Шепот в темноте

Глава 1.

Трансильвания, коммуна Виштя, уезд Бран, 1798, конец августа «Ты ли моя не-радость, Ты ль мое горе, ветер клубится в море. Месяц седой, усталый Бродит по кругу — стала б тебе подруга. Сны за твоей слезою Приходят злые чаще перед восходом. За северной звездою Белый барашек ходит по черным водам.» Мельница — Овечка

      Лето в этом году выдалось жарким и почти не дождливым. Местные жители говорили о хорошем урожае и неголодной зиме. Даже река Олт, что текла в этом месте, плодоносила, радуя людей богатым уловом рыбы. Все жители коммуны готовились к празднику жатвы, и даже Фенцио с Дино, которые жили на уединенном островке посреди широкого устья реки, помогали местным жителям. Ну еще бы, как они могли отказать тем, кто почти шестнадцать лет назад помог им тут обосноваться, приняв вдовца и его сына, как родных. Оказали помощь в постройке небольшого домика, разбили вокруг него яблоневый сад, который красиво цвел весной, выделили одну корову и пару куриц за то, что бывший охотник избавил их от стигойки, что терроризировала ближайшие деревни.       Жизнь текла в этом живописном краю размеренно и тихо, да и люди здесь были такими же: верили тихонько в свое, смешивая это с религией, и надеялись, что нечисть не доберется до них. А с появлением Фенцио и вовсе бояться ту перестали — мужчина защищал их, оберегал и чтил, принимая в качестве уплаты еду и предметы утвари, что недоставало им с сыном. Часто женщины (вдовы в большинстве своем), неспособные заплатить за помощь, учили Фенцио разным навыкам, без которых не представлялось возможности выжить, если, конечно, ты не дворянин: дойка коров, вспахивание земли, растопка «русской печи», присмотр за скотом и многое, многое другое, что считалось неотъемлемой частью жизни крестьян.       Островок, на котором стоял небольшой насыпной белый домик с соломенной крышей и резными, обтянутыми бычьим пузырем окошками, утопал в темной зелени смешанного леса. Вековые ели, яркие клены, молодые дубы, благоухающая липа и стройные березы — что только не росло на этом островке. Кусты плюгавой лещины; небольшие, сине-голубые плоды жимолости; алеюще-зеленые кустарники листового бересклета бородавчатого с сочными карминовыми плодами; изумрудная калина с гроздями кровавых ягод на ней; благоухающий можжевельник — кустарники встречались то тут, то там, дополняя мрачный пейзаж островка колдовским папоротником. Высокие кроны и изогнутые ветви почти не пропускали солнца, сохраняя укромное жилище Лэнэ в полумраке лесного бора. Невысокие карликовые яблони, что помогли высадить жители Брана полукругом у домика, по весне зацвели буйным нежно-розовым цветом, а к концу лета касались кронами земли, прогибаясь под весом сочных плодов.       В этом месте было красиво и тихо. Небольшой огородик перед жилищем, пара сарайчиков и куры — вот и все богатство, которым владели Фенцио и Дино. Корова, которую им отдала деревня, давно отдала Богу душу, а коз разводить не получалось — дохли, топясь в реке. Возможно, дело было в русалках, что утаскивали живность себе под воду, или в утопцах, но козы дохли как мухи, упрямо следуя к воде. И можно было бы предположить, что дело в самой реке, в воде, что текла по ней, но кроме коз никто не страдал приступами суицида.       Так и жили отец с сыном — молоко и сыр в деревнях покупали, куриное мясо и рыбу сушили на зиму, а еще овощи и фрукты выращивали да в погреб прятали от морозов. Жизнь текла тихо и размеренно в этом месте, по своим условным правилам, которые, как только мальчик подрос, Фенцио объяснил ему.       «Носи с собой зерно, и если человек подозрительный, — рассыпь его перед ним. Если он не начал собирать — все нормально, если начал — беги.», «От заката и до рассвета покидать хижину ты не имеешь права, даже если я буду звать тебя за дверь, моля о помощи.», «Никому не говори своего настоящего имени. Для всех ты — Дору, а если услышишь, как кто-то по имени настоящему зовет тебя — беги без оглядки в церковь и запрись там. Или же на святую землю, чтобы то, что звало тебя, не могло увидеть», «Никого не приглашай в дом и даже меня. Ни слова не говори, чтобы кто-то проходил внутрь». И много еще другого, что Дино учился понимать со временем, как становился старше.       И пускай Фенцио не посвящал свое чадо в правду его рождения и жизни, но пытался уберечь его ото всего и вся, окружая опекой, которая подчас граничила с жестокостью. Однако Дино смиренно принимал все: и вечные тяжелые тренировки; и изнуряющее обучение наукам, которые юный ум мальчика не всегда мог воспринять; и любовь, что душила своей бережливостью. Дино много что было запрещено, в том числе и покидать одному остров. У мальчика почти не было друзей, и Ости, которая каким-то чудом смогла пройти все проверки Фенцио, стала глотком свежего воздуха в клетке отеческой заботы и любви.       Дети познакомились на рынке летом, когда юный Дино и его отец приплыли пополнить запасы и продать хороший урожай калины красной и жимолости, которых было в избытке на их островке. Помогая в тот момент Фенцио нести небольшие корзины с ягодами, мальчик не заметил, как на него ураганом неслось нечто. Столкновение, сильный удар — и вот оба ребенка, не старше семи-восьми лет, лежали на земле, а ягоды, что были добыты с таким большим трудом, валялись вокруг них. Ости, полноватая девочка с красными круглыми щеками и двумя косами, обиженно потирала лоб, на котором уже наливалась шишка.       — Ты! — воскликнула тогда девочка, тыкая обвиняюще в Дино пальцем. — Ты! Проси прощения! Ты меня ударил! Сбил! У меня теперь будет уродская шишка и Ади не возьмет меня в жены!       Мальчик тогда опешил и глупо хлопал глазами. Кажется, эта нелепая девочка с двумя иссиня-черными косами была первой, кто заговорил с ним в этой деревне из детей. В основном они сторонились его и не звали играть. А она… Так смело смотрела, разве что кулачками от злобы по земле не стуча. И это… было странно. Бросив взгляд на отца, который каменным недовольным изваянием навис над сыном, Дино быстро поднялся и, отряхнувшись, помог встать девочке.       — Ты виноват! — Не давая Дино хоть что-то сказать, хоть как-то оправдаться, девочка схватила его за руку и сжала с силой. — А значит будешь моим другом, чтобы загладить свою вину! Я Ости, а ты?!       — Дору, — Настойчивый голос отца тогда не на шутку перепугал Дино, и он, воровато поглядывая на взрослого, промолчал, уходя следом за величественным Фенцио. Только вот кто знал, что та встреча изменит многое, — и не только тем, что в итоге малышка Ости, дочь Старосты комунны, сможет подружиться с Дино, но и тем, что именно с нее начнется все то, от чего бежали отец и сын.       Время летело быстро, и пятнадцатое лето в жизни Дино не выделялось ничем: ни жарой, ни грозами, ни даже людьми. Подготовка к празднику жатвы шла полным ходом и, как всегда, привычной су́етной лентой обвивала народ. Люди готовились к концу лета и приходу осени, утепляя свое жилье и кров. Дни становились короче, а ночи холоднее, в воздухе по вечерам можно было услышать запах не луговых свежескошенных трав, а пряных эликсиров и мазей, что готовили ведуньи в своих домах. Пушистые пучки цветов свисали с туго натянутых верёвок меж высоких кольев, весело танцуя на ветру увядающими бутонами.       Осень приходила в эти края, окрашивая все в жидкое, яркое золото и багрянец. Зелень медленно умирала под буйством других красок, превращаясь из изумрудно-колдовской в мрачно-рыжую. Словно мазки безумного художника на полотне жизни.       Урожай почти весь был собран, лишь пшеница дозревала на золотых полях, колосясь на ветру и умываясь проливными дождями, что чаще стали приходить в этот край. Женщины, собиравшие травы да коренья, сушили их под полуденным солнцем да запевали куплеты, сидя с детьми на грубо сколоченных скамейках.       Лето, а вместе с ним и тепло, подходило к концу.       В этом году праздник обещал быть обширным и ярким. Жители не переставали судачить о нем, подготавливая огромные кострища на опушке леса, которые в ночь с тридцать первого августа на первое сентября рыже-зеленым колдовским пламенем должны были устремиться ввысь, прямо к вечернему небу, жаром прорезая предстоящий ночной холод и озноб. Вино и сидр выкатывали из подвалов, как и густо пахнущие огромные головки сыра, что дозревали в погребах. Мужчины мастерили лавки, а женщины шили разноцветные рубахи и цветы из атласных ярких лоскутов.       Праздник неукротимо приближался, а пара черных огромных воронов, что обосновались на острове Фенцио и Дино, отмеряла своим карканьем время до него.       Этот год не должен был пойти по какому-то другому сценарию, точь-в-точь повторяя предыдущие лета: до наступления темноты Фенцио и Дино в комунне будут помогать готовиться к празднику, пить сидр и поздравлять всех, и себя в том числе, с Богатым Годом, а под вечер, когда небо окрасится предзакатными цветами, погрузятся в лодку и отплывут на свой островок и уже дома, сидя за столом, будут допивать подаренный сидр и есть ароматный хлеб, слушая, как вороны, вторя песням людей, каркают всю ночь, провожая Лето и приветствуя Осень.       Однако…       То ли Фенцио выпил больше, то ли Ости все же смогла состроить невинные глазки, упрашивая старого охотника, но отец с сыном остались в итоге на праздник, даже после заката продолжая кружиться вокруг костров и задорно смеясь, вторить единому голосу толпы, распевая колдовские песни.       Это-то и стало началом конца, ибо в эту ночь все то, чего боялись люди, приходило к ним и плясало вместе с ними, выпивая из одной чарки сладкое хмельное вино. Именно в эту ночь женщины беременели перевертышами, а мужчины соблазнялись нечистыми и селили свое семя в их лоно. Но, как было сказано ранее, то ли Фенцио перепил, то ли Дино забылся, но в эту ночь они остались тут, на этой самой поляне, что раскинулась за комунной, и праздновали Жатву.       — Идем, идем танцевать, Дору! — звала своего друга Ости, наряженная в белое ситцевое платье с алой вышивкой по рукавам и кромке выреза. Цветастый передник дополнял ее образ так же, как и веночек на голове из алых маков. Босые ступни девушки нетерпеливо притоптывали по влажной траве, требуя незамедлительно отправиться в пляс, что, в общем-то, молодые люди и сделали, стоило лишь юноше отойти от отца.       Молодежь, танцующая вокруг костра, с радушием приняла новую пару, впуская их в свой хоровод и увлекая в пляс под чарующую музыку флейт. Дино впервые кружился в хороводе, подчиняясь каким-то древним устоям, что диктовал сам огонь, весело потрескивающий в темноте ночи. Это было прекрасно: минимум мыслей и переживаний, максимум чувственности и смеха, который бесконтрольно рвался из груди. Хотелось смеяться, откинув патлатую блондинистую голову назад, что, в общем, Дино и делал, вторя звонкому, словно колокольчик, смеху Ости, крепко стискивая ее ладошку. И даже Фенцио, захмелевший от крепкого вина и запаха свободы, позволил какой-то вдове увести себя в танец, лихо отплясывая что-то.       Огромный хоровод, что плясал вокруг костров, обходя каждый из них; смех и веселье, отдающиеся вибрацией в самой земле — время словно исчезло, растворившись в моменте единения, когда и природа, и человек слились во что-то неопределенное, безграничное и колдовское. Это что-то парило над поляной, отражаясь в смехе крестьян, в потрескивании костров, в музыке бардов. И даже лес, глядящий голодными, темными провалами глаз, вторил этому бесконечному запахом хвои и древесины, разносясь над поляной, смешиваясь с самой сутью праздника.       А потом женщины в красивых летящих платьях затянули дойну под аккомпанемент барда, который сменил флейту на лютню. Мелодичный грустный напев разнёсся птицей над поляной, заставляя каждого вслушиваться в трагичную историю молодой девушки и мужчины, что полюбили друг друга, но смерть в виде Охоты разлучила их, оставив на память лишь прядь волос умершей и сына, которого мужчина спрятал в надежде уберечь. Однако и сына Охота забрала, обманом заставив вдовца уйти из дома, оставляя мальчика одного.       — И умер ребенок, исчез в никуда,       В вечности растворившись бесследно.       И глаза голубые померкли в веках,       Когда алое солнце заката       Шептало сладко на смертном одре.       Но Фенцио был слишком пьян, чтобы слышать, а уж тем более вникать в суть дойны, ибо женщина, с которой он танцевал, манила своими зелеными глазами, и улыбка ее была столь прекрасна, что мужчина буквально таял от ощущения какой-то нереальности происходящего.       — Охотничек, — шептала вдова, кружа мужчину по поляне, переплетая их пальцы, прижимаясь грудью к его груди и длинными черными ногтями по запястьям проводя, оставляя алеющие борозды за собой, — Зря мальчика своего ты привел на праздник. Зря, милый, зря. Видят его неживые, смотрят из леса жадно да Хозяину своему докладывают. Правда имени мальчика пока не знают, но вопрос времени это. Не послушал ты меня, милый, не услышал. Амулетик потерял, не уследил за ним ты. И теперь Богу мольбы твои не будут слышны, ибо Судьба все равно уже в Зеркале отражается том.       И дым от костра с ароматом шалфея и мяты кружил вокруг них, дурманя голову бывшего охотника, притупляя его нюх, не давая понять, почему же сердце так ныло и почему тянуло спрятать Дино, который так веселился вместе с погодками, наконец-то отпустив себя. Вино отдавало кровью на языке, а хоровод, в котором кружил сын, напоминал шабаш ведьм, которые восхваляли Сатану. Голые юноши и девушки, кружившие вокруг костров, не блистая пёстрой гаммой традиционных нарядов; кровь в деревянных чарках вместо вина и эля; чарующие напевы заклятий вместо народных песнопений — все смешалось с праздником Жатвы. И словно не конец лета сейчас, а Вальпургиева ночь, которая приветствовала своих дочерей и сыновей в темный страшный час, давая им полную свободу, давая утянуть души нерадивых людей в свой последний танец.       Дино же, в силу своего незнания или выпитого эля, который теплом отдавался в теле, не замечал ничего и никого, полностью отдавая себя празднику, танцуя, кружась и смеясь во влажной ночной прохладе. Даже огонь от рыже-зеленых костров не мог согреть собравшихся людей, лишь маяком служил в темноте для лесной нечисти, что, облизывая клыки, ждала своего часа.       И даже то, что народу стало больше, что у тех, кто возник из ниоткуда на этом празднике, были хвосты, рога, клыки и нечеловеческие глаза, не смущало жителей, которые пускались в пляс с незваными гостями, упиваясь их ароматом и сладкими речами. Никто ничего не хотел замечать, хотя каждый понимал, что это неправильно, что так не должно быть. Дино тоже понимал, но ничего не мог сделать, когда Ости, что кружилась вместе с ним в хороводе, увлек какой-то высокий франт, приобнимая за талию и сверкая карминовыми глазами. Мужчина словно и не видел Дино, когда тот попытался возмутиться, лишь носом повел, да глазами слепо поводил перед собой.       — Сгинь, — бархатно прошептал незнакомец, увлекая разомлевшую девушку за собой в гущу танцующих, сухими руками стискивая ее тонкую талию. А Ости словно ничего и не замечала, плыла рядом, вжимаясь в сильный бок, и что-то лепетала, преданно хлопая ресницами.       Дино пытался остановить их, но все время натыкался на какой-то барьер, который не давал подойти ближе. И даже окрики не помогали. Словно в вакууме, парочка не видела и не слышала никого и ничего, полностью поглощённая друг другом. Будто бы так и должно быть, ибо никто из кружащих на поляне, пьющих или поющих неподалёку, совсем не обращал внимание на то, что происходило вокруг.       Сумасшествие. Форменное сумасшествие, которое только начинало цвести в августовской ночи.       —Дору, — голос отца прорвался через пелену непонятного марева, что неприятным осадком оседал на коже. Проморгавшись, Дино сглотнул, неожиданно ощущая себя слишком ярко и слишком неправильно, словно очнулся после долгого болезненного сна. И отец был не лучше. Фенцио стоял напротив чуть взъерошенный и потерянный. В его руках был венок из черных цветов, а в глазах отражались отблески огня.       — Отец, — Дино недоуменно моргал, впервые видя Фенцио таким несобранным, таким потерянным, — Что-то случилось? Ты… что с тобой?       Мужчина, словно собака, тряс головой и хмурился. Он что-то шептал себе под нос, почти шипел, а потом резко поднял голову и внимательно, изучающе посмотрел на сына почти белыми в свете огней глазами, в которых, казалось бы, отразилось что-то темное, страшное. Первобытное. Миг — и морок спал, стоило только Фенцио моргнуть, а Дино сглотнуть, ощущая, как иррациональные щупальца страха сжали его сердце.       Что-то было не так. И это «что-то» сейчас было тут, на поляне, смешиваясь с жителями селений в единую толпу веселых, праздных зевак.       — Нам надо уходить. Сейчас же. — И, не дожидаясь ответа, мужчина схватил сына за руку и потянул вон с поляны, проталкиваясь сквозь неожиданно плотную толпу.       Что произошло — непонятно, но хмель, приятно туманящий разум еще минутой ранее, неожиданно медленно начал растворяться, и истинное «лицо» праздника помаленьку проступало сквозь веселье, смех и гогот подпившей толпы. И то, что казалось милым тиснением под высокими ветвями ясеня, неожиданно стало насилием, где бордово-алая кровь, словно светясь в ночи, пачкала белоснежный хлопок рубахи. И довольные крики селян больше не могли заглушить вопли агонии и боли, что вспышками звучали в толпе.       Творилось что-то страшное, непонятное для Дино, но понятное для его отца, который, с силой сжимая запястье юноши, упрямо шел вперед, бормоча под нос слова молитвы и моля Бога, чтобы все кончилось хорошо, чтобы их не заметили.       — Отец… — в который раз пытался достучаться до мужчины Дино, но не выходило — тот словно и не слышал его, все так же на распев повторяя слова псаломов, отчего немногие люди (а люди ли?) вокруг них шипели и пятились назад, образовывая своеобразный коридор, по которому отец и сын вышли к коммуне, а оттуда направились в сторону реки.       Дино не оборачивался, когда, ведомый Фенцио, шел вперед за отцом. Считайте это интуицией, но юноша знал, что нельзя оборачиваться, иначе что-то или кто-то утащит его назад на ту поляну, где осталась…       — Ости, отец, там Ости! — воскликнул Дино и попытался затормозить, ногами упираясь в рыхлую почву, но не смог — Фенцио держал крепко, не отпускал, а еще не желал слушать то, что говорил Дино, утягивая того в сторону покачивающейся на воде лодки.       Неясная тревога охватила Дино, когда Фенцио, не церемонясь, просто перебросил сына на деревянное дно, а сам сел на банку и, достав огниво, попытался высечь из него столп искр, чтобы зажечь фонарь, висевший на высокой высоком шесте у носа лодки. Вскоре неясное пламя затеплилось в стеклянном плену, освещая кромешную тьму реки, и Фенцио взялся за весла, погреб, отталкиваясь ими от линии берега.       Где-то там, позади, слышались голоса и топот множества ног. Чужой смех не казался больше приветливым и веселым. Словно скрежет по железу, он резал по ушам и холодил кровь, заставляя сердце заполошно биться птицей в грудине. Чей-то отчаянный крик пронзил небеса, и Дино вздрогнул всем телом, сжимаясь клубком на деревянном дне лодки и видя, как напряженно руки отца сжимали весла. Юноша прекрасно знал, что сейчас ему нельзя было звать отца, отвлекать его от молитвы своими неясным бормотанием. Надо было зажмуриться и закрыть уши руками, но, увы, Дино просто не мог этого сделать, не мог заставить себя прекратить это делать, прекратить внимательно вслушиваться в то, что происходило на берегу.       Агония. Это была агония обнаженных тел, что плясали и кружились, не имея возможности войти в реку. Люди переплетались меж собой, словно змеи, и сверкали желтизной ярких глаз. Возможно, это был отсвет от огней факелов, которые несли старожилы коммуны, а может и нет, но голод, что отражался в них, дикое желание и страсть пугали Фенцио.       — Найдем мальчика, найдем… — напевно звучало в воздухе, ударяясь о сознание отца и сына. — Найдем и заберем. Отдадим его ему. И не скажем никому.       Спокойные волны раскачивали шаткую лодку, позволяя отдаляться от берега, на котором, кажется, безумные люди, смеясь и ликуя, убивали кого-то. А люди ли? И безумные ли?       Так много вопросов, и все без ответов. Когда невинный праздник сбора урожая перерос в темный, страшный Самайн? Ведь до октября оставалось два месяца, а на улице конец августа, и солнце еще не отдало власть луне.       Отец перестал читать молитвы и это значило, что опасность хоть и не миновала, но отступила от отметки «критическая».       — Немного, Дино… Еще немного… — шепот Фенцио был тихим, еле слышным за плеском воды от сильных гребков, но таким громким, оглушающе кричащим для Дино, что юноша невольно зажмурился на мгновение, а потом широко распахнул глаза, видя в чернильном небе алые разводы краски.       Дино мутило, он чувствовал, что его вот-вот вырвет, но рвоты не было. Были только ком в горле и ощущение, словно легкие выжигал огонь костров. Сознание медленно пыталось покинуть тело, а над головой, казалось, летало бесчисленное количество мух, которых на самом деле и не было вовсе так же, как и карминовых разводов крови на небесах.       Все это было не более, чем чьей-то иллюзией, которая поглощала разум мальчишки в шахматном порядке, подчиняя себе, лишая возможности здравомыслия.       Когда нос лодки ударился о берег островка, прошла, казалось, целая вечность, хотя переправа никогда не занимала много времени, даже если суденышко было нагружено покупками до отказа. Ловко выбравшись на землю, мужчина, оглядываясь по сторонам, подал знак сыну и помог ему выбраться следом. Да, немного неуклюже из-за выпитого, но все равно плавно. В конце концов, как бы Дино не рос на отшибе, но владеть своим телом он умел. Уж Фенцио постарался.       Сняв фонарь с шеста и задрав его высоко над головой, разгоняя тем самым мрак, мужчина, крепко сжимая ладонь сына, побрел по еле заметной тропинке к небольшому домику, что скрывался меж множества деревьев и кустарников.       Уже дома, заперев дверь на множество засовов и закрыв окна внутренними ставнями, Фенцио смог расслабиться и проверить Дино, все ли с ним в порядке. Юноша же, тяжело опираясь на грубо сколоченный стол, пытался поймать точку опоры. Голова нещадно гудела и кружилась, а перед глазами плясало то самое зелено-рыжее пламя и чьи-то насмешливые, чуть прищуренные глаза цвета каркаде.       — Дино, с тобой все хорошо? — обеспокоенный голос отца доходил до юноши словно из-под толщи воды, и он, по-совиному моргая, пытался сосредоточиться на отце, но что-то отвлекало, унося в царство грез и пороков.       «Не говори ему», — бархатный голос в голове и ощущение чужих рук на плечах. Все это случалось не впервой, но так явственно, при тусклом свете свечей и отце…       «Не говори, милый», — настойчиво шептал чужой бархатный голос, хрипотцой проходясь по напряженным нервам. Этот голос никогда не называл его по имени и появлялся лишь под вечер, как правило, перед самым сном. А следом…       — Дино! — голос отца взволнованный и выше на пару октав, чем обычно, ибо Фенцио видел, как юноша, болезненно морщась, тяжело клонился всем корпусом в бок, намереваясь вот-вот упасть. Рывок, и сильные руки Фенцио сжались на плечах мальчишки, а чужие пытливые глаза смотрели со смесью страха и чего-то непонятного на сына, считывая каждую эмоцию, каждый вдох и выдох.       Фенцио подхватил ослабевшего сына на руки и быстро унес в спальню. Уложив мальчишку на кровать и укутав в стеганое одеяло, мужчина устало присел на самый краешек, и, вздохнув, вгляделся в бледное, бескровное лицо сына. Дыхание Дино было неспокойным, прерывистым, частым и шумным. Зрачки под смежными веками двигались, словно мальчик видел кошмар, а руки мелко подрагивали, напряженно перебирая пальцами.       Честно сказать, Фенцио не знал, как помочь сыну, ибо, по сути, тот всего лишь уснул. Да, необычно, да, казалось, что он потерял сознание, но он просто спал.        Тяжелый вздох, и мужчина провел костяшками пальцев по высокому лбу мальчишки, убирая волнистые пряди волос с напряженного лица. Понимание, что что-то было в напитках, которые подавали на празднике, приходит почти сразу в седовласую голову, и Фенцио хмурится, анализируя то, что было на празднике и как он вообще согласился остаться там, да еще и с Дино.       Мысли пчелами роились в голове, беспрерывно жужжа и жаля безумными идеями, которые разбивались о реальность бытия. Даже если нечисть и узнала, где они жили, а, следовательно, смогла выследить и самого Фенцио, то вот Дино они увидеть не могли по одной простой причине. Имя. Они не знали истинного имени юноши. Так что оставалось только одно из двух: либо и правда Фенцио сам привел нечисть к своему жилищу, указав дорогу к их новому дому; либо кто-то из уезда сдал их, покусившись на богатство, что сулили вампиры.       Уж Фенцио знал это, не первый раз встречался с этим.       Конечно, был возможен и третий вариант, который просто-напросто не пришел ему голову, но…. Но вампиры никогда не переставали следить за ними, а амулет, что сделала тогда Ведьма из волос Асцилии, пропал, чисто случайно затерявшись в диком празднике жатвы, и защита, что прятала сына и отца от слежки, просто исчезла.       Именно на это ведьма указывала Фенцио, когда они кружились танце на поляне, но мужчина не понял, да и не проверил шею сына, на которой не болтался привычный алый шнурок с мешочком на конце, в который был спрятан белоснежный локон матери.       — Значит, это были напитки, что подавали на празднике, — пробормотал себе под нос мужчина, гладя сына по голове. Теперь все становилось на свои места, обретая четкие грани случившегося: вино и эль, которые пили на празднике, а также обычная вода — вот, что затуманило разум несчастных жителей Вишти, которые, словно бесноватые, требовали крови и плоти его сына. Да что там жители, даже сам Фенцио попался на уловку, с радостью ныряя с головой в этот чертов омут. И лишь Ведьма, которая была вдовой на празднике, понимала что-то, но, увы, глупый старик не послушал ее тогда, а сейчас…       Дино болезненно застонал во сне, морща высокий лоб, и задергался на кровати, хныкая. И Фенцио ничего не мог сделать с этим, ибо дурман, что был в вине, унес сына далеко в страну страшных яростно-пёстрых грез.       — Что же тебе снится, милый… — прохрипел Фенцио и, взяв ладонь юноши в свою, с силой сжал, с отчаянием осознавая свое бессилие. И даже молитвы, что будет шептать он в ночи, не помогут вырвать сына из забытья.       А потом Дино затих, замер мертвым изваянием и перестал дышать, пугая отца мертвецким холодом от своего тела. Всего каких-то пятнадцать минут, и на кровати словно труп лежал. И как бы Фенцио ни пытался, как бы ни молился — ничего не менялось. Дино был мертв в своем сне.       И все это время, что отец был в комнате сына, он не замечал в углу накрытого черным бархатом ростового зеркала в старинной оправе, что появилось в эту ночь в доме.

***

«Ты — потаенная дверь, Путеводная нить между тканью миров. Верь в меня или не верь, Я приду чередою запутанных снов. Крахом немыслимым, Ярким, неистовым Счастьем скачусь по щеке. Верь в меня пламенно, Верь в меня искренне, Дремлешь в моей Ты руке.» Ясвена — Я буду с тобой («Сферы» 2014)

      Когда Дино открыл глаза, осознание того, что он находился во сне, укоренилось в его разуме. Понимание этого шло не от изменившегося оттенка отсвета свечей на колдовской зеленый или же от звука флейт, которые музыкой сливались в пространстве, и даже не от самого факт того, что Дино во сне был… старше, мощнее, рослее… Просто это не первый раз, когда мальчишка был тут, когда открывал глаза и видел перед собой вроде привычный, но такой незнакомый потолок своей-чужой комнаты. И, что самое смешное и страшное, — он не первый раз становился собой-не-собой. Словно, как кривое отражение, казался неправильным самому себе: его кожа не была привычно золотистой, глаза не могли соперничать с васильками, а волосы потеряли здоровый блеск. Дино словно и был Дино, но не был собой. Он не узнавал себя, сколько бы ни смотрел в это чертово ростовое зеркало, которое каждый сон присутствовало в его комнате.       Сев в кровати и проведя пальцами по отросшим, чуть кудрявым волосам, юноша в теле мужчины встал и привычно прошелся по комнате, осматриваясь. Что-то каждый сон менялось в этом месте. Так, например, сегодня вместо привычных книжных полок появились картины, на которых были изображены библейские мотивы. Дино не видел их раньше, но знал, так как читал Библию почти каждый день. Фенцио настаивал на этом, говоря, что лишь она могла раскрыть глаза его сыну.       С интересом рассматривая полотна, Лэнэ не заметил, как поверхность зеркала, что стояло в углу, покрылась рябью и из нее, словно из-за двери, сделал шаг человек. Высокий, статный, он источал то самое, что называли «порода». Его шаг был четким и плавным, а запах — терпким с нотками чего-то тяжелого, мускусного. Дино сказал бы, что незнакомец пах кровью, но это было бы полуправдой. В свете свечей никогда не было видно лица незваного гостя снов, но всегда четко слышен голос: он словно отражался от воображаемых стен, был объёмным и многоуровневым, если гость злился. А злился он часто, почти по любому поводу. И если поначалу Дино боялся его, жалко жался в кровати, повторяя молитву, как мантру, то потом, со временем, привык. Привык, что почти каждую ночь его посещал демон, который почти каждую ночь шептал ему что-то, заставляя усомниться в мире, в отце, в самом себе. Демону нужно было его имя, и он шел на обман, принимая знакомые облики: отец, Ости и даже мама, которую Лэнэ узнавал чисто интуитивно. Демон перепробовал все — ласку, обман, угрозы, пытки и даже мольбу, которая была больше похожа на приказ, но ничего не выходило. Мальчишка упрямо молчал о своем имени, стараясь не реагировать ни на что.       — Ты опять здесь, — просто произнес Дино, даже не поворачиваясь к внезапному визитеру, все также продолжая рассматривать картины, тонкими, шрамированными пальцами проводя по нечетким нарисованным силуэтам.       — Да, здесь. — просто кивнул внезапный визитер и неопределенно повел рукой в воздухе, отчего пламя свечей заискрилось и разгорелось сильнее, взмывая вверх, к потолку. — Ты же не думал, что я отпущу тебя? Ну не думал, скажи же! — привычно смеялся демон и облокачивался о стену плечом. Чужой взгляд хоть и не был виден Дино, но ощущался всем телом, скользил по нему, изучал, воскрешая в памяти все то, что забывалось под утро.       Все началось, как только юноше стукнуло четырнадцать лет. Просто в какой-то момент в его сны проникло что-то и поселилось там, зацикливая сновидения на себе и заставляя повторяться их уже много, много дней, недель, а может и лет. Дино давно потерял счёт времени тому безумию, что творилось в его снах. Не свыкнувшись с ним, но приняв, как неотвратимое, то, что будет с ним долгое, долгое время, младший Лэнэ старался жить дальше и запоминать в первые минуты пробуждения то, что было во сне, но не выходило. Память быстро стирала события грез, оставляя лишь неясный привкус во рту и странное состояние.       С самой первой ночи и почти каждую последующую все повторялось вновь и вновь, словно это был замкнутый круг: незваный полуночный гость грубил, иронично-зло шутил и обольстительно издевался над юнцом в теле взрослого, подталкивая его к самому краю и дальше за границу в надежде, что мальчишка упадет. Демон делал все, чтобы сломить Лэнэ, подмять, сделать безвольным и покорным, только вот то ли юноша не верил в Демона по началу, то ли наоборот, его вера в Творца была сильнее веры в нечистого, но все шло как никогда правильно. И конечно же раны, оставленные длинными когтями во сне на теле Дино, пугали его по утрам, проявляясь с восходом слепящего солнца. Ну еще бы! В памяти — огромный пробел, который напрягал, а на теле — увечья, что саднили, болели и ныли, некрасиво выделяясь винным цветом запекшейся корки крови на свежих ранах. Однако Дино упрямо молчал, не говорил отцу о том, что с ним что-то происходит, и лишь становился смиреннее и тише, утром и вечером вознося Богу больше молитв и просьб о защите. Но даже соль, круг из белого мела или еловые веточки не помогали мальчишке — незваный гость приходил почти каждую ночь и каждую ночь искушал болью и лаской, обещая все блага мира лишь за имя.       И хоть Фенцио спрашивал сына о том, что с ним происходило, Дино упрямо молчал, скидывая свои внезапные отлучки и мешки под глазами на неясные отговорки, которым отец, в прочем, не верил. Он пытался узнать, пытался выведать тайны, что неожиданно завел Дино от него, но младший молчал. Стыд не позволял и рта раскрыть о том, что с ним что-то происходило. Что кто-то приходил к нему по ночам и делал такое, чего Дино не помнил, но ощущал в полной мере с пробуждением.       И это было ошибкой — не рассказывать отцу о своей неожиданной проблеме, которую Дино понял позже, когда проснулся однажды утром не с привычно окровавленными руками, а ранами, что постыдно саднили на внутренней стороне бедра. Понимания, что произошло, не было, так как, по сути, мальчишка и не помнил, что было. Просто в какой-то момент проснулся и вот: на внутренней стороне бедер какие-то синяки, неглубокие порезы и покраснения. И можно было бы подумать, что мошки покусали, только вот… была зима, и инцидент повторялся почти каждую ночь с этого момента.       И вскоре от бедер метки перешли на живот, грудь, шею и так по всему телу, цветя страшным бордово-алым, фиолетово-синим цветом на золотистом полотне кожи.       Однако даже после этого Дино было все так же стыдно подходить с этим вопросом к отцу. После таких пробуждений исподнее юноши чаще всего было перепачкано семенем и кровью, а объяснять Фенцио, что произошло… Дино не мог. Ему было страшно из-за предполагаемой реакции отца.       Стирать белье в ледяной воде в тайне от Фенцио оказалось как минимум опасным занятием — и не только из-за того, что бывший Охотник слишком бдил, куда его сын уходил даже на короткий срок, но и по причине ощущения неправильности, которое каждый раз настигало младшего Лэнэ, стоило его разуму зацепиться за пестрящие на теле отметины. Так что отлучки чаще всего были тайными, когда отец чем-то оказывался занят.       Так и шло время. Дино, вспоминающий лишь во сне, что с ним происходило, пытался бороться с собой в мире грез, не поддаваться этому странному существу. Только вот проблемка — младший Лэнэ не помнил своих снов, и даже последующие догадки о том, что кто-то посещал его в них, не помогли. То, что в итоге вырисовывалось, мальчишке ой как не нравилось.       Из обрывочных данных, которые он находил в книгах, можно было сделать вывод, что его сон посетил никто иной, как настоящий Демон, нацелившись на чистую душу и добродетель. Соблазнял, искушал, запугивал — делал все, чтобы Лэнэ назвал ему свое имя, ибо без имени демон не мог увидеть его лица и узнать, где же он.       Имя значило слишком много в их мире. Зная истинное имя можно было не только проводить обряды и ритуалы на человеке, но и подчинять его себе, делать рабом. А еще вредить. Фенцио часто говорил Дино о том, что имя, которое есть у Дино, — священно, и он никому не должен говорить его. Только отец и сам мальчишка должны знать его. А если вдруг Фенцио спросит, какое у Дино имя, тот, по заветам отца, должен был ответить «Дору Лэнэ, отец» и никак иначе.       «Ни под каким предлогом не сообщай своего имени, Дино. Никому. Даже мне.» — наставлял сына отец, взращивая и вскармливая этой идеей все сознательное детство и начавшуюся пору юношества. — «Оно важно и имеет власть. Если нечисть узнает о нем — ты и твоя душа пропадут». И было неясно, почему именно Дино не должен был говорить свое истинное имя, а к отцу, например, все обращались по-настоящему. Вразумительного ответа мальчишка тогда не получил, но уяснил одно из спутанных, быстро сказанных объяснений. Все зависело от человека и его души. Фенцио боялся, что душу Дино заберут. За свою же, как понял сын, отец не боялся. Ему было немного все равно на себя. Главное — спасти сына.       «С помощью истинного имени своего можно вытащить любого демона из мира грез в реальный», — гласила строчка в какой-то книге отца.       Вот и сейчас привычный за последнее время сон, привычный демон, что застыл за спиной, и привычное чувство страха, что тисками сжимало сердце. Дино опять помнил все, кристально-ясно осознавая, что он — лишь мошка в огромной системе паутины паука, который играл, нагуливая аппетит. И на утро эта мошка опять ничего не вспомнит.       Дино уже и не первый год видел эти сновидения, участвовал в них, а по-первости и вообще пытался сбежать, надеясь пробудить себя в реальности, но бессознательное тело все также не могло никак привыкнуть к тому, что происходило почти каждый день. Все, как в первый раз: страх, ломота и желание бежать, предварительно что-то опрокинув на демона. Дино не был наивным и прекрасно знал, что победить это существо в битве он не смог бы. Пытался как-то раз, напав на него, но, как итог, оказался прижатым к постели, и серия болезненных ударов осыпалась на его спину, раздирая ее в мясо. Так что теперь, стоило незваному гостю оказаться рядом, как способность двигаться напрочь покидала юношу. Тот застывал изваянием и с замиранием сердца ждал, напрягшись всем телом, когда же это существо подойдет к нему, коснется. И чаще всего, да почти всегда, ожидания были оправданы.       Боль, томление и неизвестность всегда затапливали лавиной младшего Лэнэ, стоило ему лишь услышать шаги позади себя, почувствовать руки, что так по-хозяйски ложились на сильные плечи. И ощутить всем телом мужчину, что замер за спиной, склонившись над сидевшим на полу повзрослевшим Дино.       — Мы вновь будем играть в эту игру? — интересовался ночной визитер и усмехался, судя по голосу. Дино не знал точно, он никогда не видел лица незваного гостя, но почему-то был уверен в том, что его черты исказила злая, циничная усмешка. — О-о-о, мальчик мой, — Чужие пальцы скользнули по плечам, и мальчишка в теле взрослого в который раз обратил внимание на перстень-печатку с выграненным черепом внутри. Массивное, оно чернело драгоценным металлом на тонких пальцах с острыми землисто-серыми когтями, что впивались сквозь ткань рубахи в кожу. — Можем и поиграть. Ночь-то долгая, а рассвет еще не скоро. Как тебе картины? Не правда ли, они прекрасны?       Дино упрямо молчал, так как знал, что если открыть рот и произнести хоть слово, то чары, которые так и сквозили в голосе незнакомца, опутают его, подчинят и лишат воли, а снять их будет почти невозможно. Такое уже было несколько раз, и лишь каким-то чудом что-то затыкало рот юноше, когда тот уже вот-вот был готов сказать свое имя нечисти.       — О, играем в молчанку, милый?! — притворно-обиженно восклицал демон. В его низком голосе слышались наигранность и злоба, что была обильно прикрыта иронией. Но Дино давно научился различать все оттенки эмоций, скользивших во фразах демона, и понимать, что тот злился на него было проще, чем выбраться из сна.       Все то же молчание в ответ и напряженное тело, застывшее каменным изваянием, — вот, что видел демон, слыша лишь чужое спертое дыхание. Будь его жертва в силах, давно сбросила бы ледяные руки с себя, встала и сбежала, разрушая иллюзию сна. Но, увы, не могла, и из-за этого сидела и смотрела вперед, «смиренно» ожидая своей участи быть «съеденной».       — Ну, что же, давай поиграем. Рот-то твой может шевелиться, да? И голос не пропадал. Всего одно слово, милый, и я прекращу… — злой змеиный шепот, и Дино, захлебываясь немым криком, падает спиной назад, хватая ртом воздух, который выбили из легких одним точным ударом кулака в живот.       Дино бы заскулил от боли, что прошила каждую клеточку тела, но не мог, не хотел. Если он откроет рот, то пропадет. С каждым сном все труднее и труднее сдерживаться, сдерживать желание назвать себя и тем самым пригласить демона в реальный мир, дать ему выйти и найти Дино. Гость не в первый раз затевал эту «игру», не в первый раз выведывал у юноши, запертом сейчас во взрослом теле, сокровенное.       И вновь удар, но, кажется, уже железным мыском высоких сапог для верховой езды. Дино не разглядел, задыхаясь от боли и металлического привкуса во рту. Кажется, он прокусил язык.       — Так что даст тебе твое упрямство, милый? — Сладкий шепот — словно гниль в уши: такой же зловонный и противный. От него дрожало все тело, содрогаясь в страхе и невыносимой муке. — Лишь одно слово, одно имя, и ты свободен. Навеки и навсегда.       Однако Дино молчал. Молчал даже тогда, когда чужие когтистые пальцы сжимались с силой на его шее, раня, перекрывая путь кислороду, приподнимая тело Лэнэ над полом, словно он не восьмидесятикилограммовый мужчина, а пушинка, которая ничего не весила. Дино молчал и задыхался, когда его трясли, как тряпичную куклу, над полом, с силой сжимая шею. Какая же сила была у этого демона, какая же власть в этом царстве сонного морока.       — Ну, не упрямься, милый, — И вновь шепот, и вновь страх колючими иглами пронзал сердце, невидимыми шипами прорастая на коже. Ноги юноши в теле взрослого дергались в воздухе, руки рефлекторно хватались за чужие запястья, царапая их, переходя на крепко сжатые пальцы, пытаясь разжать, ослабить, но не выходило. Незваный ночной гость лишь бархатисто смеялся и змеей шептал в уши, — Мы с тобой это не раз проходили. Правила просты. Ты мне — имя, я тебе — свободу. Или же тебя возбуждает, когда делают больно? Ну так что же ты молчал! — безумные нотки в глубоком голосе пугали, а то, что обвилось вокруг ноги и поползло выше, — вгоняло в ужас.       Дино затрепыхался бабочкой в чужих руках, пытаясь лягаться ногами, но для нечисти это было не больше комариного укуса, о чем он и поспешил напомнить. Удар по лицу вышел сильным, с оттяжкой, от чего голова юноши дернулась в сторону, а на щеке остались царапины от острых колец. Ясные, цвета неба глаза закатились от боли и наполнились слезами, а шипящий стон вырвался из плотно сомкнутых губ, музыкой звуча для чужих ушей.       Упругий черный хвост гибкой змеей скользил по чужой ноге, с силой стискивая ее, причиняя дополнительную боль несчастному Дино, который из последних сил и чистого упорства еще пребывал в сознании. Перед глазами все плыло из-за асфиксии, и звуки доносились как из-под толщи воды. Тело стало неуправляемым, каменным, и кончики пальцев онемели от холода. Казалось, что еще чуть-чуть — и все, Дино провалился бы в спасательную темноту, в которой не будет ничего и никого, но, словно зная это, зная, как юноша в теле взрослого хотел сбежать от него, нечисть ослабила хват руки, растопырив когтистые пальцы, более не удерживая тело на весу, давая ему тяжелым грузом упасть на пол.       Демон обошел хрипящего человека и присел перед ним на колени, хвостом водя по полу. Дино тошнило слюной, и он кашлял, захлебываясь. Слезы катились по его лицу и, сказать честно, это безумно нравилось полуночному гостю. Нравилось видеть этого человека сломленным, подавленным и лишенным надежды. Неважно, в каком теле: юном, взрослом — он был прекрасен в том, как отчаянно цеплялся за последние крохи своей веры, убежденный в том, что сможет выстоять, сможет продержаться.       И неважно, что пока мальчишка не был сломлен, неважно, что в чистых глазах цвета васильков и полуденного ясного неба до сих пор горел пресловутый огонь ненависти, что буквально сжигал нечистого, заставляя плавиться в желании искалечить эту чертову чистую душу.       Полуночный гость знал, что до конца октября оставалось всего два месяца, и что этот мальчишка все равно будет его. Как бы ни сопротивлялся, как бы ни молчал, упрямо смотря на него.       — Бедный птенчик, больно, да? — обманчиво-заботливые слова таким сострадательным тоном, что Дино невольно вздрогнул и отполз назад, наконец-то открывая сомкнутый рот и шепча молитву, которой научил его отец, как только мальчик научился говорить.       Когтистые пальцы лживо-нежно скользнули по шее, где ошейником проявлялись синяки, и погладили их, когтями задевая чувствительную кожу.       — Ну-ну, милый, мы же поняли еще раньше, что на меня это не действует. Все эти молитвы, произнесенные твоим пошлым ртом… — мягкий шепот в ухо, и кончик хвоста змеей скользнул в чужой молящийся рот, размыкая опухшие влажные губы, проходясь по языку и дальше, в горло, вновь лишая воздуха, вновь переходя грань дозволенного.       И вновь Дино затрепыхался на твердом полу, вновь попытался вскинуть руки, но не смог, ибо они словно тонули в чем-то, и окружающая реальность будто менялась. Свечи потухли, погружая комнату в первородный мрак, а следом как вспышки зажигались зеленовато-желтые огоньки.       Быстрый взгляд вокруг, и паника затопила сознание Дино. Множество змей в изголовье чужой огромной кровати с высокими резными столбцами, тяжелым бархатным балдахином и мягким, цвета индиго покрывалом. Змеи извивались черными блестящими телами, клубились и шипели, обвивая чужие руки веревками, связывая их. Зеленоватый свет отражался металлическими отливом на чешуе, словно что-то потустороннее, нечистое.       Очередная попытка Дино закричать окончилась ничем: языком вытолкнуть хвост не выходило, не получалось — черное упругое инородное тело, извиваясь, проникало все глубже и глубже в горло, царапая, раня его, а потом резко, с болью выскользнуло назад, словно кто-то с силой дернул его вон.       Как только рот перестал быть наполненным, Дино скрутило в приступе рвоты. Желчь и слюна выходили из него, но он не мог пошевелиться, лишь отвернутая в сторону голова не дала захлебнуться. Непослушные губы пытались шептать молитву, когда тошнота прошла, но осталось чувство внутренней дрожи. Однако это вызвало лишь смех нечисти и шипение змей, что вторили своему хозяину, насмехаясь над пленником.       — Твой Бог тебя не слышит, птенчик. Он мертв. Тут есть лишь я. — смеялся демон, нависая над Дино, черной поволокой тумана скрывая свое лицо. — Но ты можешь молиться мне, милый. Лишь одно слово, и все твои желания исполнятся.       Демон стоял около кровати, облокачиваясь бедром о резной столбик, и смотрел-смотрел-смотрел. Хоть Лэнэ и не видел этого, но чувствовал, как чужой взгляд, словно горячий уголек, скользил по коже, оставляя неприятный след за собой. И даже темный туман, за которым было скрыто чужое лицо, не спасал. Фантазия сама «дорисовывала» все: и алые, горящие в полумраке потусторонним светом глаза, и от чего-то пухлый, изогнутый рот, массивные клыки, тонкий нос и скулы, о которые можно было порезаться. И от того, каким был Демон в этой «фантазии», Дино становилось дурно. Тошнота вновь волнами подкатывала к горлу, а копошение змей в изголовье доводило до паники и вселяло чувство неправильного, первобытного ужаса и страха.       Юноша, содрогаясь всем телом, в котором оказался заперт на момент сна, заелозил ногами по бархату покрывала, пытаясь если не отползти, то хотя бы как-то ударить, задеть нечестивого гостя, что склонился над ним. Но ничего не выходило, не получалось. Казалось, змеи, что копошились у рук Дино, расползлись по всему телу, веревками опутывая его, связывая чернильно-угольными гибкими телами, превращаясь в жгуты и перетягивая обнаженную кожу. Одежда на Дино в какой-то момент пропала, как пропало и убранство его комнаты, заменяясь незнакомой обстановкой в приглушенных тонах.       «Твой сон — мой мир», — как-то раз сказал Лэнэ ночной гость, когда мальчишка пытался изменить ткань полотна сновидений, тем самым пробуя впервые изгнать нечисть. Но ничего не вышло. Нечисть все так же была там, во сне. И приходила в последующих почти каждую ночь, придумывая все новые и новые примеры пыток.       «И ты тут не властен ни над чем. Даже над собой.»       И вот сейчас, опоясанный веревками, возлежащий на высоком, богато устеленном ложе, Дино терял контроль, ощущая, как мужчина когтистыми пальцами скользил по развитой широкой груди, обводя туго натянутые конопляные вервия из змей, что шипели, как от ласки. Дино вновь дернулся и попытался отползти, но не смог — тело словно парализовало, а вырваться из кошмара, пока существо этого не захочет или же не затеплится в реальном мире рассвет, не получилось бы.       — Давай поиграем? — Демон склонил голову в бок, и по голосу Лэнэ понял, что тот усмехнулся, стягивая свой богато украшенный сюртук и перебрасывая его через спинку кровати. — Ведь мы всегда играли. Ты кричишь, захлебываясь криком, а я мучаю тебя, этими самыми руками доводя до безумия? — И Дино казалось, что темная пелена тумана чуть рассеивается, и за ней сверкают алым маревом животные глаза.       Словно в подтверждение своих слов, нечистый по-звериному легко взобрался на кровать и навис над юношей, устроив руки по обе стороны от его головы. Железный запах крови и чего-то еще ударил в ноздри Лэнэ резкой какофонией ароматов, и это пугало, ведь во сне не должно было быть ни запахов, ни ощущений — лишь поток сознания и неясные образы, что на утро смывались с первыми лучами солнца.       Но сегодня все было по-другому. Дино чувствовал, ощущал ночного визитера так, словно тот был реален. Да, демон и раньше касался его, бил, причинял вред, но ощущения никогда не были такими яркими, сочными, такими неправильными. От них хотелось спрятаться, спрятать свою наготу, прижав колени к груди, но змеи, что по желанию хозяина становились веревками, не позволяли, плотно охватывая плющом лодыжки, скользя вверх хитросплетением черных блестящих тел, и разводя чужие ноги сильно в стороны, бесстыдно раскрывая юношу во взрослом теле.       Дино не мог пошевелиться, как бы ни пытался — страх и иная реальность сна не давали ему и шанса на то, чтобы вновь возыметь над собой контроль. Он так и замер, прижавшись щекой к мягкой ткани. Рвота волшебным образом исчезла, и лишь поганый привкус во рту напоминал о ней. Оставалось лишь дышать, хлопать глазами и молчать, даже когда чужие когтистые пальцы заскользили по груди, и лозы веревок расступились перед ними, давая доступ к коже, на которой почти сразу расцвели раны от бритвенно острых когтей, выделяясь гранатовыми каплями парной крови.       Шумный вдох над юнцом, и демон, склонившись близко-близко, провел кончиком языка по ранам, собирая драгоценную жидкость, вымазывая свои губы, которых не было видно, в алый, сладко причмокивая. Ему безумно нравился вкус, который пьянящей сластью распространялся во рту, оседая на рецепторах ощущением голода и неясной зарождающейся похоти.       Местечко над ключицей пронзило резкой болью, и чужие острые клыки погрузились в плоть, разрывая кожу и мышцы под ними. Дино вскрикнул, широко распахивая глаза, и забился всем телом в какой-то внутренней агонии, пытаясь скинуть тяжелый вес чужого тела. Демон над ним замер и удивленно выдохнул, языком проходясь по ранкам, собирая драгоценные рубиновые капли.       — Как ты… — незваный гость тряхнул головой и буквально зашипел в тот же миг, вторя ожившим змеям — Дино как-то сумел вырваться из чарующих пут и чудом оттолкнул демона от себя, но не на долгое время. Паралич, испытанный ранее, возвращался, и мальчишка в теле взрослого мужчины навзничь упал на каменный пол, когда предпринял попытку сбежать. Змеи устремились к нему, шипя, скалясь неожиданно огромными клыками, и опутали тело верёвками, стискивая сильнее, больнее, так, что кости затрещали от напряжения и давления.       Рывок, и Дино вновь на кровати, перевернутый на живот, и его бедра вновь стягивали верёвки, впиваясь в кожу, раня ее, оставляя кровавые борозды на теле. Юноше хотелось кричать, биться всем телом и наконец освободиться от удушающего чужого присутствия, но Дино лишь замер на кровати, широко раскрыв сапфировые глаза, и закричал, когда на кожу осыпался град ударов. Хлесткие, они больно жалили нежную кожу, раздирая ее хвостами плетки в мясо так, что спине стало влажно от крови.       Железный запах наполнил комнату, и существо над Дино на миг замерло, с жадностью вдыхая пряный аромат, упиваясь им, наслаждаясь. Шумные вдохи и грудной довольный рык служили ориентиром наслаждения этого ублюдка. Потому крик Дино вновь и вновь пронзал высокие своды спальни, оседая звоном зеркал на полу.       Удары становились сильнее, больнее и жёстче. Жалили спину, плечи поясницу и ноги, оставляя борозды, открытые раны и синяки. Было ясно, что демон зол, даже, кажется, пребывал в восхищенной ярости. Он не рассчитывал силы, когда бил, позволяя своей несдержанности расцвести на чужой коже багровым месивом. Но вскоре это прошло, сменившись ласкающими руками, что заскользили по ранам и ушибам, пальцами обрисовывая рваные края безобразных увечий, раскрывая их еще больше, больнее. Так, что разноцветные искры перед глазами плясали.       — Я бы тебя сожрал… — шептал незваный гость в ухо Дино, кончиком острого носа проводя по мокрому виску. — Целиком, лишь белоснежные косточки оставил бы. Мясо бы с них обглодал, а потом, когда ничего не осталось, я вернул бы тебя к жизни, на скелет наращивая лесную зелень и мох, из тонких веточек рябины сделал бы суставы, а из гибких стеблей вены и артерии, да древесный сок пустил бы вместо крови. Представляешь, как бы ты цвел в час весны и лета пышными цветами. О… — демон усмехнулся, пальцами обманчиво-ласково светлые волосы перебирая. — Да, определенно. Они пробивались бы через твою кожу и древесный сок, что шумел в венах вместо крови, стекал из ран, заливая кожу липкостью.       И, казалось бы, такое просто невозможно было устроить, но Дино знал, что это чудовище могло воплотить в жизнь свои идеи, создавая что-то химерное, нечеловечески-ужасное из него. И от этого мурашки бежали табуном по коже юноши, и страх в груди сдавливал легкие. Дышать от подступающей паники было все труднее и труднее, а острая, дикая боль окрашивала все в алое перед глазами.       «Моли о пощаде, и он прекратит», — настойчиво шептал внутренний голос, но Лэнэ-младший лишь упрямо качал головой и кусал бархат покрывала, когда чужие настойчивые пальцы длинными когтями вырисовывали на его коже узоры, не оставляя ни одного нетронутого места, раскрашивая бледную спину, словно полотно — художник.       Сознания нельзя было терять ни в коем случае, да и кто позволил бы? Это означало бы, что юнец ускользнул из лап демона, освобождаясь от пут страха и чужого порочного желания. Хоть это существо и знало, что на утро мальчишка ничего не вспомнит, оно все равно не оставляло попыток выбить истинное имя, и когда терпение кончалось, переходило к тому, что умело лучше всего.       К пыткам.       Люди почему-то считали и искренне верили, что пытки — это лишь физическое воздействие на пленника. Сломать, унизить, добить и выкинуть — но на деле демон мог доказать обратное. Да, он и сам срывался, действовал грязно, грубо, а подчас и ужасно, но это его природа, его садистическое желание, которое он сам в себе взрастил. Но нежность…       О-о-о… нежность была ужасающим преступлением. То, что ломало все заслоны, открывая все двери, даже если они были заперты. Просто надо было знать, как смешать весь этот коктейль и когда подать его так, чтобы человек уже почти отчаялся от боли и страданий.       «Лишь пара слов, и он мой.»       — Милый… — шептал на ухо все так же гость, неожиданно ласково скользя кончиками окровавленных пальцев по бокам. — Больно, да? — большим скользнул по особо глубокой ране, вызывая в своей жертве очередной болезненный стон и судорогу всем телом. — Мы знаем правила, мальчик… просто скажи имя, скажи мне, как зовут птичку, у которой переломаны крылья. И я отпущу тебя, дам свободу, дам улететь далеко-далеко…       «Какая откровенная ложь», — думал Дино, кривясь и кусая губы. Стоны боли сами вырывались изо рта, он не мог с этим ничего поделать, и даже молитвы не помогали. Оставалось лишь терпеть и ждать рассвета, переживая ужас боли раз за разом, но что-то изменилось, неуловимо скользя в воздухе. Змеи закопошились, ослабляя хватку, и нежно заскользили по израненному телу. А потом и влажный шершавый язык присоединился к ним, широкими мазками скользя по ранам. И Дино стало по-настоящему страшно.       — Что… что ты…?! — воскликнул юноша, запертый в теле мужчины, и изо всех сил попытался пошевелиться, но не вышло. Тело, скованное змеящимися вервиями, не слушалось, все так же безучастно возлежало на широкой кровати.       Демон не ответил, все также языком проходясь по ранам, которые сам и нанес, обводя самым кончиком рваные края, упиваясь пряностью вкуса и тихонько мурча от удовольствия. Его холодные руки скользили по обнаженным бокам, вызывая неясную дрожь и трепет во всем теле. Дино хотелось сжаться, хотелось спрятаться, но не выходило.       — Сш-ш-шка-зсал… — шипели змеи на всех языках мира, приходя в движение под чужими когтистыми руками. — Сш-ш-шка-зсал! — они восторгались, поднимая приплюснутые морды и высовывали языки в восторге и скользя ими по коже.       А демон молчал, и Дино не знал, усмехался тот или нет. Но то, как он мял, трогал, ласкал нетронутую кожу, как проводил по ранам, бередя их, выбивало Лэнэ из колеи. Дыхание сперло, а внутри словно пожар разгорался, да и в голове словно туман клубился, путая мысли. Ну еще бы… Главное правило-то нарушено, Дино заговорил, воскликнув от недоумения. И это стало причиной конца. Морок, с которым юноша боролся изо всех сил, стал проникать в него, словно услышав, увидев наконец в этом сне. Голос пленника стал ориентиром, а его кровь — драгоценной наградой.       Зелено-рыжие огоньки замигали, разгораясь сильнее, и закружили под балдахином кровати в каком-то неясном танце, сплетаясь меж собой, отражаясь от потухшей синевы глаз взрослого тела, в котором был заперт юноша. Это завораживало, притягивало взор и словно молило коснуться, молило сдаться и наконец-то откинуть свою человечность, отдаваясь в волю нечисти, чьи руки так неправильно, холодно ощущались на живом теле.       — Какой же ты сладкий… — шептал демон в районе поясницы, подушечками больших пальцев проводя по ямочкам, обводя их, надавливая чуть. Дино почувствовал чужой вес на ногах, то, как чужое дыхание щекотало кожу, посылая табун мурашек, а еще то, что сон и явь начали смешиваться в нем в какое-то абсурдное единое целое. Словно опоенный опиумом, Дино пребывал не здесь и не там, балансируя на границе чего-то непонятного, неизведанного. И даже раны, что ранее приносили жгучую боль и слезы, сейчас словно были отдельно от него, словно не он захлебывался своим отчаянием, моля Бога помочь ему.       — Ну же, милый, поговори со мной. Ты же умеешь… — бархатистый, низкий шепот раскатом тока проходился по телу Дино. Еще бы, зверь, что склонился над ним, шептал, прижавшись к крестцу влажными губами, целовал его, соскальзывая пальцами вниз на поджарые ягодицы. Но Дино молчал: не из-за упрямства или страха, как было раньше, а просто потому, что перед глазами — пляшущие огоньки, в груди — пожар, который нельзя потушить, на коже — ощущение поцелуев и рук.       Боль и что-то запретное смешались в единое целое, толкая за грань, толкая в чужие холодные руки, что скользили по ягодицам, сжимая их, чуть раздвигая в стороны и позволяя хвосту скользнуть меж разведенных половинок, притираясь упругим боком, вызывая какой-то неясный вздох со стороны Дино.       — Вот так, милый, ну же, я знаю, ты охоч до ласк, охоч до боли… покажи мне, как ты умеешь… покажи, как ты хочешь его… скажи мне это, — словно искушая, голос лился в уши, отдаваясь приятным томлением во всем теле. И даже боль, что до этого сжигала дотла, переполняла Дино до краев, неожиданно стала… приятной. Словно кто-то мягко гладил по спине, целуя, оставляя следы своей жадной несдержанности. И Дино бы ответил этому незнакомцу, но вместо слов — стон, когда кончик хвоста надавил на сморщенную дырку входа, а по ложбинке текло что-то тягуче холодное.       Протяжный стон и следом бархатистый смех смешались с легким ароматом эфирного масла, что флером разнесся по комнате. Чужой хвост давил, притирался, ввинчивался в туго сжатый вход, но не проникал, лишь дразнился, вырывая из груди юноши прерывистые вздохи и непонятные удивленные стоны.       Кажется, мальчишка потерялся сам в себе и никак не мог найти выхода. Он извивался на кровати, мотал головой из стороны в сторону, тщетно пытаясь прийти в себя, пальцами стискивал мягкое покрывало и кусал-кусал-кусал его, впиваясь до боли в челюсти зубами. А демон видел это все, смотрел провалами глаз, которых Дино не мог видеть, и усмехался, когтистыми пальцами размазывая масло по промежности, острыми ногтями проводя по шву мошонки, чуть щекоча его и холодными подушечками указательного и среднего пальца потирая местечко под яичками. И стоны были ему наградой, но не их от него он хотел услышать. Да, было приятно видеть, как его пленник отдавался мороку полностью, как прекращал бороться с самим собой, но…       — Имя… Скажи мне имя, и я продолжу… — шептало существо, длинным языком проводя по молочно-белой ягодице и оставляя влажный след. Нечисть все также терся меж ягодиц хвостом, а острыми когтями оставлял алеющие следы под ягодицами, обводя их контур, ведя по ногам ниже, вырисовывая что-то и слизывая выступающую кровь.       — Нет… не могу… — глухой всхлип, и сильное тело под нечистью напряглось, а следом болезненно выгнулось, шипя и хрипя. — Не могу… — Дино чуть ли не плакал от бессилия, совсем потеряв себя в этих ощущениях. И даже голос разума не мог до него достучаться. Он хотел, мечтал, чтобы эта пытка прекратилась, чтобы он наконец… что? Что он должен был сделать?       — Проснись… — тихий голос сквозь пелену казался знакомым, но слишком не слышным, больше похожим на шелест ветра. И потому Дино не отреагировал на него, облизывая сухие губы и пытаясь понять, где он, почему он тут и почему его тело такое… Такое. — Прошу тебя, проснись…       Но чужой бархатисто-низкий голос не давал услышать Дино ничего, лишь топя в удовольствии его тело, разум, мнение. Ломая, демон лаской заставлял сдаваться, нанося новые увечья, сменяя кончик хвоста на длинные пальцы и костяшками упираясь во вход, с силой надавливая, болезненно раскрывая.       — Имя, птенчик… Скажи мне имя, и мы продолжим… Я сделаю все, что ты захочешь… Все, о чем ты будешь молить… — демон отодвинулся от него. Предчувствие скорой победы клубилось в нем нетерпением и восторгом. Неужели уже?!       — Я… меня зо… зовут… Ди… — юноша в теле взрослого выгнулся, стоило чужим пальцам пробежать по его сфинктеру, вновь надавить на сморщенное кольцо мышц, проникая неаккуратно внутрь когтистыми перстами, и ножницами раздвинуть мягкие, влажные стеночки кишки, вырывая из чужой груди болезненный стон вперемешку со всхлипами и слезами.       — Дино… Дино… ДИНО! — чей-то отчаянный, полный боли крик с силой пробивался сквозь морок до сознания Лэнэ, пытаясь достучаться до него, пытаясь пробудить, не дать упасть дальше, не дать сказать завистно имя свое. И это помогло. В голубых глазах зажглось понимание и отчаяние, которое вытеснило туман навязанного желания и похоти.       Юноша забился, захныкал, ибо все чувства нахлынули разом. Раздирающая боль пронзила тело и внизу все горело огнем. Такое ощущение, что его живьем надели на кол и распяли в жаркий летний день. Но вскоре все стало исчезать, и ощущения притуплялись, исчезая в мареве рассвета. Дино не знал, кто его вырвал из морока, но чувствовал, что он благодарен этому человеку за то, что тот разбудил его внутри сна, не дал совершить ошибки.       Последний взгляд на чудовище, которое застыло над ним, и Дино исчез из клетки, молясь Богу, чтобы это больше не повторилось никогда. Хотя… кого он обманывал? Наступит следующая ночь, и Демон вновь придет в его грезы.       Самым ужасным в этих снах, наполненных болью и кровью, был даже не сам Демон и его умение воздействовать на Дино, а то, что сам Дино помнил о событиях, происходящих внутри клетки лишь тогда, когда проваливался в царство грез. То есть на утро, как только первые лучи коснулись земли, а петухи прокричали приветствие новому дню, воспоминания начали тускнеть, покрываясь коркой и трескаясь, замерзая в вечных льдах памяти.       И лишь для того, чтобы в следующую ночь вновь вспыхнуть зеленым колдовским огнем.

***

      Рассвет затеплился в реальном мире, и сон, осыпаясь тысячами осколков, наконец разрушился, оставляя Дино с очередными душевными и физическими ранами. Юноша приходил в себя долго, словно путы сновидений не хотели отпускать его, все теми же змеями опутывая, убаюкивая, пленяя. Голубые глаза Лэнэ не распахнулись, а медленно открылись, и юноша по-совиному проморгался, щурясь от тусклого света свечей. Оглядевшись, Дино заметил спящего отца, что сидел на табурете около его кровати. Впервые, кажется, мальчишка увидел, как Фенцио постарел: глубокая паутина морщин разгладилась во сне, оставляя неровные следы на коже; рот был непривычно пухлым, не как обычно поджатым; хоть волосы отца и были всегда цвета лунного серебра, но Дино мог заметить в них проседь — она отличалась от привычного цвета на пару тонов.       — Отец… — хрипло позвал мужчину Дино, сглатывая. Горло болело так же, как и все тело. Глотать было больно, а еще сидеть, лежать. — Отец…       Фенцио вздрогнул и резко поднял голову, впиваясь васильковым взглядом в сына. Миг, и Дино был стиснут в крепких объятиях отца, прижат к широкой груди, и запах скошенной травы и старых книг уютно окутывал мальчишку. Так пах дом. Так пах его отец.       — Жив… Жив… — только и хрипел старший Лэне, губами утыкаясь в чистый лоб сына, целуя и гладя по светлым волосам. — Господи, спасибо… Спасибо… Я думал, думал, что ты не проснешься, Дино, не откроешь свои глаза. Господи, — мужчина впервые всхлипнул и сильнее стиснул сына в объятиях, и юноша вначале потерялся. Он не привык к такому проявлению чувств со стороны своего отца, но… он соврет, если скажет, что это было неприятно. Особенно сейчас, после этого сна.       — Что… — прохрипел Дино и прокашлялся, следом ощущая, как Фенцио прижал чарку с ледяной колодезной водой к его пересохшим, потрескавшимся губам и наклонил ее, поя ослабшего мальчишку.       — Ты потерял сознание почти сразу, как мы оказались дома. — пояснял Фенцио, откладывая чашу в сторону. — Я не мог разбудить тебя, словно ты… словно ты умер. А потом и вовсе перестал дышать…       «Как в детстве», — думал Фенцио и продолжал:       — Я… Я не знал, что с тобой. Ты… ты был здоров. Я это знаю, я слежу за твоим самочувствием с детства. Но в эту ночь ты словно…       — Был не здесь? Да, отец? — Юноша нашел чужую теплую ладонь и сжал ее с силой, сглатывая. Глаза Фенцио больные, потускневшие от времени и боли, которую он перенес, а еще со стальным блеском, который Дино видел с первого осмысленного дня жизни. Но сейчас было важно не это, а то, что плескалось на дне. Страх. Дикий животный страх потери и затапливающая радость от осознания, что сын жив, лежал перед ним болезненный и какой-то тихий.       — Да. Словно тебя забрали, оставив лишь плоть без души.       — Там, на празднике, это была нечисть? — неожиданно перевел тему разговора Дино и нахмурился, вспоминая алые, словно кровь, глаза. Он не помнил лица, но помнил это презрение и насмешку. Этот человек словно был соткан из них. И он увел Ости за собой…       Фенцио кивнул и встал с кровати, неловко шевеля пальцами. Видно, что мужчине не по себе и что он, словно чувствуя себя в чем-то виноватым, искал подходящие слова для какого-то объяснения. Только вот что он хотел сказать, Дино так и не было суждено узнать. Громкие удары в дверь прервал их с отцом разговор.       Кто-то приплыл на их остров, а значит, что-то случилось в коммуне, ведь просто так никто не ступал на эту землю.       Фенцио вмиг стал серьезным, цепляя на лицо привычную маску строгости и равнодушия. Словно не он сейчас чуть ли не плача целовал лоб своего сына, благодаря Бога за то, что его мальчик жив, цел и здоров. Васильковые глаза похолодели и покрылись привычной коркой льда, а собранность убрала из облика отца всю ту нежность, невольным свидетелем которой стал Дино. Фенцио вышел из комнаты, оставляя Дино одного.       — Черт… — зашипел мальчишка и откинул одеяло в сторону, вставая с кровати и охая, чуть ли не падая от дикой боли. Словно каждая косточка в теле была сломана. И почему это так ощущалось — Дино не знал. В голове туман, словно он что-то забыл очень важное, то, что помогло бы ему в будущем.       Дино вышел следом за отцом из комнаты и замер. В комнате стоял староста коммуны, отец Ости, и буквально бился в истерике, заламывая себе руки.       — Пропала, пропала! — кричал он, причитая. Еще немного — и начал бы рвать на себе седые от времени и возраста волосы. — Ости пропала! Украли, они украли мою девочку! Эти твари… — слезы некрасивым потоком лились из чернильных глаз мужчины, оставляя дорожки на лице.       Фенцио не пытался его утешить или успокоить и жестом приказал сыну не подходить к нему близко, стоять там, где он был.       — Прошу, спаси ее, спаси мою девочку… — истошный крик, полный боли и агонии, разнесся под потолком, и Дино поморщился от головной боли. Что-то случилось — и это факт.       Только это было ясно, видно невооружённым глазом, а вот то, что алый шнурок привычно не натирал нежную кожу шеи, обнаружится позже, когда отец уедет.