходил от этой девушки, все понимали, что она беременна и что плод ее — чистейшая душа, которая могла освободить их от проклятия, наложенного Шепфа.       «Она нужна мне живой!» — громогласно рыча, взревел демон и отбил крылом болт, что какой-то из выживших охотников выпустил в него. Спящие, вторя рыку Господина, с новой силой ринулись в бой, добивая тех, кого не добили мелкие вурдалаки, гули и люди, что были слугами Самаэля.       «За мной, бегом!» — не давая одуматься и вникнуть, Геральд, хватая за руку Фенцио, силой потащил того к какому-то входу, около которого их ждала Асцилия — девушка приятной внешности с белыми, словно снег, волосами и яркими, как безоблачное небо, глазами. Она переминалась с ноги на ногу, вжимаясь в стену и стараясь быть совсем незаметной, но не получалось — вампиры не сводили с нее глаз, но не могли подобраться. Охотники, вступив в битву, не отпускали их, сражаясь не на жизнь, а на смерть. И лишь Люцифер, что парил под сводчатым потолком, мог подобраться и пуститься в погоню за беглецами.       Все, кто присутствовал на сегодняшней охоте, знали о договоре, что заключила эта юная девчушка с Самаэлем. Первенец и его душа в обмен на защиту деревни. И вроде ничего такого, особенно когда ты не собираешься заводить детей, только вот проблемка — Асцилия все же забеременела, и не абы от кого, а от Фенцио — молодого охотника, что приехал к ним на эту чертову охоту. Чувства между молодыми вспыхнули… быстро. Как сухие ветки в костре, разгорелись мгновенно, и это был лишь вопрос времени, когда они возлягут на ложе, разделив его. И вот шел четвертый месяц, как живот девушки неукротимо рос, а спасения от договора не было найдено. Надежда, конечно, была на смерть Самаэля, ради которой Охотники и прибыли сюда, но…       «Нам главное выбраться за пределы Замка. Дальше него они не могут выйти!» — кричал Геральд, уводя по тайным ходам Фенцио и Асцилию. Вот только Люцифер, учуявший повеявшую свободу, не желал отпускать ее. Эта девчонка их! Она принадлежала им! Щенок, что развивался в ее утробе, его. У Самаэля с этой белобрысой договор, и никакой Охотник не имеет права отнимать то, что принадлежит Падшим!       Когда до долгожданной свободы оставалась, казалось бы, каких-то пара метров и конец бесконечного коридора маячил зияющей раной темной ночи, Фенцио неожиданно остановился и вскинул арбалет, прицеливаясь. Он задвинул раненого Геральда и испуганную Асцилию за себя, вглядываясь в полумрак коридора. Где-то там, вдалеке, где была зала, стихали звуки проигранной битвы, потопая в оглушительной тишине каменной ловушки. Миг, и Люцифер, не торопясь, поигрывая чеканной монеткой, отразился в свете факелов. Тени не было так же, как и звука шагов, словно мужчина — монстр — перед ними и вовсе не существовал.       «Занятно. Вы так быстро ушли, что мы даже не успели познакомиться.» — грудной голос мужчины отражался от потолка, стен, пола, хриплой вибрацией проходил через людей, что замерли в нескольких метрах от спасения. — «Люцифер.» — И, подхватив налету монетку, бросил на пол, переводя свой взгляд непосредственно на девушку. — «Если Орел — ты остаешься, милая. Решка — я отпущу вас. Ну так что, Орел, Асцилия, или Решка?» — но ответа не последовало, ибо Фенцио выстрелил, а потом, отбросив арбалет, ибо болтов больше не осталось, ринулся вперед, прямо на демона, обнажая короткий серебряный кортик.       «Черт, стой, придурок!» — Геральд, видя этот отчаянный поступок и опасный довольный блеск алых глаз вампира, который, кажется, только и ждал атаки от Охотников, бросился наперерез Фенцио, сбивая его с ног и буквально отталкивая в сторону Асцилии, заставляя задницей проехаться по каменистому полу. — «Уходите, сейчас же! Никаких «нет, не можем, не бросим». Уходите. Немедленно!» — И, выхватывая кортик у опешившего Фенцио, Гера ринулся в бой, что-то крича.       Рывок — и демон, оказываясь за спиной охотника, когтистыми пальцами вцепился в его плечи, заставляя того кричать от боли и агонии, когда бритвенно-острые зубы вонзились в шею. Жертва дергалась, пытаясь выбраться, но все тщетно — Люцифер не отпускал и тянул на себя, не давая достать бутыль со святой водой. Миг — и тяжелое тело тренированного охотника опало на пол тяжелым мешком, и вампир, упиваясь своим могуществом, сделал шаг в сторону замерших людей, перешагивая переломанное тело Геральда, как какого-то жука под ногами.       Игры кончились. Пора было забирать свое.       Однако, то ли удача так благоволила несчастным, то ли что, но упрямый, почти мертвый Геральд не был бы собой, если бы, возведя курок, не выстрелил из мушкета. Серебряная пуля прошла ровнехонько в плечо, и демон, зашипев разъярённой кошкой, отскочил в сторону, пытаясь то ли вытащить пулю, то ли прикрыть дымящуюся рану.       Эта заминка дала время Фенцио и Асцилии сбежать. Да, оставив Геральда, но каждый из них понимал — он не жилец, не с такими ранами, не сейчас, когда по пятам след в след шел разъярённый Люцифер. Последний взгляд между мужчинами, дикое желание Геральда сказать что-то Фенцио, но… Он лучше умрет со своими чувствами, чем оставит еще больше сожалений своему… другу? А другу ли? Испытывают ли такое к «друзьям»? Наверное, нет — он не знал.       «Ты проиграл» — простая фраза Охотника, стоило только Фенцио и Асцилии переступить порог замка, оказавшись вне его пределов, и Люцифер, разъярённо сверкая глазами, усмехнулся, обнажая по-звериному мощные клыки.       «О, нет, я найду их. И ты мне в этом поможешь, милый. Ты же хочешь жить? Хочешь. Все хотят, что бы ни говорили.» — И, схватив за шкирку полумертвого Охотника, демон, взмахнув крыльями и складывая их за спиной, поволочил вяло сопротивляющегося мужчину назад, в залу, которая встретила их жадной праздной тишиной и довольными улыбками Спящих.       Почти все охотники были мертвы, а те, кто еще подавал признаки жизни, умирали, истекая кровью. Кого-то прямо тут, не заботясь об удобстве, выпивали, кого-то пытали — не знаний ради, а во имя праздности и развлечения. Святое оружие Охотников было осквернено и валялось ненужной грудой где-то в углу, чернея смрадом грехопадения.       «Отец», — тихий голос Люцифера отражался от сводов, заставляя Спящих замереть и напрячься, оторвавшись от своей сладкой трапезы. Никто не смел произнести и слова, пока сын Первого подходил к нему и опускался с благочестием на колени, руками аккуратно заставляя крылья выпустить вампира из защитного кокона. — «Я нашел жертву. Я перемещу тебя в него, пока твое тело будет восстанавливаться. Это Геральд, один из Охотников. В его крови есть кровь Падших, я слышу ее. Да, мало, но лучше, чем ничего. Он на время восстановления выдержит тебя.»       Геральд, надо отметить, мало что понимал и слышал, каким-то шестым чувством лишь улавливал изменения в пространстве. Его куда-то тащили, на алтарь вроде. Как мешок, кинули на него и раздели. Один из демонов, вампиров точнее, острым тонким стилетом вырисовывал на его груди какие-то руны, тщательно выводя каждую линию. Где-то там звучали музыка и песнопения. А потом пришла боль, когда грудную клетку проломили внутрь, заставляя ребра впиться в легкие. Мужчина кричал и бился в агонии, но это не помогало, боль не проходила, а лишь нарастала, заполняя сочным маковым цветом все на своем пути. Тело словно горело в огне, и в какой-то момент Геральд взмолился, чтобы его убили, лишь бы прекратить это сумасшествие. Или прекратили мучить его. Он не знал, не знал, чего хочет. Жить или умереть? Что из этого выход, когда выхода, по сути, нет? Когда все, ради чего ты жил, — Охота и друг, который давно и не друг для твоего сердца?       Нестерпимо хотелось рыдать и кричать. Это не слабость, это чувства, что переполняли слабый человеческий сосуд. Геральд хотел, страстно желал жить. Он не хотел умирать, что бы не говорил ранее. И не желание смерти толкнуло его на то, что он вновь закричал, когда чужая рука, Асмодея вроде, проникла в грудь и сжала чужое сердце в тисках костлявых пальцев.       «Ты согласен жить, Геральд? Ты согласен стать бессмертным?» — тихие голоса, что пробивались через песнопения, ломали и возрождали, током проходили насквозь умирающее тело, теплой кровью вливались в рот и дальше по гортани в желудок. Вены мужчины взбухли и почернели, глаза закатились, а изо рта пошла кровавая пена.       «Готов ли ты отречься от Бога, Геральд, и прийти к нам в темноту и смрад грехопадения, чтобы быть тут, жить с нами все оставшееся бессмертие. Готов ли ты отдать свою душу в угоду вечной жизни?»       Искушение — это было чистой воды искушение. Вампиры не давали думать и мыслить, погружая тело, разум, душу и чувства в пучины отчаяния. Голос разума исчезал за алым маревом шепота желаний. Их было много, слишком много, и одно ярче всех сияло в бескрайней тьме. Жить. Геральд хотел жить. Хотел вновь чувствовать не утекающую по капле крови жизнь, а ее бурлящую энергию, которая плотным потоком струилась бы по венам.       «Да… Боже, Пожалуйста! Я хочу, хочу жить!»       Заветное слово, заветное разрешение — и Люцифер усмехнулся. Тонкие пальцы, унизанные кольцами, обхватили ритуальный кубок и наполнили кровью Геральда, чтобы напоить ею засыпающего Самаэля. А потом то же самое сделали с охотником, напаивая его кровью Первого и образовывая меж ними нить. Связь по-другому, через которую Самаэль войдет в его тело и займет его, а Охотник… А тут уже не важно. Сильный? Выживет, уснув где-то внутри своего тела, а потом, после того, как Первый покинет его тело, проснется. Или же умрет. Исход не важен — важно то, что Самаэль жив. Отец жив.       Тело Охотника содрогнулось, и он выгнулся дугой, захлебываясь кровью. Его тошнило, но кто-то не давал организму очиститься, заставляя проглатывать рвоту вновь и вновь, пока глаза мужчины не закрылись, а тело не обмякло, опадая куклой на каменный алтарь.       «Получилось?» — поинтересовался Мамон и сощурил по-звериному желтые глаза, неотрывно следя за тем, что происходило с жертвой. Обращение никогда не бывало легким, особенно если душа не просто умирала, а становилась жертвой для того, кто будет обитателем сосуда. По правде говоря, демоны или же вампиры, как называли их простые люди, редко пользовались таким ритуалом, предпочитая все же восстанавливаться в своих истинных воплощениях. И неважно сколько: день, неделя, месяц, год, столетие или тысячелетие — они готовы были ждать. Они умели ждать. Только вот с Первым такое не прошло бы. Слишком серьезной была рана от Святого Оружия, и восстановление, если бы оно вообще произошло, не дало бы стопроцентную гарантию, что разум Сатаны не повредился от долгого сна.       Все замерли в ожидании, с какой-то непонятной надеждой взирая на изломанное, покорёженное тело Геральда, что мертвым грузом лежало на алтаре. Время стремительно утекало сквозь пальцы, и за стенами Замка давно наступил рассвет. Никто не отходил от алтаря, все так же с выжиданием ожидая чего-то. И вот, спустя почти неделю, Геральд раскрыл глаза и посмотрел на присутствующих алым немигающим взглядом. Ни вдоха, ни выдоха — лишь могильный холод, что струился от регенерирующего тела. От рун, грубо вырезанных на груди, остались шрамы, а неаккуратная рана, нанесенная одним из Спящих, затянулась новой серовато-бледной кожей.       Самаэль восстал, сев на алтаре, и осмотрел свои не свои руки, а потом бросил взгляд на сына, что замер ближе всех к нему.       «Охота началась, мальчик мой», — И усмехнулся, обнажая крупные, белоснежные клыки. Люцифер вторил отцу, тоже усмехнувшись. Охота и правда началась.

***

Франция, Арль, 1782, октябрь

      Тогда, почти полгода назад, чудом было выжить в той бойне в замке Бран и уйти целыми да невредимыми. Пересечь границу между Трансильванией и Валахией оказалось легче, чем думал Фенцио, особенно тогда, когда у пограничников в карманах оказался мешочек со звенящими монетками. Ни документов, ни лишних вопросов — молчание и еле заметный кивок на деньги, которые легко пришли к солдатам. А дальше… а дальше приходилось скрываться, ибо даже если Люцифер со своей свитой не мог выйти из заточения, то это могли сделать Новообращенные вампиры и Слуги — люди, которые подчинялись бессмертным, выполняя их приказы и просьбы. Скорее всего, они надеялись в дальнейшем получить их кровь и тоже стать вампирами. Только вот незадача — почти все из Слуг умирали. Малый процент удостаивался такой привилегии, как вечная жизнь. А еще меньше проходили обряд, обращаясь в горстку пепла в первую же ночь. Но жадным людям это не мешало верить в сказки и романтизацию вечной жизни. Фенцио еще помнил то, как умирал один бессмертный, который сам пришел к ним, прося оборвать это бессмысленное скитание в вечности. Помнил тот отчаянный блеск в выцветших глазах, то затравленное, подавленное выражение лица. И последние слова, которые значили только сожаление о том, что когда-то по собственной воле он оставил мир живых, обменяв его на силу и власть.        Почти полгода инкогнито путешествий по миру, скрывание ото всех и вся, попытки выйти на связь с людьми, которым можно доверять, привели к тому, что в Баварии, в маленьком трактире, переполненном пьянчугами, Фенцио узнал о Лилит — Ведьме, которая, как ни странно, специализировалась на проклятиях и договорах с вампирами. Бывший Охотник слышал о ней лишь вскользь за всю свою жизнь, но даже так надежда, что неожиданно появилась на горизонте, затеплилась в беглецах, направляя их дальше во Францию. А уже оттуда, следуя слухам простого люда, Асцилия и Фенцио поехали в Арль — небольшой старый городок, в котором верили в нечисть и Дикую Охоту, чтили Самайн и Белтейн, на зимнее солнцестояние почитали Волчьего Пастыря, принося ему жертвы в лесу, а на летнее — Рогатого Бога, что рождался из Зеленого человека.       И казалось, до свободы рукой подать, вот он, город, только вот... Геральд. Геральд оказался жив. Он нашел их незадолго до прихода в Арль. Просто в один из вечеров появился в таверне, где остановилась пара, и прошел к ним, тяжело опускаясь на свободный грубо сколоченный стул. И плевать, что Фенцио тогда напрягся, и плевать, что взгляд его друга незримо изменился. И плевать, что Асцилия испуганно вжалась в спинку — словно не было этой разлуки и «смерти» Геры.       — Ты… — опешил тогда Фенцио, но, тряхнув светловолосой головой, вскочил и крепко обнял Геральда, утыкаясь носом в его плечо. Тот, помедлив, тоже обнял мужчину, но так и не оторвал взгляда темных глаз от сжавшейся Асцилии. Фенцио тогда не обратил внимания на этот маленький нюанс, а когда понял, что глаза друга непривычного голубого цвета, было уже поздно. Они оказались в ловушке, из которой выхода почти не было.       На третью ночь пребывания в Арлье у Асцилии отошли воды и начались роды. Тяжелые, они длились почти двое суток, и все эти двое суток Геральд и Фенцио были рядом, не отходя от роженицы. Повитуха, надо отметить, пришла быстро, но попытка выгнать мужчин ничего не дала, а странный взгляд на Геральда тогда был, наверное, проигнорирован Фенцио или просто не замечен.       — Не переживай, — сказал тогда бывший Охотник своему другу, ненавязчиво пальцами скользя по его спине, — Она родит, и все станет хорошо. — Только вот хорошо не стало. Притупленные доверием к Геральду инстинкты завопили с новой силой, стоило только во свете свечей в чужих темных глазах отразиться алому мареву. Руки действовали быстрее мозга, и вот Гера летит вон из дома, вышибая собой дверь, а Фенцио посыпает порог, окна, дымоход солью и окропляет их святой водой в надежде, что это сдержит вампира.       — Серьезно, Фенци-и-и? — протянуло чудовище в облике его лучшего друга и усмехнулось, одним слитным движением поднимаясь с земли. Привычный Геральд неуловимо менялся: плечи мужчины расправились, подбородок горделиво вскинулся, а глаза отражали серебряный лунный свет. Это не он, это кто-то вместо него, — понял бывший охотник и нащупал святое оружие на бедре. Он готов атаковать       — Ты серьезно думаешь, что справишься со мной? — И знакомый образ мужчины растаял во мраке ночи, становясь туманом. Он стелился по земле, скользил к входной двери, но ударялся о невидимый барьер, который Фенцио каким-то чудом успел нацарапать на внутренней стене жилища.       — Нет, но мне надо лишь переждать до рассвета. И тогда все решится само собой, Геральд, — прошептал бывший Охотник, не отрывая взгляда от нависшего над ним вампира. Где-то там, на периферии слуха, возник крик Асцилии и взволнованный шепот повитухи. Роды шли полным ходом.       — Уверен, милый? — И, материализовавшись прямо перед бывшим охотником, там, за порогом двери, демон улыбнулся, когтистыми пальцами обводя в воздухе контуры желанного лица. — Ты знаешь, что ее — твой — ребенок принадлежит нам. Принадлежит мне. Не забывай об этом, милый. И если днем вы в безопасности, то ночью… — когти с противным скрежетом проходятся по дереву крестьянского дома, оставляя глубокие борозды.       Святое оружие, которое метнул в демона Фенцио, сверкнуло стальным блеском в лунном свете, но прошло насквозь, врезаясь острием в ствол старого дерева. Геральд, усмехнувшись, медленно растворился в темноте, словно сам стал ей, оставляя за собой лишь терпкий аромат пожухлой осенней листвы и сушеных ягод после себя.       Этот запах был чужим, чуждым, чужеродным, не по-человечески притягательным, а от того противоестественным. Геральд никогда так не пах, не был терпко-крепким, с отголосками вкуса диких ягод и старины. Не смотрел так, хотя, сказать по правде, Фенцио никогда и не обращал на то, как смотрел на него друг… Но явно не так! Словно хотел съесть целиком. Или выпить. Вопросов, кто это мог быть, кто завладел телом Геры, у мужчины не было, ответ приходил на ум сам собой — Самаэль. Только вот как…       Сказать честно, охотники слишком мало знали о том, что могут вампиры и как. И то, что сейчас перед собой увидел Фенцио, пугало. Если он был прав, то Самаэль захватил тело Геральда, и жив ли сам Охотник… было неизвестно.       Глубокий вздох и медленный выдох, чтобы привести мысли в порядок, но это не помогало в ту ночь, ибо крики Асцилии были слишком болезненными, а окрики повитухи — злыми и резкими. Мужчина пытался как-то помочь этой древней старухе, но не знал, чем именно, и из-за этого периодически маячил перед глазами женщин, зорко наблюдая за двором перед домом. Но, как ни странно, кроме диких животных, что близко не подходили к человеческому жилищу, светловолосый мужчина никого не видел. Где-то вдалеке заухал филин и закаркали во́роны, вторя голосу новорожденного ребенка. И Фенцио тогда не понял, что животные, которые появлялись у дома всю ночь, а на рассвете просто исчезли, — нечисть, принявшая их облик, занявшая их тела. Нечисть, что подчинялась ушедшему, растворившемуся в первородной мгле Первому.       В то утро Фенцио сердечно благодарил повитуху, которая, словно спеша убраться поскорее от них, бросила даже вещи, что принесла с собой. Страх сковал ее, когда ребенок оказался у нее в руках: весь в крови и слизи, мальчик не дышал, но внимательно смотрел синими, словно небо, глазами, словно все-все понимая и осознавая. Даже традиционный удар по заду не заставил ребенка дышать или кричать от легкой, обжигающей боли. Он словно был мертв, но жив. И повитуха боялась этого. Боялась того, кем мог быть этот младенец. Отдав мальчика матери, старуха незаметно кинула родовое место Асцилии в печку и то вспыхнуло, словно сухое дерево.       Незаметно перекрещиваясь, повитуха вылетела из дома, больше не желая заходить в него, а когда пара с новорожденным ребенком покинула Арль, — дом сожгли, словно чего-то боясь. Но это было после, а сейчас…       Найти Лилит — ту самую Ведьму — было и чертовски просто, и до невозможности тяжело. Люди в городке не говорили с путниками, чураясь их. Возможно, повитуха что-то разболтала, но, честно, Фенцио было все равно. Ему надо, необходимо было до заката найти эту чертову ведьму и заставить ее снять проклятие с сына и спасти Асцилию. Бедняжка явно что-то подхватила: она горела и пот лился градом по ее бледно-белому полотну лица. Она не могла идти, но упрямо делала шаги вперед, морщась от резкой боли. Между ног было влажно, а нижняя сорочка пропиталась кровью, но Асцилия, милая маленькая Асцилия, даже под пыткой не сказала бы Фенцио, ибо понимала: тот остановится и сделает какую-то глупость. Это было в его характере — делать глупости. Так что…       Они потратили почти целый день на то, чтобы найти хоть какую-нибудь информацию о том, где хижина этой ведьмы, и лишь под вечер какой-то горбатый старик сказал им, сверкая темнотой агатовых глаз. И Фенцио это не понравилось, но времени разбираться не было — солнце скоро должно было зайти, и тогда улицы станут небезопасны. А если этот несчастный обманул их… что же, ничего. Фенцио просто убьет всех, кто будет там, куда их отправил этот человек, и спрячет женщину и ребенка на грядущую ночь. В вопросах выживания все способы хороши.       Но провидение явно было не на стороне бывшего охотника. С каждым шагом, с каждой прожитой минутой бедняжке Асцилии становилось все хуже и хуже. Перед глазами все кружилось и вертелось, а ноги почти не держали. Лишь природное упрямство и желание дойти вели ее вперед. Медленно, но вели. Фенцио видел это, видел, что с женщиной, которую он любил, было что-то не так. В какой-то момент осознание страшной мыслью ударило по голове, ставя все на свои места. И страх потери сковал мужчину, заставляя замереть, а потом упрямо вести женщину вперед, подгоняя ее и молясь всем известным Богам, чтобы бедняжка выжила.       Время утекало, как песок, сквозь пальцы. Солнце неустанно клонилось к закату, алыми бороздами раскрашивая Арль в кровь и ожидание. Где-то там, за городской чертой, в лесу, выли голодные волки, скалились вурдалаки. Нечисть ждала, когда сможет выйти под покровом тьмы и устроить Пир. В конце концов, Самайн близок, и никто не сможет их обвинить в том, что они голодны. Еще чуть-чуть, и кровь польется рекой. И даже Бог не спасет несчастных, которым уготовлено стать пищей и развлечением в этой нечестивой ночи.       Взвалив себе на плечи легкую, как пушинка, Асцилию, Фенцио упрямо шел вперед, прижимая к груди тихого малыша. За все те часы, что мальчик жил на этом свете, ни один звук не сорвался с его уст так же, как ни один вздох не поразил его легкие. Однако родители не обращали на это внимания. Для них рождение Дино было настоящим чудом, точно таким же, как и то, что найти дом Ведьмы оказалось возможным именно после рождения сына. Провидение это или что, но у Судьбы явно было отменное чувство юмора.       Завывающий злой осенний ветер становился сильнее, а колокольчики, что звенели перед входными дверьми жилищ людей, устрашающе пели в надвигающемся сумраке, предзнаменуя трагедию и гибель. Это понимали все, кто жил в Арлье, и хоть как-то пытались обезопасить себя, но тщетно. Жуткое нечто уже столпилось у порога в город, ожидая лишь наступления темноты, чтобы ознаменовать скорый приход Самайна реками крови и страха.        Арль был… странным городом. Жители в нем в основном молчали, мало общаясь с незнакомцами, да и между собой как-то тоже. Когда Асцилия и Фенцио прибыли в него, их буквально сторонились, косясь, как на диковинных зверушек. Еще бы — глубоко беременная девушка и мужчина, взгляд которого не сулил ничего хорошего. Дом, который заняли путники, нашел Геральд, точнее тот, кто был в нем — Самаэль. И сейчас, анализируя все, что произошло, было ясно, как он смог добиться положительного ответа по всем своим вопросам: временное жилье, питание и вопросы по поводу Ведьмы — «Геральд» решал буквально все. И даже повитуха, к которой отправился тогда Фенцио, стоило начаться схваткам и отойти водам, отреагировала не на мольбы Охотника о помощи, а на тихий, полный магического очарования голос демона. Именно «Геральд» был тем, кто направил их сюда. Но для чего? Зачем это ему нужно было, ибо он же знал, чего хотел Фенцио. Знал же? Или все же нет?       Облизнув от волнения губы, бывший охотник упрямо шел вперед, ощущая больше не физически, а морально и интуитивно то, что времени оставалось все меньше и меньше. Да и смерть дышала в затылок, костлявыми пальцами перемещая стрелки часов по-своему, делая диаметр круга меньше, отмеряя оставшиеся минуты жизни и забирая их.       Все пело и кричало о том, что вот оно, близко, ближе, чем казалось, — руку протяни и коснешься, ухватишь потерянное, но, увы, до Ведьмы оставался квартал, а солнце полностью скрылось за горизонтом. Тьма воцарилась на безлюдных улицах, неестественной тишиной прокатываясь по землистым дорогам города.       А потом прозвучал вой, а следом запальчивый, захлёбывающийся рык. Все было вдалеке, около городских ворот, но Охоте, что призвал Самаэль, понадобилось бы не больше десяти минут, чтобы найти путников по следу. Чертыхаясь, Фенцио прибавил ходу, но не ощутимо — полумертвая, бледная, почти потерявшая сознание Асцилия тормозила его, еле-еле перебирая ногами. Тело ее не слушалось, а мысли путались. Лишь одно было ясно — она не хотела смерти своим родным.       — Фе… Фенцио… — прохрипела девушка несильно, почти неощутимо застучала по груди мужчины, привлекая его внимание. — Отпусти… отпусти меня. Я задержу их. Мы оба понимаем же… с тобой, что я… — надсадный кашель, и на губах кровавые разводы, — Что я не жилец… Оставь, прошу. Спаси Дино…       И понятно, что Фенцио был против этой идеи, и все естество его противилось тому, что так или иначе должно было случиться, но жуткий вой, рык и смех нечисти убеждал лучше всего — всех не спасти, как бы ты ни хотел. Либо все погибнут, либо кто-то все же спасется. Таков закон их жестокого, подчас кровавого мира.       — Не могу, не могу, Асцилия! — Мужчина в отчаянии прижал ослабевшую девушку к себе и порывисто зарылся носом в ее белые, как снег, волосы, вдыхая их аромат, запоминая его, отпечатывая где-то на подкорке. — Не могу оставить тебя… А как же Дино… ему… ему нужна мать.       — Мы… Мы оба знаем, Фенцио, что я… — девушка хрипит, вновь заходясь кашлем, — Мертвец. Даже если дойду… Я не выживу… — И, слабо оттолкнув от себя мужчину с ребенком, девушка, проявив недюжинную силу в своем состоянии, выхватила небольшой кинжал и резко срезала белоснежную прядь, пряча в платок.       — Как напоминание обо мне для Дино, — И, вложив ткань в складки пеленок ребенка, девушка отвернулась от Фенцио и мальчика, давая понять, что разговор окончен. Слезы катились по ее глазам, но слабая улыбка не покидала красивого изможденного лица.       — Прощай, мой ангел… — прошептал бывший охотник, и, не давая себе передумать, рванул вперед, не оглядываясь, лишь слыша рык и обрывистый, полный боли и горя женский крик следом.       Мертва. Она была мертва, понял мужчина, когда голос Асцилии резко оборвался, а нечисть заулюлюкала, прыгая от счастья и радости. Жертва, новая жертва! Вкусная, сочная! Ее душа была для них пиром, которым они насладились сполна, выпивая почти сразу, как только плоть оказалась разорванной на части. Голова, отделенная от тела, смотрела застывшими голубыми стеклышками глаз в ночное небо, вмещающее в себя вековой покой и мудрость.       Асцилия умерла, но её ещё тёплое тело стало недолгой преградой для всего неживого, что пировало им, вкушая плоть, кровь и душу. Чьи-то костлявые узловатые пальцы подняли голову девушки и, нажав с силой на глазные яблоки, выдавили их, когтями добираясь до клиновидной кости. Для этого существа глаза были лучшим лакомством, а у девушки они были… чудесного вкуса и цвета. Но нельзя было задерживаться, не сейчас, когда Жертва Охоты была так близка. Казалось, протяни руку — и ухватишь осязаемый шлейф Договора.       Зверь зарычал, отбрасывая ненужную голову девушки. Та прокатилась по дороге и замерла лицом вниз. Не смотреть ей больше в небо никогда. Даже после смерти ее душа не обрела покоя, навсегда запятнанная Договором с Самаэлем. Но…       Время поджимало, а заветный дом Ведьмы маячил вдалеке путеводным огоньком, что горел около двери и словно манил к себе нерадивых путников. Небольшой домик с соломенной крышей и узкой трубой дымохода буквально смотрел на Фенцио черными провалами маленьких окошек, что были обтянуты бычьим пузырем. Ничто, кроме путеводного огонька, не говорило о том, что в домике кто-то был. Прибавив шагу, мужчина с опаской оглядывался по сторонам, порывисто прижимая спокойного младенца. Жертва Асцилии дала Фенцио шанс добраться до Ведьмы, ибо даже десять минут решали многое. Особенно сейчас.       Три быстрых громких стука, и дверь сама отворилась, пропуская путников внутрь, где пахло шалфеем, мятой, воском и ладаном. Странная смесь ароматов кружила голову Фенцио, и он, сглатывая, пытался закрыть нос и рот ребенку, не давая вдохнуть этот запах.       — Ты, наверное, забыл, что ребенок не дышит, Охотник? — раздался откуда-то из глубины хижины удивительно мелодичный голос, а следом за ним появилась и хозяйка. Статная, высокая, она вселяла ужасающий трепет и желание поклониться. Ее ярко-зеленые глаза и черные волосы, заплетенные в две тугие толстые косы делали женщину какой-то неземной, нечеловеческой, а бледная, алебастрово-белая кожа пугала. Словно не шла, а плыла по воздуху, Ведьма оказалась рядом с Фенцио и, махнув изящно рукой, заставила дверь закрыться, не прикасаясь к ней.       — Что привело тебя ко мне, Охотник? Горе ли? Счастье ли? — женщина склонила голову чуть набок, отчего Фенцио стало не по себе, но он не предпринял никакой попытки отгородиться от Ведьмы, понимая, что та «читала» его, проникая в разум.       — О… — понятливый кивок, и женщина уже смотрела на ребенка, не дожидаясь от бывшего охотника ответа. По сути дела, он ей попросту не был нужен — она все узнала и так, покопавшись в голове мужчины. — Все-таки горе. Понимаю-понимаю, — кивнула со знанием дела женщина, совсем, казалось бы, не обращая внимания на то, как Фенцио недоверчиво косился на нее, неотрывно следя за каждым пасом рукой.       — Не бойся меня, милок. Уж тебе и твоему мальчику ничего не сделаю. Хотела бы — в дом бы не пустила. Ну-с, рассказывай. — Ведьма, перекинув толстую косу за спину, села в кресло, которое словно появилось из воздуха, и, не дожидаясь ответа бывшего Охотника, продолжила. — Ты ведь хочешь, чтобы сняла я с ребеночка твоего проклятие, ведь так, милок?       — Да. И я готов на все.       — По глазам вижу, что на все готов. Но не нужно мне это. Так же, как и глазики твои не нужны, — Ведьма длинным ногтем в воздухе выводила огненные знаки, не понятные застывшему Фенцио, — Хоть и на стеклышки разноцветные они похожи, но проку от них ноль, когда только на одну женщину смотрели. Невкусные они, если пороков мира не запечатлели. Похоть людскую не видели и свою не показывали.       Фенцио не понимал, к чему вела эта Ведьма, говоря про глаза, но хмурился, замечая, как та с Дино не сводила зелени своего взгляда. А мальчик и не реагировал вовсе на это. Все так же укутанный в дорожный плащ, Дино смотрел в потолок и не дышал, изредка лишь ротик открывал, да на отца взгляд ярких глаз бросал.       — К чему ты это говоришь? К чему все эти хождения вокруг да около, Ведьма? Просто ответь — можешь ли ты помочь моему сыну? — доведенный до крайности событиями последних дней, Фенцио в итоге не выдержал и повысил дрожащий голос. Будь его воля, он бы начал кричать, возможно громить, но никак не стоять по стойке смирно перед этой женщиной, держа неестественно тихого младенца на руках.       — Могу помочь, милок, — Ведьма усмехнулась и резко подняла взгляд на бывшего Охотника, буквально впиваясь в него, и встала, делая шаг вперед, — Но зачем это тебе? Этот ребенок — несчастье, что не даст жить. Он принесет беды лишь, а в будущем и смерть. Так зачем проблемный ребенок тебе, Охотник, когда найти женщину и завести нового легче будет. Оставь мальца здесь, за порогом, и иди спать на лежанку, что для тебя я приготовлю, а завтра…       — Нет! — рык, и мужчина направил на ведьму мушкет, хотя прекрасно понимал, что это не поможет. — Не смей так говорить про него! Не смей мне предлагать такое! Это мой сын.       — И что? — женщина непонимающе склонила голову набок, хлопая в недоумении большими глазами. — И что, милок? Таких, как мальчишка этот, быть у тебя может много, только девочку найди чище той, которая…       Выстрел, и Ведьма, вскинув бровь, посмотрела на свою дымящуюся грудь, а потом на мужчину и неодобрительно покачала темноволосой головой, отчего тяжелые косы зашевелились, словно змеи. Фенцио зарычал, угрожающе шипя: «Замолчи, шельма. Ты не знаешь ничего». Но, кажется, женщину это не впечатлило, и она, сделав пас рукой, просто-напросто сменила свое платье на точно такое же, как и было: красное, с синими узорами по кромке рукавов и горловины.       — Я? Не знаю? — женщина неприятно усмехнулась и вороном посмотрела на незваных гостей, по кругу обходя их, медленно, тягуче, так, словно паутину плела, в которую мужчина и ребенок угодили прочно, запела птичкой певчей:       — Милок, не первый ты у меня тут и не последний. В год раз по десять-двадцать обязательно да приходит кто-то, моля снять проклятье с них или деточек своих. И все мертвы они. Нет-нет, смотрят, кушают, пьют, смеются, да не дышат, как и мальчик твой. А еще глазки их, как стеклышки, — так и хочется забрать себе, — юркий язычок женщины скользил жадно по алым губам, а в колдовской зелени глаз всполохи огня виднелись, — Да не могу я помочь им, ибо платить не хотят, неразумные. Думают, что магия моя просто так возникает. Ан нет… — тонкие женские пальцы легли на мужскую шею, скользнули по ней вверх под челюсть и заставили задрать голову, обнажив беззащитный кадык. — Плата нужна за нее. И да, вижу я, что готов ты отдать ее ради мальчика своего, но предупреждаю, милый, цена может быть выше, чем ты думаешь.       — Какая… Какая цена, Ведьма? — прохрипел напряженный Фенцио, ощущая, как что-то инородное, невидимое забирало младенца из его рук и по воздуху переносило в сторону старинной ажурной люльки, что под потолок крепилась атласными лентами. — Я готов, готов заплатить все, что угодно. Даже душу отдать.       Ведьма рассмеялась и качает головой, острыми ноготками проводя по белоснежной коже мужчины.       — Не нужна мне душа твоя, Охотничек. Как и голос не нужен или глаза, что цвета васильков, — прошептала ведьма ему в ухо, губами почти касаясь его. И вроде мужчина выше, шире Ведьмы, но, приподнятая магией, она парила, возвышаясь, — Дай мне обещание, что если окажешься на пороге смерти ты, то скажешь «да» тому, что предложат тебе. И думать не будешь об отказе или том, как бы спастись. Это будет твоей платой.       И наказанием. Да, это не было озвучено вслух, но сквозило недосказанностью в воздухе.       Ведьма наконец оставила Фенцио и подплыла к люльке, где спокойно лежал ребенок, все так же взирая на мир синими сапфирами глаз. Ее руки ласково коснулись плаща, в который укутали младенца, и, выудив платочек, в который мать спрятала свои волосы, женщина усмехнулась. Как мило, такой простенький оберег, созданный посмертной магией. А эта девочка была не плоха, жаль, связалась не с тем.       — Так что, милок, согласен ли ты условия мои выполнить? Если да, то я прямо сейчас создам мальчонке твоему оберег на основе того, что матушка его творила перед смертью. Но сильнее, мощнее. Он спрячет его от взгляда Люцифера и других нечистых.       Фенцио не мог и рта открыть от напряжения, так что просто кивнул, слыша, как там, за дверью, рычали волки, близко боясь подойти к чужому жилищу.       — О нет, Охотничек, словами. Словами произнеси это. И тогда я услышу тебя. Не вздумай обмануть меня, иначе худо будет и тебе, и мальчонке твоему, — глаза на миг отлили алым, но это можно было списать на огонь множества свечей, что по волшебству загорались по периметру домишки.       — Да… — прохрипел мужчина, сглатывая, — Да, я согласен на твои условия. Согласен сказать «да» тому, что предложат мне на пороге смерти. И на все то, что будет после. Поэтому молю тебя, спаси Дино…       Ведьма смотрела внимательно, изучающе, долго не моргала, а потом, через три минуты дикого напряжения и почти что лишившегося ума Фенцио, расплылась в кровожадной улыбке, обнажая клыки.       — Как пожелаешь, милок. Плату твою принимаю я, но предупредить хочу тебя. До шестнадцати сыночку своего беречь ты должен — невинен он должен быть, так, чтобы ни уст, ни чресл его не касались люди чужие. Жить вы должны на пересечении трех вод, или же так, чтобы добраться к вам можно было лишь вплавь. Святая земля должна быть рядом с вами, и из окон церковь видна. Имени никому пусть мальчик не говорит своего, только тем людям, что не кинуться собирать разбросанное зерно перед ними. Люцифера же бойтесь больше Самаэля — он хитер и ради свободы сделает все — и не только обманет мальчика. И я не могу этого изменить. Они связаны, Охотничек. Древней, как сама земля, магией. Но могу обезопасить, если ты будешь следить за сыночкой своим, чтобы места защитного не покидал он. Самаэль слаб, даже с учетом тела, что сын ему подарил — долго не может по земле ходить вдали от замка своего. Големов он создает, частью себя наделяя, чтобы по миру идти и искать тех, у кого душа Чиста, как снег первый. Вот и вас будет искать. Только прячьтесь, да амулеты, что я дам, не снимайте. И условия мои выполняйте. И тогда выживете вы. Спасетесь.       Простые условия для непростого дела. Почти нереальное место для того, чтобы жить. Но если Ведьма так говорила… Значит, оно существовало. Фенцио протянул ладонь, когда женщина этого потребовала, и почти не поморщился, стоило лезвию изогнутого кинжала ужалить его запястье, вскрывая его. Алый ручей крови полился в колыбельку, прямо на мальчика, выделяясь ярким пятном на дорожной ткани серого цвета.       — Хватит, — прошептала Ведьма и начала ритуал, магией отталкивая Фенцио к углу. Тот притаился и замер, во все глаза наблюдая, как древняя магия становится осязаемой, отвечая на зов женщины.       Слова, что песней лились из женских уст, обволакивали и убаюкивали, лентой силы проплывая по воздуху и колыбельку раскачивая, сворачиваясь клубками вокруг нее. Косы-змеи зашипели и приподнялись в порыве, и обвили стан женщины, сдавливая его до болезненного вздоха, что неясной магией прошелся по комнатушке, ветром танцуя на кончиках пламени свечей. Неясные тени ползли к потолку и стенам от женщины, чуть ли не пускаясь в пляс от того, что их призвали, давали выйти из мрака Ведьмы. Блеянье козлов, рычанье волков, мычание коров, гоготание лошадей и карканье ворон — все слышалось из мрака ее тени так же отчетливо, как и то, что нечисть за дверью притихла, а потом в унисон с тем, что было темноте дома, завыла, вторя множеству голосов и детскому надрывному плачу.       Ритуал начался.

***

      Лишь на утро незваные гости покинули жилище Ведьмы, оставив после себя легкий флер древней магии и отчаянного горя, которое поразило Фенцио за каких-то полгода. Еще бы, в течение короткого времени потерять и друга, что был с тобой с самого детства, и женщину, что ты полюбил всем своим сердцем. По указанию Ведьмы, бывший Охотник не стал искать ее тело, да и бестолку — оно было съедено нечистью, а кости, что могли остаться, давно смешались в костную муку с костями других бедолаг, что попались в эту ночь на пути Дикой Охоты.       Проводив гостей, женщина на засов заперла дверь и устало к ней привалилась. Под большими глазами залегли тени, а кожа стала сера и безжизненна, словно высохший пергамент ощущаясь под пальцами. Руки тряслись, а губы пересохли, и даже вода, много литров которой выпила она, не могла утолить жажду. Женщине казалось, что она постарела за эту ночь на много-много лет, а сила истощилась почти под ноль. Но это того стоило.       Отыскав взглядом неприметное ростовое зеркало в старинной раме, женщина устало махнула рукой, магией сбрасывая тяжелую бархатную ткань цвета индиго и произнесла:       — Тут ли ты, милый мой? — голос хоть и был хриплым от усталости, но не утратил своей мелодичности и звучал все так же на распев. — Слышишь ли меня ты, радость моя?       Подернутое дымкой пыли и паутины зеркало неожиданно завибрировало и проявило неясное мужское отражение, чьи плечи были широки, а стан узок.       — Матушка… — поприветствовало женщину отражение и даже поклонилось шутя. — Как все прошло?       — Ритуал был окончен успешно, мальчик мой, — женщина создала себе кресло и устало упала в него, вытягивая босые ноги, — И, как сказала я ранее, ты не сможешь приблизиться к нему, увидеть или услышать.       — И как же мне прикажешь достать его, матушка? — по голосу Люцифера было ясно, что он крайне недоволен сложившийся ситуацией, но мужчина привык доверять своей матери так же, как и отцу.       — Не слушаешь ты меня, когда говорю тебе, что оставлю лазейку. Не обману Охотника, но сделаю так, чтобы шанс был для тебя.       — И какой же, позволь узнать, Лилит? — столько пренебрежения в голосе сына, что женщина не выдержала и с силой сжала кулак, наслаждаясь хрипами по ту сторону зеркала. Принцу явно было больно от того, как внутренности сжались, угрожая вот-вот лопнуть от напряжения. Какая жалость.       — Отец манерам явно не учил тебя, милый, — констатация факта, на который не требовалось ответа, Ведьма, Лилит точнее, притворно вздохнула и, разжав кулак, продолжила, — Четко я сказала, что оставлю лазейку, что не дам магии полностью мальчика сокрыть от тебя. Да, не увидишь его ты, не услышишь, пока имени он своего тебе не скажет, однако сны его открыты для тебя. Но не сразу сможешь ты приходить в них, лишь после тринадцати зим проникнуть сможешь в них, а говорить, искушать его и звать к себе — после четырнадцатой.       — Матушка… Значит, ты обманула Фенцио? Да? — неприкрытое восхищение в голосе Люцифера льстило и бальзамом ложилось на истощенную ритуалом душу, но женщина не велась на очарование сына, ибо знала: тот так же, как и отец, мог вскружить голову на раз-два. Ведь как-то, еще в Раю, Лилит повелась на Самаэля, из-за чего и была изгнана, а в последствии лишена и ребенка.       Но об этом потом, не сейчас.       — Нет, Люци… — женщина вновь устало покачала головой, создавая из воздуха кисеру и поджигая пляшущим на пальце огоньком, — Опять не слушал меня ты. Я говорю же, что не обманула, а умолчала. Помогла, да не совсем. Судьбу все равно не обмануть, милый. И если мальчик окажется сильнее тебя, то проиграешь ты, если нет…       — То проиграет он.       — Да. Но тебе, мальчик мой, ждать надо, — И, затянувшись из трубки, Лилит выдохнула сизый дым, который погрузил дом в молочное облако.