Шепот в темноте

Глава 3

Трансильвания, замок Бран, 1798, конец октября

      Лошади, из-под копыт которых выбивались искры древней, как мир, магии, держали путь к югу, увозя путников все дальше и дальше от проклятой коммуны, чьи дома были объяты огнем. Смерть торжествовала там, плясала на руинах костей нерадивых крестьян, что отвернулись от Бога, вкушая запретные плоды, которые им даровал сам Дьявол.       Люди кричали, молили о пощаде, когда Охота вошла в деревню, поражая жителей огнем и мечем. Реки крови лились в ту ночь, а смех нечисти разносился по всей Трансильвании, вселяя леденящий ужас в души верующих людей. Мамочки, пряча детей в погреба, шептали молитвы, а отцы, вооружаясь вилами, готовы были защищать свои семьи до конца, а когда пришел бы конец, то молили бы о спасении хотя бы детей. Однако дальше Вишти призраки Дикой Охоты не пошли, пируя костями и мясом предавших Бога крестьян.       Кровь, подобно вину, лилась, буйными красками цветя на стали смертоносных мечей. Никто не выжил в ту ночь. Даже дети, которых родители пытались спасти, стали лишь очередным блюдом на этом кровавом пире нечисти, среди которой выделялась одна неприкаянная душа. В белоснежной сорочке с крупными маками по подолу, она брела средь криков и брани, улыбаясь пухлым ртом так соблазнительно-чарующе, словно суккуб ступил на землю, чтобы отведать подношений. Бледная, почти что серая кожа словно отражала лунный свет, сияя в этом царстве алого и черного. Неспешная походка, мотив какой-то песни, что гортанно мурлыкала нечестивая девица, — все слилось в порочном танце, который она исполняла босыми ступнями на трупах бывших соседей, что предали ее ради мимолетной силы, власти.       — Красные реки крови лились по рукам, — напевала девушка своим глубоким грудным голосом, за волосы поднимая чью-то отделенную от туловища голову с земли, — красные реки лились по рукам… — ее голос патокой по коммуне разносился, теряясь в криках крестьян и плаче женщин, детей.       Тонкие пальцы дьяволицы по бледной коже мертвеца скользили, лаской одаривая небритые щеки и широко распахнутые глаза, которыми голова смотрела на нее словно в немой мольбе о помощи. Но кому надо было помогать? Гнили, чьи кости хрустели под ногами? Насильнику, который не чурался обесчестить чужую дочь? Или преступнику, чьи грехи были страшнее всех убийц вместе взятых?       О-о-о-о… Она, девица, не хотела щадить его, не хотела, чтобы эти глаза еще хоть что-то видели, и потому когтистыми пальцами надавила на глазные яблоки, с каким-то темным удовольствием отмечая, как лопались они под ее силой, как острые, словно стилеты, ногти вонзались в зрачки и…       — Ости, — чужой голос вырвал ее тогда из задумчивости и заставил отбросить голову покойного батюшки вон, словно это было что-то прокаженное, что-то чужеродное ей.       — Да, Мастер?       — Нам пора. Господин зовет.       И дева, Ости, выпустила из рук голову своего убиенного отца, напоследок алыми от крови губами след на лбу старика оставляя как метку прокаженного, а потом, смеясь, пошла следом за Винчесто, напевая все тот же мотив той самой песенки. О деве юной, которая парной кровью вернула к жизни старого воина, что уснул во мхе лесном.       Так что… лошади, чья масть была черна, как ночь, ржали, а из их пастей валил дым и вырывались языки зеленого колдовского пламени. В гривах извивались змеи, лентами на ветру колышась и шипя о том, что скоро, очень скоро они будут свободны. Копыта коней били по стылой земле, выбивая горячие искры, из-за которых, как факелы, вспыхивали голые деревья, провожая нечисть в путь. Дикая Охота во главе с Самаэлем мчала по лесам, унося с собой невольных жертв этой бойни, унося с собой бессознательного Дино, которого закутали в плащ, отороченный горностаем.        Это был конец. Никто не спасся и ничто не спаслось. Запах смерти преследовал всадников так же, как дикие волки выли им вслед, рыча и скалясь, но бежали за конницей.       Коммуна вымерла. Никто не выжил в ту ночь, разве что мальчишка Ади, ровесник Дино и Ости, но не по причине того, что его не тронули. Нет, просто его не было в момент этой бойни: он ездил в другую коммуну к тетке, у которой в эту ночь родилось прелестное дитя — Вики.

***

      Предрассветные лучи окрашивали замок-исполин в цвета огня и кармина, делая его еще более мрачным, величественным. На молочно-кремовых стенах первые солнечные лучи скользили вверх к острым башенным пикам, словно подтеки крови выделяясь на светлых камнях. Замок засыпал, а нечисть, что прибыла совсем недавно, клубилась дымом по поросшим тропинкам сада в надежде спастись от яростного, смертоносного солнца. Кони, несшие в ночи Охоту сквозь леса и поля, стоило лишь ступить на нечестивые земли, обратились статуями, украшавшими старый, поросший плющом, терновником и вьющимися розами сад.       Все возвращалось на свои места: нечисть, скалясь и рыча, нехотя, под розгами Горбуна, вышедшего из замка встречать процессию, вернулась под своды старинного кладбища, забираясь в разрытые могилы и утаскивая с собой прихваченные лакомства: руки, ноги, головы крестьян; вампиры, плотно укутанные в дорожные плащи, спешили в замок до наступления полноценного утра; вороны, сопровождающие Охоту, затихали, сливаясь с ветвями древних деревьев.       Было суетливо. Замок встречал своих обитателей запахом шафрана и сыростью, а еще тусклостью и привычным, родным полумраком арочных потолков и ходов. Участники Охоты вздохнули с облегчением, как только оказались под сводами привычных мрака и тьмы, что поглотили их тела в прохладу каменных стен, унося дальше в подвалы. Туда, где были их каменные обиталища.       — Пеша! — громкий оклик Хозяина, и Горбун вздрогнул, подскочил и заковылял к Самаэлю, что стоял посреди огромного холла и держал незнакомого бесчувственного мальчишку лет пятнадцати-семнадцати на руках.       — Да, Господин? — раболепно склонился Горбун, не смея поднять взгляда на своего Повелителя.       — Подготовь нашему гостю лучшую спальню и… приготовь отвар опиума. Нам не нужно, чтобы, когда он очнулся, у него были сил бороться.       — Конечно, Господин. Что-то еще? — пролепетал хромоногий Пеша, украдкой разглядывая груз на руках Повелителя.       — Да. Еще подготовь камеру и пыточную. Туда скоро привезут особого гостя. И закажи еще один саркофаг. У нас пополнение.       — Слушаюсь, Повелитель, — промямлил Пеша и склонился в неуклюжем поклоне. — А куда сейчас этого… юношу? Пока Ивонка будет готовить спальню?       — В красную гостиную, я думаю, а потом пусть Борис перенесет его. Думаю, хоть с этим он справится? — взгляд ястребиных карминовых глаз скользнул по увесистой фигуре явно недалекого детины, что стояла поодаль, прячась во мраке углов. Фыркнув, Самаэль удобнее перехватил юношу, но так, словно тот был не более чем куклой в его руках. — Он же с этим справится, Пеша?       — Да, Повелитель! Можете не сомневаться, Повелитель! — запричитал горбун, вновь и вновь раскланиваясь перед древним вампиром. Тот лишь фыркнул на такое раболепие и повелительно махнул кистью под юношей.       — Люцифер уже отошел ко сну?       — Да, повелитель. Его разбудить?       — Не стоит. Вечером расскажу ему. А теперь идем, — фыркнул Самаэль и направился за Горбуном по коридорам вперед.       Пеша спешил, прихрамывал на короткую ногу и старательно перед собой светил огромным канделябром, тусклый свет от которого слабо разгонял полумрак холодных коридоров. Иногда бросая любопытные, заискивающие взгляды через плечо, Горбун гадал, кто был на руках его Господина. Неужто новый любовник? Или еда? Любопытство разрывало уродливое тельце Пеши на части, а еще… ревность: тугая и кислая, она по гортани проходилась уксусом и зеленой жижей оседала в легких, тиной покрывая стенки. Не было новостью то, что этот горбун, который служил, казалось бы, Самаэлю с самого основания Вселенной, был если не влюблен в своего Господина, так точно одержим. Какая-то нездоровая привязанность, которая становилась ревностью ко всему, что появлялось в замке. А потом умирало не без помощи обезображенного Горбуна. Вот и сейчас, спеша вперед, в сторону алой гостиной, Пеша думал о том, зачем Господину понадобился этот мальчишка. Зачем он привез его в замок? И даже на руках нес, как какого-то почтенного гостя!       Нонсенс!       Злоба и ревность разгорались в гнилом сердечке Пеши, и он, скрипя зубами, не замечал, как взгляд внимательных карминовых глаз прошелся по его обезображенной фигурке, задерживаясь на выделяющемся горбе. Да, Самаэль обещал этому рабу Вечность, но вот заслужил ли он ее? Не факт.       — Сюда, Повелитель! — с трудом отпирая огромные двустворчатые двери красной гостиной, пролепетал Горбун, вставляя канделябр в специальную подставку в стене и входя первым, чтобы зажечь остальные свечи, но Самаэль не дал. Сгрузив мальчишку на тахту, Древний махнул вальяжно рукой, и зеленовато-желтое пламя взвилось в камине вверх, жадными языками облизывая камни и дрова. В пляс пустились и свечи: дрожа, шипя магическим пламенем, они воском затапливали подставки и столы, капая на пол животным жиром и разнося запах разлагающейся плоти.       — Зажги благовония, чтобы перебить запах, — приказал Самаэль и, достав кружевной платок из рукава, изящным жестом приложил к носу, морщась. Демон много раз говорил Горбуну, чтобы тот не покупал эти дешевые свечи у сельчан, но…       Чаша терпения переполнялась и вот-вот обещала перелиться через край.       — Конечно, Повелитель, — и вновь кивок, только вот… Пеша этого не сделает, потому что… он уже ненавидел этого юношу, который лежал без сознания на тахте. Сколько ему тут было суждено прожить? Неделю? Месяц? Не больше. Слишком много чести какому-то куску мяса, что Повелитель сожрет. А запах… Так в спальне уже и Ивонка его помоет. Чистеньким будет, аккуратненьким. И никто не узнает, что провонял мертвечиной.       Ой как гордился собой сейчас Пеша! Как гордился! Ведь это надо было придумать такой план! И не подкопаться, даже если захотелось бы. Так что…       — Это все, Повелитель? Еще какие-нибудь распоряжения?       — На этом все, — кивнул Самаэль и, кинув последний взгляд на спящего Дино, ушел, оставляя его наедине с Пешей.

***

      — Ивонка! Ивонка! Дрянная ты девчонка! Неси свои лохмы сюда! И побыстрее! Я ждать не люблю! — кричал Пеша много времени спустя, когда солнце стояло уже высоко над замком и вампиры уснули мертвым сном. — Ивонка, леший тебя задери и обесчести!       Молоденькая девочка лет пятнадцати с темными, почти агатовыми глазами и черными, как смоль, волосами, что были заплетены в косички, бежала по коридорам замка. Запыхавшаяся, она несла в руках плетеную большую корзину с чистым бельем, которое по седьмому разу приказал ей Горбун выстирать в ледяной воде речушки просто потому, что так ему хотелось. Девочка, вообще, его, ну, Пешу, не любила: слишком важный, слишком гордый и слишком строящий из себя незаменимого, хотя был всего-навсего таким же служкой Повелителя, как и они с Борисом. Да, пришел в Замок раньше их, но…       — Бегу! — крикнула малышка Ивонка, проворно переставляя ножки в деревянных неудобных башмачках. Ее худые ручки тряслись от тяжести и усталости, а осунувшееся лицо посерело от могильного холода. Ну еще бы! Почти шесть часов с самого рассвета в ледяной воде полоскать и без того чистое белье просто потому, что так Пеше было угодно!       — Долго бежишь, черт тебя задери, девка! Повелитель не любит ждать! Что я ему скажу? Что зря тебе ноги не сломал?! —услышала малышка, когда вбежала в гостиную, где, придерживая канделябр, стоял Горбун, а рядом с ним глупо улыбающийся детина Борис. Широколобый, с маленькими поросячьими глазами, в которых детский восторг застыл долгие годы назад, Борис был… большим. Очень большим. Широкий, массивный, он вызывал у незнакомых людей страх своими габаритами, но Ивонка знала, что добрее этого здоровяка никого в своей жизни не встречала, и испытывала к нему родственные чувства, как, например, к брату, которого у нее никогда не было. Ивонка вообще была круглой сиротой, подобранной в далекие детские годы, когда ей, кажется, и трех лет не было, как раз Борисом. Он в ту пору на санях дрова в замок вез и увидел малышку, что одна сидела около колодца и мерзла в тонкой ситцевой рубашечке.       И как не замерзла тогда?       — Звали? — отдышавшись, спросила Ивонка у Горбуна и через его плечо заглянула, потому что, кажется, там, на тахте, кто-то лежал, свернувшись в калачик, но рассмотреть служке не дали. Пеша ударил ее по лицу с такой силой, что аж голова откинулась и крик сорвался с губ девочки.       — Ты как себя ведешь, презренная?! — рыкнул Горбун, с силой стискивая косы Ивонки, и, потянув за них, заставил девочку застонать и зубы стиснуть от боли, когда уродец начал ее таскать из стороны в сторону, ругаясь, что она не имеет права проявлять какое-либо любопытство.       — Простите, простите! — лепетала девчушка, удерживая слезы и у корней волос хватаясь, чтобы косы ей не оторвали, и печально поглядывала на застывшего истуканом Бориса, словно зная, что тот не поможет ей, а так и будет пребывать в одному ему ведомом мире. — Я больше не буду так, Господин Пеша! Не буду!       — Конечно, не будешь, дрянь невоспитанная! Я тебе глазюки твои черные выколю и тогда не будешь! — рычал Горбун, таская девочку за собой, как мешок с картошкой, и, словно не удовлетворенный стонами малышки, он вновь ударил ее по лицу, а потом словно с брезгливостью откинул от себя, руки вытирая о шёлковый платок с кружевом по краям. Тот самый, что Самаэль бросил на столик совсем недавно.       — А теперь встала и пошла подготовила спальню нашему… гостю, — последнее слово Пеша выделил с особым отвращением. — Еще воды нагрей в бадье и помой его! А то пропах неизвестно чем! — И, спрятав платок в карман неказистого сюртука, повернулся к Борису:       — А ты, детина, его в спальню отнесешь, как только та будет готова. И чтобы без глупостей мне тут! Повелитель очень заинтересован в этом мальчике, — о-о-о, сколько было брезгливости, ревности и неуважения в голосе Горбуна. Сколько было в нем зависти, которая, как и всегда, клубилась в изломанном, уродливом тельце Пеши. Ну еще бы! Повелитель вечно выбирал кого-то другого, а не его!       Борис, который все это время стоял позади и, кажется, рассматривал мыски своих тряпичных сапог, подскочил и, закивав болванчиком, уже хотел ступить вперед к тахте, чтобы мальчика взять на руки и унести туда, куда надо, но Пеша не дал, по рукам со всей дури его долбанул и прищурил ястребиные глаза от злобы.       — Куда ты его потащишь, черти тебя поимей?!       — Но вы же сказали…       — После того, как Ивонка комнату в порядок приведет, тогда и тащи этого ублюдка туда! Не раньше! А теперь за ней пошел, ублюдок! — И, кинув в служек еще теплую свечу, Горбун зарычал. Никто не мог сделать все так, как надо было! Никто!       И как Повелитель держал таких в замке? Пеша не знал, но был свято уверен, что лишь из-за него ничего еще не рухнуло. Не из-за того, что и до него жило все в том же ключе. Нет. Лишь Пеша знал, что и как надо было делать. И как готовить опиум так, чтобы человек, принявший его, умер через несколько дней словно от кровопотери!       Провожая взглядом молчаливую, серую кожей девку и детину, Горбун задумался. Сколько они там будут убираться? Час? Два? А может, три? Плюс еще надо было помыть этого… мальчишку, подготовить его. Следовательно, времени потребуется вдвое больше, а его, как известно, было мало. Закат в октябре был ранним, а значит, и Господа проснуться рано сегодня.       Непорядок.       Горбун почесал макушку и нахмурился, обдумывая, что же ему делать. На часах уже был полдень, а следовательно, оставалось не более нескольких часов на все про все.       Ну ничего. Уж он-то что-нибудь да придумает! Главное — приготовить опиум, остальное как-то и само собой разумеется.       С этими мыслями горбун поковылял из комнаты, оставляя бесчувственного мальчишку одного.

***

      Когда Дино открыл глаза, над собой он увидел не привычный грубо сколоченный бревенчатый потолок, а гладкую поверхность балдахина. Странно, у них дома никогда такого над постелью не было… а что еще страннее, так это то, что и такого мягкого матраца никогда не было на кроватях что отца, что сына. Юноша нахмурился, проморгался, думая, что это все сон и он вот-вот проснется. Но, к сожалению, такого не произошло. Сон, если это было именно он, не прошел, а долгожданное пробуждение не наступило. Даже попытка ущипнуть себя ничего не дала, кроме тупой боли и осознания того, что, кажется, он не дома, и комната, в которой он оказался, хоть и была смутно знакомой, но не давала полнейшего узнавания.       — Что за… — пробормотал Дино, приподнимаясь на локтях.       Взгляд мальчишки, ясный, как самое чистое летнее небо, медленно скользил по комнате, задерживаюсь на искусных картинах, что стояли вдоль стен; на позолоченных канделябрах, в которых таяли молочно-белые свечи; на тяжёлой, увесистой мягкой мебели, обитой драгоценными шелком и бархатом. Дино не знал, где он, но… смутное осознание воспоминаний колокольчиками звенело в голове на подкорке мозга. Юноша подсознательно понимал, понимал где он, что с ним и почему он тут, но… не хотелось верить, не хотелось знать, что все те сны, видимые им ранее, оказались реальностью. Желание отрицать, говорить, что все неправда, возрастало с каждым мигом сильнее и сильнее. А надежда таяла на глазах.       И все же… может, стоило зажмуриться, и все прошло бы, исчезло, как в воде исчезла кровь с чужих рук?       Однако ничего не изменится, не испарится, как бы Дино старательно ни жмурился до ярких пятен под веками и галлюцинационных кругов. Как бы ни давил кистями на глазные яблоки в какой-то детской надежде, что если он ещё чуть-чуть поднажмёт, то вновь окажется в своей уединённой хижине, и отец, который ушёл искать Ости, вернётся…       Вот только Фенцио, как и Ости, не вернётся. Не постучит в хлипкую дверь, хрипло требуя отворить её, но не прося впустить, потому что и отец, и сын знали, что эта просьба была запретной фразой. А потом, уже в хижине, старый охотник обнял бы сына, крепко, тесно прижимая его к себе, волосы блондинистые взлохмачивая и с жадностью слушая дыхание сына. Но… Отец, скорее всего, был мёртв, как и девушка, которая была ни в чем не виновна. Их тела неизвестно где, а тот, кто обманул Дино…       — Хах… — усмехнулся Дино невесело и коленки к груди подтянул, губы облизывая. Как бы он ни бежал, как бы ни гнал от себя воспоминания, они все равно настигли его, лишая слов, лишая воздуха и оставляя лишь тяжесть и страх, который острыми когтями по сердцу, душе водил, заставляя их кровоточить от боли.       — Попался… сглупил… поверил… — хрипел юноша, кусая бледные губы и волосы на голове дергая в отчаянии. Ощущение неизвестности пугало, нагнетало и заставляло скулить, сглатывая тугие комки горя и отчаяния, которые в горле застряли, ведь теперь, когда он был здесь, в этой… комнате, все было потерянно.       Вытирая мокрые глаза, Дино шмыгнул покрасневшим носом и голову поднял, оглядываясь уже более внимательно, более… осознанно, чтобы заметить хоть что-то, что могло дать надежду на то, что юноша выберется отсюда. Станет свободным наконец-то. Но ничего, даже узких окон-бойниц не было тут, лишь гобелены и тяжелые портьеры, что скрывали под собой картины. И дверь, тяжелая, двухстворчатая, выполненная из дуба по всей видимости, была, как подозревал Дино, заперта.       И вновь отчаянье, вновь злость на самого себя и то, что он пошел против правил, что не выдержал, открыл эту чертову дверь в свой дом. Повелся на голос пастора, которому доверился… Это гложило, жрало изнутри, шептало всякое нехорошее в уши, заливая в них тот самый сладкий яд, который, без сомнения, все облегчил бы в его жизни. Но… Нельзя было сдаваться, как бы внутри ни было паршиво, как бы ни хотелось… что? Умереть? Скорее всего, да.       Да, Дино хотел умереть. Очень хотел. Потому что… что ему еще осталось, кроме как не дастся в руки врагу?       Лэнэ вновь ударил себя по голове, ударил и зарычал тихонько, виня лишь себя во всем том бедствии, что с ним случилось. Виня в том, что… что? В чем он себя винил, собственно говоря? Что вообще происходило вокруг? Почему, зачем нужны были все эти правила, навязанные отцом? Домыслы, пересуды, крутившиеся в светловолосой голове? Зачем отец запрещал так много? Почему, за что умерла Ости, став… той противной мерзостью, что выходила из реки в те ночи, булькая раздутыми глотками?       Зачем? Зачем? Зачем?       Зачем? Почему? И главное — за что? За что все это происходило с людьми, которых он так любил?       Дино злился. Злился, в первую очередь на себя, а уже потом на всех остальных: на «Энди», на отца, который почти ничего ему не рассказывал, на сны, в которых он не мог быть собой просто потому, что тот, другой он, и был им. И эта ярость, эта злость вырывалась смешками и всхлипами истерики, что подступала к горлу.       На все. Дино злился на все и всех.       — Закончил акт самобичевания? — противный голос вырвал Дино из его невеселых мыслей, заставляя голову вскинуть вверх и взглядом ясных, словно летние небеса, глаз впериться в существо которое вошло в комнату. Лишь отдаленно напоминающее человека своим видом, оно было… безобразно и не вызывало ничего, кроме отвращения: изъеденная оспой и гнойниками кожа, сутулая, горбатая фигура с ногами разного размера, рахитный живот и редкие сальные волосы на большой, даже огромной для такого тельца голове. Это существо было… ужасным, и дело было даже не в его внешности, а в том, как оно смотрело на Дино, как держалось, всей тяжестью кривого тела опираясь на трость.       — Что… кто вы?       — Пеша. Смотритель замка и правая рука Повелителя, — горделиво выпятив грудь, произнес уродец, а потом добавил, прищурив рыбьи глаза, — но для тебя Господин Пеша, мальчишка. — Было видно, что горбун хотел еще что-то добавить, но, словно передумав, кивнул куда-то в сторону двери из-за которой как по мановению волшебной палочки появилась юная девчушка, толкающая перед собой небольшую тележечку с каким-то непрозрачным графином и кубком на толстой ножке. А еще на тележке было блюдо под металлическим колпаком.       — Я… что я тут де…       — Ивонка! — рявкнул Пеша служке, грубо и явно специально перебивая Дино, не давая ему договорить. — Держи его крепко, пока я его опою.       — Конечно, Господин Пеша, — поклонилась девчушка низко, но юноша успел заметить на ее бескровном лице синяк, что цвел всеми цветами северного сияния, пока та слишком быстро не оказалась на кровати позади Дино. Тот дернулся, хотел было оттолкнуть девушку — Ивонку — от себя, но тело не слушалось. Слабое после сна и истерики, которая так и не прошла, оно просто не подчинялось, неожиданно для Лэнэ становясь мягким, как овечья шерсть.       — Что… что вы со мной сделали?! — кричал Дино, дергаясь что есть мочи в неожиданно сильном захвате почти что детских рук.       Взрослый юноша, крепкий, тренированный, а не мог выбраться из этого хвата. Какой позор, право слово! И все эти оправдания насчет того, что вместо рук и ног ивовые прутья, — бред. Дино не мог, не мог поверить в то, что с ним происходит, что девочка много меньше Ости смогла скрутить его, парня, что в два раза был ее больше! Но реальность была такова, и, как факт, даже дергаясь, Лэнэ не чувствовал своих рук и ног — лишь то, что словно что-то сковывало его, делая кости, мышцы недееспособными.       — Заклятие продержится недолго, Господин Пеша, — прохрипела за спиной юноши Ивонка, губы от усилия бледные облизывая, — поторопитесь. Я долго не удержу его…       — Знаю-знаю, бесполезная девчонка, — ворча, прорычал горбун и заковылял к Дино, прихватив тот самый графин и кубок, на ходу отмеряя в него нужное количество настойки на цветке мака.       И как бы Дино ни сопротивлялся, как бы ни пытался головой воротить и челюсти сжимать, словно невидимая сила заставляла его подавить сопротивление, раскрыть рот самостоятельно и ощутить на языке горький вкус опиумной настойки, от которой хотелось блевать. А еще боль на сгибе руки, но посмотреть, что там, не было возможности, потому что пошевелиться было нельзя, и лишь бешено смотрящие васильковые глаза неотрывно следили за полулысой головой горбуна, что склонился над Лэнэ, поя его.       Внутри что-то щелкнуло, взбрыкнулось и зарычало, требуя отбиваться от насильственности действий, но, увы, это что-то было еще слишком маленьким, слишком незначительным в Дино, и он не мог, не мог это проявить в себе. И как итог… Опиум оказался в крови Дино через огромную иглу, что была под колпаком. Это потом Дино узнал, что то был шприц, изобретенный одним доктором для внутривенной инъекции, а сейчас…       Падая обратно на кровать и видя над собой полог чертовой кровати, юноша гадал, не яд ли ему впрыснули в рот. Не отравили ли они его? И… может, это было бы к лучшему? Особенно сейчас, когда тело… предавало, становясь каким-то ватным, пуховым.       — Скоро начнет действовать, — словно через толщу воды донесся голос того уродца, — Повелитель уже проснулся, а значит, скоро будет тут. Надо идти.       — Да, Господин Пеша, — с видимым усилием произнесла девочка, кое-как слезая с кровати и пошатываясь, выкатывая тележечку вон из спальни и погружая комнату в мертвую тишину, в которой лишь спертое дыхание Дино обозначало жизнь.

***

«Малыш, я хочу прикоснуться к тебе Я хочу вдохнуть твою волю Видишь ли, я должна поохотиться на тебя Я должна привести тебя в свой ад Малыш, я хочу трахнуть тебя Я хочу почувствовать тебя всеми своими костями Малыш, я буду любить тебя Я собираюсь вонзиться в твою душу Желание, я голодна Я надеюсь, ты накормишь меня Как ты хочешь меня, как ты хочешь меня? Как ты хочешь меня, как ты хочешь меня? Как ты хочешь меня, как ты хочешь меня? Как ты хочешь меня, как ты хочешь меня?» Meg Myers — Desire       Чьи-то чужие настойчивые руки скользили по ногам, оглаживая колени, надавливая на них, заставляя развести широко в стороны, раскрыться перед кем-то в постыдной, пошлой позе. Этот кто-то упивался той властью, которая неожиданно попала в его когтистые пальцы. Еще бы! Такое чудо, да еще так беззащитно распластано по кровати: вздымающаяся томно от наркотиков грудь, полуприкрытые веками поддетые пеленой глаза и мягкая, ленивая улыбка на пухлых губах — Люцифер чуть не зарычал, когда, войдя в спальню, увидел это. Мальчишку, что так долго преследовал его греховные мысли. Мальчишку, что вечно пытался спастись от него во снах. Мальчишку, чей лик пленил его.       — Мой… — только и прорычал демон, захлопывая за собой тяжелые двери с громким резким звуком, от которого, по-хорошему, Дино должен был подскочить, прийти в себя, вырываясь из этой сладкой неги, но… Юноша лишь губы сухие, горящие облизнул и взгляд сонный, туманный перевел на Люцифера, словно не узнавая его. Да и почему он должен был узнать этого демона, когда во сне он видел лишь… образ, который строило его подсознание?       — Наконец-то ты тут… В моих руках… — хриплый голос и пара широких шагов, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние и нависнуть над сонным, мягким Дино, который, кажется, и вовсе не понимал, что с ним происходило и где он.       Взгляд юноши — взгляд человека, который не хозяин своего тела, мыслей, решений. Взгляд, который смотрел как бы сквозь, ни на чем конкретно не задерживаясь и скользя бездумно по комнате, предметам. По Люциферу. И… одурманенный Дино не понимал, что от Ада его отделяло совсем немного. Совсем чуть-чуть. И это чуть-чуть стремительно исчезало, тонуло в мареве алых, алчных глаз. Тонуло в той дикой, первобытной жажде, которая искрами восторга прыгала на чужом языке.       А вместе с этой жаждой тонул и сам Люцифер. Жадно желал наконец-то обрести этого белокурого ангела, завладеть им и пожрать, обглодать до белоснежности костей, под ребра проникнуть юркой змеей и свернуться вокруг наливного яблока сердца, отравляя его своим ядом вечной жизни. И сейчас, нависая над сонным Дино, Люцифер чувствовал, как внутри все замирало от восторга, от дикой, кровожадной мысли вгрызться зверем в эту загорелую шею.       — Ди-но… — проговорил чужое имя демон, смакуя его, перекатывая по рту, как какое-то заморское лакомство. — Ди-но. Устрашающий. Ужасный. Прекрасное имя, подходящее тебе лучше, чем Доро.       Чужое тело выгибалось красиво под руками Люцифера, изящно, словно только для этого и было создано в свое время на небесах. Словно для Люцифера создавали Дино и его плоть, душу, кровь: такого отзывчивого и необходимого. Такого… желанного. Да, неожиданно понимал Люцифер, замирая над разморенным телом мальчишки. Он был желанен. Не только как пища, не только как инструмент для достижения цели, но и как объект, который хотелось пометить собой, хотелось присвоить, ставя метки принадлежности на загорелой от труда на свежем воздухе коже. Хотелось… Всего и сразу именно с этим человеком. Хотелось мучать, хотелось кости ломать, слыша хриплые крики, а потом клыками вонзаться в податливую плоть, ощущая парную, как молоко, кровь. Хотелось овладеть им вот так, в бессознательном состоянии, а потом еще раз, чтобы видеть весь ужас в синеве его глаз.       И Боже… как же мало, как же много было этого в Люцифере! Оно грязью сочилось из него, темной патокой желания лилось, лишая контроля, которым вампир никогда не славился. Оно… подчиняло, покоряло и пело внутри злобным хором, заставляя карминовые глаза гореть голодным огнем, а когтистые пальцы дрожать от потаенных мыслей.       Что это было, почему оно пело в нем? Люцифер пока сказать не мог, ведь такого раньше ни с кем не было. Этот мальчишка — Дино — не первый был на этом ложе, но первый вызывал такие… эмоции.       И хоть Денница не мог сказать, что это, он мог дать обозначение.       Одержимость. Это была именно она. Демон был одержим этим крестьянином, которого так долго искал. Так долго в сны проникал и, соблазняя, угрожал, уговаривая пройти с ним, открыться ему, стать его. Однако мальчишка не давался, лишь отказами своими раззадоривал Люцифера, пробуждая в нем целую бурю чувств и эмоций, которые острыми иглами под кожей бунтовали, в крови кипели, заставляя небьющееся, холодное сердце гореть, все больше и больше делая демона Одержимым.       Люцифер горел, закипал медленно в этой пучине первородного греха, слыша запах, чувствуя вкус, когда сухими губами к бьющейся венке припал, чуть давя на нее, ощущая биение крови внутри, сердца, что гнало ее.       Эйфория! Это была чистейшая эйфория, что по мертвенно-бледной коже разносилась мурашками, даря демону кратковременную иллюзию яркости и сытости живой жизни. Солоновато-сладкий привкус чужой кожи отпечатался на бескровных губах, и Люц, не желая отрываться от своего подарка, руками по чужому телу шарил, по груди еще не развитой скользя, маленькие пики сосков задевая и острыми, словно лезвия бритвы, когтями по коже вниз к животу ведя, алые борозды оставляя под тихий, жалобный стон мальчишки.       Обнаженный, возлежащий на мягких перинах, Дино был прекрасен в глазах Люцифера, особенно сейчас, украшенный алыми гроздями собственной крови, словно рубинами, что рассыпали по золотистому полотну. Судорожно вздымающаяся грудь с маленькими ореолами сосков, впалый живот, подростковая мягкость и угловатость — Дино и правда был прекрасен какой-то нереальной, нечеловеческой красотой, которую Денница-младший заметил еще в первых снах. Копна светлых кудрявых волос, ясные глаза и что-то… тайное, что-то непостижимое, до чего хотелось добраться, грудную клетку вспоров этому существу и заглянув внутрь, поглотить — все это был Дино. Дино, который стал пленником собственного рождения. Пленником обещания своей матери и глупости своего отца. И Люциферу, может быть, было бы его жалко, но… Не было. Никогда и ни за что.       Тонкими пальцами скользнув по чужой мягкой коже, Люц довольно зарычал, свои собственные следы обрисовывая, обводя и надавливая на них, чтобы крови больше было, чтобы стоны мальчика звучали громче, ярче, комнату наполняя отчаянием.       И, собирая рубиновые капли драгоценной крови, словно животное длинными мазками языка слизывая их, пачкая свои губы в алом, дьявол ликовал, упиваясь своей властью и силой. Упиваясь тем, что вот она — точка отсчета, к которой они так страстно, так отчаянно стремились. И, достигнув, пали.       Только кто-то пал добровольно, а кто-то — нет.

***

      — Больно, сладкий? — мурлыкающий чужой голос проникал сквозь пелену наркотика, но Дино не понимал, не слышал полностью этого, лишь мычал невнятно, головой по подушке мотая. Ему казалось, что он словно не тут, словно в другом месте, и он не понимал, что с ним происходило. Не понимал, почему телу так больно, почему изнутри словно все огнем опаляло, а во рту так сухо.       — Во-воды… пожалуйста… воды — молил мальчишка, сипло кашляя и силясь раскрыть глаза, чтобы наконец-то понять, где он, что с ним и почему тело не слушалось. Однако ничего не выходило, лишь жажда становилась сильнее так же, как и боль.       Мотая головой, Дино всхлипывал, когда попытка поднять руку-ногу не удавалась, а тело, мягкое, словно желе, которое он как-то раз видел на деревенской ярмарке, не поддавалось, не слушалось его, лишь пальцами дозволяя кое-как шевелить.       — Что… что со мной? — еле слышно хрипел Дино, и слов его было почти не разобрать, но тот, кто был так близок, непозволительно близок к нему, усмехнулся, губы растягивая в усмешке, которую Дино видел… Он уверен, что видел ее раньше. Или же ему казалось сейчас так же, как и тогда? Может, это…       —…сон?       — Сон? О нет, детка… раньше это были сны, а сейчас… — чужой голос поволокой обнимал, в разум проникал тонкими нитями и подчинял себе, заставляя слушать жадно, слушать внимательно, что говорил этот… человек?       А был ли он, вообще, человеком? Дино не знал, но был уверен, что человеческого в нем было меньше, чем в тех утопленницах…       Утопленницы! Точно! Утопленницы! Сад! Лес! Охота! Отец! Боже, отец! Что с ним, где… где он? Где они… Боже, что…       — Тише, тише, моя пташка, — шептал все тот же голос, от стен отражаясь, мягким воркованием убаюкивая. — Куда ты так замельтешила… Неужели мало было опиума для тебя, милый? О-о-о… ну так это будет проблемка… Для тебя. — И словно в доказательство чужих слов Дино почувствовал, как неожиданная, яркая боль, словно от пореза острыми лезвиями, прошлась от живота вверх, обводя грудь и смыкаясь холодными руками на шее, заглушая юношеский крик.       Дино кричал, выгнулся в спине, неожиданно падая в возвращающуюся чувствительность тела. Ему казалось, что миллионы острых шипов пронзили его тело в один миг и так же быстро покинули его, оставляя кровоточащие раны на нем. Только вот не шипы это были, а острые длинные когти и клыки, которыми Зверь помечал его, наказывая за что-то болью. Или не наказывая, а награждая?       Дино не знал, да и знать не мог, по правде говоря.       Крик мальчишки был сладким, был музыкой для ушей чудовища, которое нависало над ним. Дьяволу нравилось, очень нравилось смотреть на то, как его пленник, потерянный птенец, вновь и вновь проваливался в боль. Вновь и вновь кричал, стоило дьяволу клыками вонзиться в шею, ключицу, а когтями прочертить узоры на ребрах, которые не сойдут, зашрамируются, оставляя дикую, болезненную вязь напоминаний.       — Ты хотел пить, птенчик… — мурчало чудище, нависая ужасающей тенью над Лэнэ, и тот, не в силах сопротивляться, не в силах дать отпор, лишь во все глаза смотрел на то, как тень подносила собственное запястье к своим губам и прокусывала его, не отрывая карминовых глаз от Дино.       Пачкая белоснежные манжеты сорочки, алая струйка крови капала крупными красными ягодами вниз на кровать, разбиваясь и впитываясь в темное покрывало, когда дьявол, оторвавшись от собственного запястья, облизнулся, раздвоенным языком размазывая по губам. Зверь не торопился, смотрел долго, завораживающе-пристально, а потом вновь припал к укусу, вынуждая Дино напрячься, вынуждая попытаться вновь пошевелиться бестолково лишь для того, чтобы понять — выхода нет и не будет. Все, что мог делать Лэнэ, — лишь лежать и смотреть, ощущая в полной мере весь ужас и боль, курсирующую по телу.       …и в тот момент, когда чужой жадный рот овладел его ртом, когда чужой раздвоенный язык проскользнул внутрь, а горячая, парная кровь заполнила горло, Дино понял: Люцифер. Это был никто иной, как Люцифер. И дело было не во вкусе, не в действии, а в… запахе. Именно в нем: в терпком, горьковато-сладком. Том самом, которым пахла кровать Дино по утрам после снов.        — Вот так… глотай, птенчик. До дна глотай… — рычаще хрипело чудовище в его губы, пальцы просовывая в окровавленный рот, не давая Дино сплюнуть, не давая избавиться от железного привкуса. — Мы оба знаем, что у тебя нет выбора, милый… Лишь подчиняться мне. Так что будь хорошим мальчиком и глотай… ведь ты же не хочешь расстроить меня, да? — и сколько приторной, притворной ласки было в этом голосе! Сколько лживой нежности, Боже мой!       Дино закашлялся, давясь пальцами, что по языку вниз к глотке заскользили, и попытался выплюнуть их, вытолкнуть, головой вяло вертя. Тело все еще не слушалось, хотя чувствовало все из-за разума, который почти проснулся ото сна. Или же это были проделки демона, который так безумно улыбался над ним, нависнув тенью? Дино не знал, да и не уверен был, что узнает вообще, потому что сил почти не было: Люцифер не останавливался, словно желая сделать еще больше, еще злее, он пальцами ниже в гортань проникал, ногтями нежную слизистую раня. Мальчишку заставлял задыхаться, наслаждаясь взглядом потемневших синих глаз.       И сколько же ненависти было в них! Отчаяния! Страха! Целый калейдоскоп эмоций, которые отражались в бушующей синеве чужих глаз. Люцифер тонул в этом, пил до дна, иссушая полностью, словно путник в пустыне, которому посчастливилось найти оазис. Он хотел еще, еще и еще. Хотел полностью сожрать эмоции Дино. Хотел поглотить их так, чтобы и капли не осталось, а потому и вернул чувствительность телу и ясность разуму. Ведь мучать просто куклу неинтересно, особенно когда она не орет.       Пальцы с противным влажным звуком покинули горло, и мальчишка, задыхаясь, закашлял вязкой слюной вперемешку с кровью. Почти захлебывался ею, голову вовремя повернул вбок и сплюнул вязкий сгусток, про себя молясь, чтобы это все было вновь сном, и он проснулся, как раньше, у себя в комнате по утру. И отец был бы дома, и…       Только вот не сон это был, а дурная, кровожадная реальность, которая смотрела на Дино алыми мерцающими глазами, и с жадностью языком по пальцам собственным скользила, вызывая приступ неконтролируемого страха в парнишке. Ему хотелось убежать, хотелось оттолкнуть этого монстра, хотелось кричать, звать на помощь с каждой минутой все больше и больше. Особенно тогда, когда это лжевиденье, этот дьявол в человеческом обличии по имени Люцифер губами заскользил по плечам, маленькие, крохотные поцелуи оставляя, что алым вспыхивали на коже.       Страх парализовал, заставляя во все глаза смотреть на этого монстра, заставляя дышать часто-часто, словно в любой миг кислород могли перекрыть. И Дино смотрел, Дино не мог глаз отвести от того, с какой жадностью это чудовище тело его целовало, губами изучая мягкие, безвольные руки, поднимая каждую поочередно и пальчик каждый целуя, чуть прикусывая подушечки клыками так, что ток маленькими разрядами по нервным окончаниям ударял, заставляя Дино вздрагивать мягко.       — Я же говорил, что найду, что узнаю… А ты не верил, в храбреца играл… — все никак не унимался Люцифер, рядом на боку разваливаясь большим ленивым котом и ногтем поигрывая с горошиной соска, надавливая на нее, из стороны в сторону пошатывая пику. — Убежать пытался, молчал, упрямцем был… И вот к чему привело это, мальчик… Ты все равно оказался в моих руках. Все равно здесь, и я сделаю с тобой то, что захочу. И не молись. Он не слышит тебя. В конце концов, это место чуждо Богу. Как бы ты ни кричал, как бы ни молил, кроме меня тебя никто не услышит, птенчик. Ты тут совершенно один. И я могу делать с тобой все, что хочу…       И в доказательство своих слов Люцифер зажал меж пальцев горошину соска и потянул ее, заставляя Дино болезненно застонать, а потом вскрикнуть от яркой, острой боли, когда чуть выше ореола Люцифер с каким-то кровожадным наслаждением укусил его, острые клыки вгоняя под кожу, распарывая ее. С минуту смотрел, а потом с видимым наслаждением языком провел по ранкам раз-другой, и неожиданно больно, жестоко укусил сам сосок, прокусывая нежный ореол, и под болезненный крик своей жертвы припал ртом к нему и стал пить, посасывая кожу.       Словно младенец, вкусивший молоко матери, Люцифер не отрывался от груди Дино, терзая ее, покусывал несильно, посасывал, следы оставляя свои. Они цвели багровым цветом, метками распускались на золоте кожи и, алыми следами крови подчеркнутые, болезненно ныли, рождая в горле Дино крик. Однако сколько бы Дино ни пытался кричать, сколько ни пытался звать на помощь, никто его не слышал, да и не хотел слышать, на самом деле. Он и правда здесь был один в плену этого чудовища, чьи руки не покидали тела, чьи руки постыдно ласкали, скользя слишком откровенно, слишком неправильно по парализованному тонкому телу: Люцифер гладил, даже нежил, словно пытался минимизировать урон, нанесенный им же, только вот все эти касания, вся эта нежность, все это мурлыканье было обманчивым. Лэнэ видел тот голод, ту жажду, которая таилась на дне карминовых глаз.       — Отпусти… пожалуйста… Отпусти меня… — первая мольба, сорванная болью, сорванная страхом, привела Люцифера в восторг, и он разве что на месте не подпрыгивал да в ладоши не хлопал, с диким, опасным упоением смотря на Дино. — Я не хочу… пожалуйста… Не хочу…       Только вот Люциферу не было дела до того, хотел ли птенчик этого или нет. Главное, что хотел Люцифер. Да и тем более, желай демон его просто трахнуть, давно это сделал бы еще во снах, а тут… Тут было все немного сложнее и проще одновременно. Люциферу надо было сломать этого птенчика. Сломать так, чтобы от имени своего отказался, самого себя отринул и род свой забыл, давая чужому проклятью поглотить себя. Давая чарам, которые сковывали Денницу, пасть, делая его свободным.       И больше от птенчика не требовалось ничего.       Пока что.       — Твои мольбы прекрасны, милый, — притворно покачал головой чудовище и большим пальцем потер нежную щечку мальчишки, видя, как синие глаза в испуге распахнулись, а тело задрожало в невидимых путах страха и отчаяния. — Но бестолковы. Ты серьезно думаешь, что поплачешь, и я отпущу тебя, купившись на слезы? О не-е-е-ет, детка. Никогда и ни за что. Да и впереди, — Люцифер замолкнул и близко-близко подался к Дино, почти что нависнул над ним, смотря своими невозможными глазами, — нас ждет много интересного, птенчик. Увлекательное приключение в мир взрослой жизни.       А потом, словно запечатывая сургучом свои слова, Люцифер поцеловал мальчика, губами его завладел в хищном, злом поцелуе, от которого у Дино засаднили губы и заболела челюсть, под которую Люцифер его схватил так, чтобы его невольная жертва раскрыла рот. И как бы Дино ни пытался отвернуться, как бы ни пытался сомкнуть челюсти, у него ничего не выходило, и ощущение раздвоенного языка внутри приводило в неописуемый ужас. Люц, словно чувствуя это, лишь усмехался в поцелуе, с чужим языком сплетаясь пошло, мокро. Так, что слюна из уголка рта текла у Дино. И это было так унизительно, так грязно, что Лэнэ не выдержал, замычал, укусить попытался, за что получил хлесткую пощечину, стоило лишь Люциферу оторваться от его губ.       — Не смей мне перечить, птенчик. Если, конечно, хочешь крылышки сохранить, — прошипел демон и пальцами по подбородку нежному заскользил в притворной ласке, вызывая отвращение в синих глазах. Вызывая страх пополам с панической мольбой.       Отчаяние затапливало с головой, окуная в марево какого-то темного, отливающего красным безумия. Это безумие, к удивлению Дино, имело красивое, даже прекрасное, самое прекрасное лицо из тех, которые когда-либо видел Дино. И даже усмешка, злая, порочная, не смела исказить правильные черты. Демон был красив той самой демонической красотой, что вечно изображалась на древних фресках.       «Зло обманчиво, Дино, — шептал ему всегда отец, — оно прекрасно снаружи, но ужасно внутри. Не дай себе обмануться».       И Дино старался следовать завету отца. Старался не поддаваться, старался быть стойким оловянным солдатиком, только вот… Только вот дрянное тело поддавалось, реагировало на чужие руки, добровольно давая себя спустить в Геенну Огненную, чтобы сладострастная агония по всем нервным окончаниям волной прокатилась, замирая в солнечном сплетении чем-то темным, марким, мазутным. Тем, что тянулось пресловутой ириской, только вот не было сладким.       Или все-таки было? Дино не знал, потому что внутри — страх. Внутри — молитва и мольба. Внутри — темные желания, что появились внезапно, головы поднимая косматые, и, словно ищейки, принюхиваясь, след брали.       — Будь послушным мальчиком, Дино. И поцелуй меня, — чужой голос как патока в уши лился, нитями обвивал тело, волю подчиняя не надрывно, а мягко, плавно. Так, что страшно от этого, что не по себе, ведь тело дернулось, село, словно не его оно, а кукольное, и Дино вперед подался, ошарашенно глядя на демона, который, словно и сам не ожидая такой реакции, чуть ли в ладоши не хлопал, смеясь. Ему нравилось видеть, как светлые брови его мальчика в трогательном изломе хмурились, а глаза метались в глазницах, словно за что-то уцепиться пытались. Словно это поможет.       Глупо, как же глупо. Спасения ведь нет и не было. Лишь иллюзия выбора. Вот и все.       Когда Дино прижался мягкими, искусанными губами к чужому рту, по коже ток пробежал, заставляя Лэнэ дрожать, заставляя его смотреть, не мигая, на то, как демон рот свой в хищной усмешке растягивал. Пятерней в растрепанные светлые волосы вплетался и с жадностью, с каким-то диким восторгом целовал податливые губы, вторую руку на поясе обосновывая и притягивая рывком так, что мальчишка безвольной куклой почти упал на него, руками в каменные ляжки упираясь.       Поцелуй смазанный, новый. Больше нежности и никаких клыков — демон втянул их, лишь раздвоенный язык символизировал его нечеловеческое происхождение. Люцифер не торопился, миг за мигом выпивал Дино до дна: его сопротивление, мысли, чувства. Парализовал его, заставляя подчиняться обманом, магией, гипнозом. Да чем угодно, но никак не добровольно!       Пальцами по талии скользя, Люцифер не отрывался от губ, глаз не прикрывал, впитывая каждый миг, каждую эмоцию, что проскальзывала в синей глади глаз напротив, что штормом могла стать, стоило лишь сильнее нажать. Больнее. Но сейчас не хотелось. Сейчас хотелось приласкать, заставить пасть, а потом разорвать на части, выводя удовольствие в боль.       Перебирая волнистые волосы, на указательный палец пряди наматывая, Люцифер не унимался, языком рот чужой исследовал, с языком сплетался и чувствовал отклик, чувствовал робкие движения губ и то, как Дино, следуя приказу, пытался целовать его, пытался повторить за его губами неловко и неумело. Он отвечал механически, и это не нравилось демону, а потому, сжав в пригоршню волосы, он за них больно под чужое шипение потянул назад, отрываясь от пухлого, зацелованного рта, шипя:       — Огонька больше, детка. Огонька! — И вновь на рот накинулся, пошло языком вылизывая его, зубами нежность губ прихватывая под чужой наконец-то стон, что до дна выпил демон!       Да-да-да! Он ответил, отреагировал! Он — его!       Глаза Люцифера в триумфе загорелись, когда тело Дино под руками нагрелось, стало мягче, податливее. То ли наркотик наконец-то подействовал, то ли гипноз, но Дино в руках был восхитительно податлив: опадал мягко, когда нити внушения отпустили его, делая тело более подвижным, более чутким, а потом с какой-то неумелой отдачей отвечал. Робко чужой язык своим трогал, по небу скользил, словно действия Люцифера повторяя, и это воздух из искушенного демона выбивало. Заставил зарычать, сильнее в волосы вцепиться и дико, безумно жадно чужой рот вылизывать.       Стоны лились приглушенной музыкой, и в какой-то момент мальчишка сам прижался к вампиру. Вжался в него, руками за плечи сильные цепляясь, чтобы не упасть, потому что в теле — пожар. В теле угли разгорелись, от которых трудно дышать. От которых в животе тугой узел давил, заставляя в страхе, в темном, пористом возбуждении искать какой-то ответ.       «Что… что ты со мной сделал?!» — хотелось кричать Дино, хотелось рычать. Хотелось оттолкнуть, но тело, словно чужое, наоборот ластилось. Наоборот льнуло. И мальчишка собой ощущал дорогую ткань сюртука, что добротной шерстью терлась при каждом движении о нежность разгоряченной кожи, оставляя легкое покраснение в местах соприкосновения.       Мановение когтистой руки — и вот в комнате зажглись мириады свечей: под потолком, словно держащиеся за бесплотный воздух, они парили, горели тем самым потусторонне-зеленым, как во снах, и освещали ту самую комнату с картинами, шкафом, кроватью, на которой были сейчас Они. Дино и Люцифер. И это было ужасно, ведь то, что могло казаться лишь вымыслом, воображением, сейчас сбывалось, воплощалось, жадностью вливаясь в вены вместе с огнем. И Дино было не по себе. Дино было плохо, страшно тут, с этим чудовищем наедине. Ему казалось, что он — букашка, бабочка, которая попалась в паутину хищника, что сетями растянулась по всей жизни Лэнэ.       И шанса на спасение, конечно же, не было.       Люцифер оторвался от истерзанных, израненных губ, пальцами по ним провел, мягкость ощущая, податливость, а потом внутрь толкнулся, неосторожно когтями раня нежную плоть языка и неба.       — Упс, — усмехнулся демон на тихий, почти незаметный болезненный стон Дино и обманчиво нежно огладил тело, якобы боли не причиняд. И блядь, как же возбуждал этот покорный страх, эта боль, что в глубине синих глаз проступала… Видеть, как это непорочное, невинное создание падало вслед за ним, за Люцифером, в Бездну.       А ведь падет. Выбора не будет, кроме как склониться под чужой волей.       Во рту — привкус крови и железа. Чужой вкус, что смешивался с собственным, рождал взрыв, который в голову ударял хлеще вина, пьяня и воли лишая все больше и больше. Дино ртом аккуратно снялся с пальцев, чувствуя бритвенно-острые лезвия ногтей на нижней челюсти, а потом, словно кукла послушная, спиной назад подался так, будто бы кто-то за нитки позади дернул, и красивой статуей на темном бархате замер, глазами затравленными смотря перед собой. Впился в то, как слитным грациозным движением демон с кровати поднялся, как одним рывком сорвал жабо, отчего декоративный драгоценный крест-булавка со стуком упал на каменный пол.       — Не дело, когда ты раздет, готов лежишь, изнемогаешь, а твой любовник — еще нет, — мурлыкнул дьявол, и сюртук вслед за кружевом на пол отправил, оставаясь в свободной молочно-белой сорочке на шнурке с летучими рукавами, стянутыми на запястьях. Кисти с тонкими длинными пальцами прикрывало дорогое искусно-сотканное кружево, что мягко соскальзывало вниз.       Однако и эта одежда надолго не задержалась на Люцифере. Он со шнурком поиграл, меж пальцами пропустил его, кисточкой туда-сюда водя так, словно ленивым котом был, а потом и сорочку скинул, в кюлотах и сапогах для верховой езды оставаясь. И Дино невольно взглядом в подтянутое сильное тело впился. На очертания прорисованных мышц смотрит, скользит по ним, удивляясь тому, что ни унции жира не было в этом… существе. Лишь жилы и мышцы. Лишь сила и затаенная, опасная грация, которая шарма придавала вампиру.       Красив. Люцифер был красив, и этого нельзя было отнять. Темноволосый, красноглазый, с разлетом черных бровей — это существо вмещало в себя как раз-таки все, что говорили про зло: очарование, коварство, гниль. Ту порочную, темную безысходность, которую ты испытываешь, видя зло перед собой. Не обезображенное карикатурой религии и церкви. А чистое, первозданное. Такое, которое в ушко гниль сладкую лить могло, руками татуированными по твоему телу скользя. И даже странные библейские рисунки, покрывавшие его тело, не отталкивали, а наоборот притягивали. Заставляли смотреть. Заставляли глаз не отводить.       — Нравится? — усмехнулся демон и словно показательно рукой от шеи вниз скользнул по себе: грудь задел, пальцем большим по проколотому соску вскользь провел, а потом по животу подтянутому, рельефному, чтобы замереть на высокой талии кюлот, поддевая пояс и вниз, опасно вниз утягивая его, обнажая пресс и все, что ниже, вплоть до темнеющей дорожки волос, что от низа живота устремлялась к скрытому паху.       Только вот ничего не было сокрыто. И он, Дино, видел, видел все. Видел то, как светлая ткань плотно обхватывала чужие… чресла? Как сильные ноги бугрились мышечными ляжками каждый раз, стоило Люциферу пошевелиться. И блядь! Блядь-блядь-блядь! Этот дьявол знал, что делал! Знал, для чего! И краска стыда окрасила щеки Дино, когда он увидел лобок, когда заметил очертание члена, который был пока сокрыт под кюлотами.       — Любопытный котенок, — усмехнулся Люцифер и пояс отпустил, отчего тот чуть спружинил вверх, прикрывая совсем чуть-чуть темную дорожку волос. — Интересно, да? Красиво тебе? Вижу же, что да… Все вы святоши говорите, что нет. А на деле…       Дьявол вновь колено на кровать поставил, заставляя Дино внутренне подобраться, когда тот тонким пальцем каким-то неведомым образом приманил к себе одну из свечей, что неярко рыже-зеленым пламенем горела, тускло освещая пространство вокруг себя. Обхватил ее, придирчиво рассмотрел, словно в этой тубе был сокрыт важнейший смысл существования, а потом усмехнулся широко, клыкасто и наклонил свечу над телом мальчишки, давая подтаявшему воску крупными каплями упасть на мягкое тело Дино, которое тут же вздрогнуло, выгнулось от резкой жгучей боли.       Притворное чужое «упс» сквозь шипение Дино прозвучало, через почти что крик прорвалось, темным наслаждением на плечи упало, расцветая перед лицом алыми глазами. Люцифер словно эмоции пытался выпить у Дино до дна. Пытался сожрать их, упиваясь болью. Упиваясь мукой, что на коже яркими пятнами будет выделяться завтра.       Если, конечно, «завтра» наступит.       Боль ярко, жарко пронзила горячими укусами грудь, живот, линию паха, заставляя Дино дрожать, заставляя дергаться, тщетно пытаясь прикрыться, пытаясь хоть как-то отгородиться от этой пытки. Однако Люцифер не дал этого сделать. За невидимые нити дернул в сознании, что лесками натягивали, вынуждая взвыть Лэнэ, заставляя затрястись, застонать, когда очередные жаркие, жирные капли воска на грудь чувствительную упали, израненные соски запечатывая молочно-белым. И боль взорвалась в сознании фейерверками, наружу вырвалась стоном, который дьявол до дна испил, словно это вино или кровь. Губами к чужим губам вновь припал, ловил каждый вздох, каждый вскрик, каждое движение, а потом свечку отбрасил в сторону и ногтем по еще мягкому воску провел, размазывая по ранам, запечатывая их.       — Ты же знаешь, из чего делают эти свечи, мой птенчик? — мягкий баритон ворвался в сознание, в губы влился чужим дыханием, которого и вовсе не было, а следом вновь вспыхнула боль, которая и не утихала. Раны болели, раны горели под воском, разгоряченные собачьим жиром. Конечно, Дино знал, из чего делали восковые свечи. Он покупал животный, чаще собачий жир, чтобы дома в ожидании отца отливать их. И сейчас, измазанный им, раненый горячим, тающим маслом, Дино выл. Выл прямо в рот дьяволу, истязаемый невыносимой мукой.       — Конечно, знаешь. Не можешь не знать…       Дино плохо. Дино больно. Дино плакать готов, только внутри Дино — пустота, которая по щелчку чужих когтистых пальцев выключилась, оборачиваясь горячей, обжигающей похотью, что на пути своем все пожирала и уничтожала.       Вместо криков боли — крики удовольствия. Вместо горьких слез — слезы счастья.       — Да, вот так, Мальчик Мой… вот так… — мурчал чужим голосом дьявол, воском узоры выводя, раны жгучие запечатывая так, что удовольствие напополам с болью пронзало каждую клеточку тела.       Больно. Очень-очень больно. Невыносимо, что аж кричать хотелось, но кроме стонов, кроме скулежа ничего не могло вырваться из приоткрытого рта. Даже маленький воробушек слов, которые криком взмыли бы под каменный потолок…       Сколько прошло времени с начала этой пытки? Минута? Две? А может, час? День? Месяц? Дино не знал. Он потерялся в реальности, мелко дрожа и непослушными пальцами цепляясь за чужие плечи, что были обтянуты дорогой тканью кафтана. Но дьявол этого не замечал, пальцами вырисовывая узоры кровавые на теле, укусы оставляя, языком алые гроздья крови собирая.       Когда Дино вновь положили на кровать, неаккуратно сбрасывая с колен, он лишь застонал, жмурясь от боли, и не заметил, как в свете свечей сверкнула тонкая металлическая игла. Да и как мог Дино хоть что-то заметить, когда перед глазами цветные круги от боли и удовольствия.       Терпкий, крепкий алкоголь сплошной струей из кувшина глиняного лился на грудь, вызывая крик, вызывая жжение ран, вызывая мольбу из уст Дино.       — Нет, пожалуйста… хватит… умоляю!.. — истерзано шептал он дрогнувшим голосом, воздух судорожно хватая и не видя, как алели в огне железные иглы, как красивые губы чудовища растягиваются в усмешке, как раздвоенный язык жадно, нетерпеливо скользит по ним…       Дино не видел, не мог видеть, лишь чувствовал, ощущал и кричал раненой птицей, выгибаясь на кровати дугой, когда боль яркая пронзила сосок! Когда этот садист в демоническом обличии дернул иглой, словно нахер все разрывая, и резко вытащил, заменяя чем-то, что щиплет, что чужеродно для тела Дино.       — Нет! Нет! Вытащи, не надо!       И о-о-о… это услада для чужих ушей! Эта песня агонии наслаждения, которая звучала из приоткрытого рта Дино… О-о-о! Люцифер упивался ей, выпивал до дна, впиваясь в алый от поцелуев рот!       Но этого мало! Мало-мало-мало! Хотелось еще и еще! Хотелось ворваться в это тело! Хотелось присвоить его, сделать своим! Сломать, искромсать и испить до дна, как хорошее вино, вкуса которого Люцифер никогда не чувствовал!       Мое! Мое! Мое! — твердил разум, дико, необузданно требуя мальчишку себе!       А ведь он и так был его. И так предначертан Вселенной, которая усмехалась клыкастой пастью. А раз этот Птенчик его…       Тогда Люцифер и сломать его мог, да?       А Дино уползти от него по кровати пытался, трогательно слезами обливался, дрожал и боялся. И вкус его страха на языке сладостью крови оседал, запахом железа разносился по комнате…       — Как же ты путы смог сбросить, птенчик? — с усмешкой мурлыкнул Люцифер и, за лодыжку обхватив, потянул на себя со всей силы, заставляя спиной по покрывалу проехаться. И как бы Дино ни пытался отбиваться, как бы ни пытался освободиться, даже не задумываясь, откуда у него силы для этого появились, но… Он вновь, вновь слабел. Движения смазывались, а тело… тело немело, замирая поломанной куклой на кровати.       И лишь яростно блестящие синие глаза, что напоминали сейчас грозовое небо, не давали обмануться. Дино ненавидел его. Ненавидел этого Дьявола. А Дьявол… Люцифер… Он наслаждался его агонией. Наслаждался его желанием спастись.       — О, Милый… ты разве еще не понял, что спасения нет? Что лишь я могу дать тебе жизнь после смерти? Исполнить все твои мечты… Стать для тебя тем, кем ты захочешь… — вкрадчиво шептал Люцифер, нависая над несчастным, руками по телу его ведя обманчиво ласково. Мягко ноги его в колени сгибал, одну на плечо себе закидывая и под коленкой целуя, чуть шершавым языком по коже проводя.       — Я есмь Альфа и Омега. Я есмь Начало и Конец. Я есмь Все и Ничего… — И губами по внутренней стороне бедра вверх языком к стыку с пахом провел, чтобы чуть кожу в рот втянуть, засос оставляя.       — И ты будешь моим. Хочешь ты этого или нет, Ди-но.

***

      Дино не был возбужден, как и не был согласен с тем, что с ним делали, но тело… предательское тело получало удовольствие. Может, это, конечно, результат заклятия, а может, — внушения, но тело… чертово тело выгибалось, стонало, пальцами цеплялось за обнаженные плечи Люцифера. И голос… Чертов голос выдавал все, рождая всхлипы, рождая животный скулеж, когда в раскаленное нутро врывался чужой член.       Как, вообще, это все произошло, как получилось так, что он, Дино, лежал под Люцифером и стонал, как последняя деревенская шлюха, принимая глубоко и больно его член в себя. И это… это было прекрасно! Это было тем, чем и должно было быть!       Смазанный собственной кровью и маслом Дино не понимал, почему, почему ему так хорошо?! Почему он реагирует Так? Почему ногтями в кровь расцарапывает чужие плечи и с упоением сплетается языками в поцелуе? Почему? По-че-му?!       Никто не мог дать ответ, а тем более Люцифер, который трахал его так, что кровь между ног хлюпала вперемешку с маслом, окрашивая чужой член в алый.       И даже это было правильно! Даже это было Восхитительно для Дино!       — Какой же ты чертовски узкий! — рычал демон, выходя из него и пальцами врываясь в натраханное нутро, чтобы внутри их развести, чтобы надавить правильно, вырывая скулеж очередной. — Но такая блядь…! Нравится, когда ебут, да? Вижу, что нравится… Вижу, как член мой хочешь, Пташка… Проси! Моли меня о нем, чтобы я выебал тебя…       Люцифер от восхищения чуть ли не смеялся, видя под собой истерзанное, сломанное тело Дино, которое сдалось, которое отдавалось ему. И сам мальчишка… Бо-о-оже… Какая же он шлюшка! Как принимал, как выл, в слезах моля не трогать его дырку. Не вставлять в нее свой член! И кто… кто бы удержался, когда тебя буквально умоляют выебать? Ведь отрицание — это, по сути, приглашение.       Вот и Люцифер не удержался, делая Пташку своей. Да, пришлось его опоить сильнее, внушить чуть больше, но результат того стоил! Даже невозбужденный, с опавшим членом, он был прекрасен! Жался, вжимался, принимал получше всяких девок, выстанывая что-то прекрасное, огненно-больное. И даже слезы, что лились из его глаз, были восхитительны!       Люцифер заурчал раскатисто, что больше на рык было похоже, и, пальцы выдергивая, по натруженной дырке шлепнул звучно, пошло, влажно. Да так, что Дино всхлипом захлебнулся, руками лицо порывался закрыть, но не вышло. Ему не дали. Нити тело пронзили, рывком руки к кровати пригвождая, заставляя Дино дернуться, заставляя заерзать, за что пощечина очередная прилетела по лицу.       — Не стоит, сладкий, этого делать, — и вновь этот обманчивый тон, утопающий в ласке. Вновь эта улыбка, от которой у Дино по коже мурашки, и он всем телом потянулся к этому чудовищу, ноги сильнее распахнул и сквозь слезы, сквозь истерику молил:       — Возьми. Возьми меня… войди… молю… Войди своим членом в меня. Сделай… сделай своим.       И ему так противно было от самого себя! Так хорошо, когда Люцифер ворвался внутрь, ягодицы разводя большими пальцами и пополам почти складывая, вбиваясь рвано, сильно, больно.       Шлепки кожи о кожу, укусы, что цветут ужасными цветами на бледнеющем теле. Кровь, что рекой лилась из ран, окрашивая молочно-белое в молочно-алое. И Люцифер упивался этим, выпивал, как обещал, до дна чужую душу, вглядываясь в стекленеющие глаза своей жертвы, на чьем теле появлялись раны и синяки. Каждый толчок, каждый укус, каждый глоток приближали мальчишку к смерти. Приближали Люцифера к свободе. И он чувствовал это. Чувствовал, как крылья огромные за спиной распахивались. Как сила, запертая в бренной оболочке тела, вырывалась, вихрем уходя под потолок, и как сердце мальчика забилось на короткое время.       — Ну же… ну же, будь моим… подари мне свободу… — хрипел Люцифер, меняя угол проникновения, врываясь быстро, больно, ярко. Врываясь так, что крики Дино по комнате разносились, от стен отражались, вырваться пытались, чтобы птицами разлететься…       Люцифер кончил громко, яростно, короткими судорожными толчками проникая в чужое тело, и излился… ничем. Не было ни спермы, ни предэякулята. Ни-че-го. Лишь ощущение опадающего члена и чужих пальцев на шее, которые сжимались яростно, лишая кислорода, заставляя хрипеть, заставляя в конвульсиях удовольствия и боли дергаться на кровати. Заставляя Дино умирать.       — Я… я… — мальчик как-то бороться пытался, но не мог. Его тело, ослабшее от потери крови, от пыток, от насилия просто отказывалось слушаться. Отказывалось шевелиться, и Дино… Дино чувствовал, как по крупице, капля за каплей, уходила его жизнь.       Сколько это продолжалось? Наверное, недолго. Воздуха не хватало. Сил не хватало, и лишь чужой шепот кружился в сознании. Лишь чужие глаза на подкорке мозга, которые не забыть. Хозяин которых не отпустит ни-ког-да.       — Будь моим… — шептал дьявол, выскальзывая из него, и телом своим неожиданно ласково накрывая, сдавливая шею искусанную сильнее. — Будь со мной.       В глазах помутнело, и лишь на губах — привкус железа, привкус смерти.       Привкус Люцифера.

ЭПИЛОГ

      Конец не всегда является финалом. Конец зачастую является новым началом. Как у Дино, например.       Да, он умер в ту ночь, отдавая свою жизнь как ключ к освобождению Люцифера и его Отца. Как панацею, которую они испили до дна. Как кровь невинно убиенного, принесенного в жертву их планам и жизням. Но.       Одно пресловутое «но».       Дино умер как человек. Потерял свою бессмертную душу, обманутый судьбой и дьяволом. От Дино осталась лишь красивая, нестареющая оболочка, что замерла на определенном возрасте.       Впрочем, как и от его отца.       Ритуал удался, и в эту ночь Сатана и Люцифер во всем своем великолепии смогли покинуть замок, оставляя позади тысячелетия томительного ожидания и муки. Они смогли пройтись по земле под покровом ночи, наводя ужас на людей и приводя в восторг нечисть, что кланялась им, что трепетала перед Королем и Принцем, моля об одном — о благословении тьмы. О том, чтобы присягнуть им на верность и устроить Судную Ночь, которую никто из людишек не переживет.       И Отец с Сыном были милостивы. Они позволяли Это, награждая своих подданных капелькой своей крови.       Откуда она появилась? Никто не мог дать ответа, разве что юноша, который жил в замке чудовищ. Но и он молчал, позволяя чарующей улыбке озарить его прекрасное лицо.       Дино больше не существовало. Дино умер, пал жертвой, а потом возродился через три дня в одном из гробов и жадно пытался глотнуть воздуха замершими навсегда легкими, словно забыв, что они никогда и не работали так, как у людей. Впрочем, как и его сердце.       Был ли это конец? Нет, это было начало. Истинное начало и рождение, которое мать не смогла дать своему сыну. Рождение, которого так боялся отец.       Дино возродился вампиром, и из гроба его встречал Люцифер. Его Дьявол. Дьявол, который забрал свое, ведь сердце, что не билось в груди этого мальчишки, всегда было Его. Люцифера.