Шепот в темноте

Глава 2

Трансильвания, коммуна Виштя, уезд Бран 1798, начало сентября «Бреду во мгле Никто не знает, где я была И сейчас, вдали от дома, Хожу кругами Совсем одна. Что-то там прячется в темноте, Таится между скалами, Нашёптывает мне на ушко. Оглядываюсь, а там нет никого. Зову, но никто не отвечает Тень, тень рядом со мной Дрейфует сквозь ночную мглу Ты блуждаешь в этом сюрреализме Так же, как я?» Eivør — Into the Mist

      Фенцио уехал следующим же утром, как только первые лучи солнца коснулись земли, а петух, взобравшись на покосившийся старенький заборчик, громогласно и звонко закукарекал, оповещая домочадцев о приходе нового дня. Отец почти ничего не взял с собой в этот нелегкий поход, лишь холщовый мешок, собранный, похоже, заранее, и подбитый мехом дорожный плащ, что все время пылился в шкафу. Конечно же, Дино переживал за молчаливого, серьезного Фенцио, который, казалось бы, за одну ночь и утро резко постарел: его лицо осунулось, цвет кожи стал землистым, а глаза, хоть и обставились столь же мудрыми, как и годы назад, утратили тот живой блеск, присущий им. Словно груз, что мужчина нес все эти года, наконец обрушился на старческие плечи, прогибая под собой человеческое тело.       Когда мужчина уходил из дома тем ранним промерзлым утром, Дино уже подспудно понимал, что это последний раз, когда он видит своего родителя; что это конец всему привычному и мирному, но начало чего-то страшного, необъяснимо ужасного, что кольцами сердце в смутной тревоге сжимало. Это что-то не имело названия, цвета, фактуры или запаха. Оно ничем не выделялось, кроме ноющего сердца и невольных горьких слез, брызнувших из юношеских глаз, когда отец сел в лодку старосты и веслом оттолкнулся от илистого берега. Вороны в то утро надсадно каркали, сидя на пушистых ветвях многовековых елей, словно предвестники смерти предупреждая о чем-то и прощаясь с Фенцио вместо его сына. И хоть отец накануне стоял на коленях перед красным углом и возносил мольбы Всевышнему, прося о помощи, защите от всего того, что ждало его и сына пути, в ответ была оглушающая тишина. Даже лес замер, не шелестя привычно ветвями и травами.       Вопреки всему и вся, Дино накануне перед отъездом Фенцио не задавал ему вопросов, просто преданной собачкой ходил позади отца и помогал ему со сборами, заботливо сворачивая лоскутное одеяло в тугой рулет и пряча в него дюжину свечей да огниво. В какой-то застарелой, отчаянной надежде Дино верил, что это осветит путь его отцу в кромешной тьме могильной ямы. Вечернюю молитву отец и сын провели в уютной грустной атмосфере, словно понимая, что это их последняя встреча. Отчего такое предчувствие посещало их умы, было не ясно, и никто из них не говорил вслух о своих опасениях, но то, как они пытались провести больше времени вместе, как сидели за одним столом, подготавливали все к отъезду отца… Это говорило о многом. Даже больше, чем то, как вечером Фенцио, напевая старую народную песню, плел для Дино ловец снов.       Дино и Фенцио почти не обсуждали факт исчезновения Ости, почти не говорили о том, что произошло этой ночью: что танцы вокруг костров были страшны, а напитки — неправильно хмельны; что словно кто-то попятам преследовал бежавших в спешке отца и сына с этого праздника жизни. И нет, это были не одержимые жители уезда, что в песнях и плясках гнались за ними, а кто-то другой, кто-то, кто затерялся среди той беснующейся толпы и скалил свою пасть в предвкушении кровавого пира. Страшный, ужасающе-мерзкий в своей жажде человеческой плоти, он не скрывал своего присутствия, кружа юную девушку в танце вокруг костров.       Отец уехал, оставив сына одного. Наказов почти не было, привычные правила легко ложились в размеренный бег неспешной отшельнической жизни, где лето сменилось осенью, а буйство ярких, сочных красок — пестрым рыже-красным костром, что бушевал в увядающей природе. Дино не знал, что ему делать, ибо с отъездом Фенцио дом опустел: не было привычного ворчания отца, его глубокого, чуть грубоватого голоса, а главное, не было чувства защищенности. И даже ловец снов, что накануне сплел отец из гибких веток малинника и повесил над изголовьем кровати сына, не приносил покоя. Фенцио всегда, если уезжал куда-то, оставлял сыну что-нибудь, что, как напоминание, было маяком для Дино.       Так шло время. Оно неспешно отмеривало острой косой свои отрезки, горем заливая уезд. Вскоре после той ночи урожая многие женщины понесли, и беременности их были страшны. Яйца тухли в их руках, молоко кисло, а скотина боялась, врассыпную пытаясь сбежать. Никто не понимал, в чем дело, но местный священник говорил, что это происки Дьявола, что так Господь наказывает нерадивых крестьян за связь с ним! И люди верили, да что там люди — Дино верил, ибо видел Дьявола в глубине их глаз, что алыми всполохами вспыхивал в черноте зрачков. И может, это была фантазия, а возможно обман зрения, но с каждым днем отсутствия отца становилось все хуже и хуже.       На вторую неделю вынужденного одиночества и домашней рутины ловец снов треснул пополам и, ударившись о пол, рассыпался, словно труха. Это было странно, но Дино не придал этому значения. Мало ли, какие ветки использовал отец, когда плел круг? И неважно, что юноша тогда видел: лишь молодые, гибкие, пыльно-зеленые отростки были использованы Фенцио для данного ловца, и что за такое короткое время они ну никак не могли иссохнуть до состояния чрезмерной хрупкости. Дино все равно закрывал глаза на это, предпочитая не видеть, не бояться, ибо страх с каждым прожитым в одиночестве днем становился сильнее. Однако когда в таком же состоянии оказался деревянный крест, что висел на двери его комнаты, Лэнэ испугался и, по указу отца, пошел в церковь, чтобы просить священника о помощи.       Молодой Энди, что стал совсем недавно священником в их церквушке, с легкостью располагал к себе ненавязчивыми улыбками, добрым взглядом и понимающим тихим тоном. Он заменил старика Габриэля, что отправился на заслуженный покой на три метра вниз под землю и прикрылся могильной плитой. Поговаривали, что его забрали дикие звери, когда поп ехал через лес из города, ибо следы когтей и зубов сделали из сухого, почти бескровного тела старца решето. Впрочем, с того инцидента прошел почти год, и все почти забыли про него, изредка вспоминая, как присказку к какой-то истории.       Деревянная церквушка запряталась среди тенистой рощи многолетних деревьев. Ее соломенная крыша и высокий шпиль квадратной башенки виднелся издалека, служа своеобразным маяком. Окруженная лесом и кладбищем, церквушка была небольшой, двухэтажной, но ухоженной. Темное дерево лоснилось от масла, а резные оконца были натянуты новым пузырем. Крыша была двойной, покатой и вторым ярусом почти закрывала верхний этаж. Тяжелые двери, чуть покосившиеся от времени колонны и сплошным частоколом парапет, на котором резные перила — все это придавало таинственный, а подчас мрачноватый облик церквушке, в которой и служил Энди.       Фенцио не то чтобы не любил этого мужчину, скорее что-то видел в нем, что-то не такое, непривычное человеческому глазу. То, чего не было в Габриэле. Но поводов не доверять не было, и потому, когда отец уезжал, он наказывал сыну, что если начнет что-то странное происходить, то идти на святую землю и просить священника о помощи. Так Дино и поступил. В то утро, обнаружив иссохший крест, юноша, недолго думая, собрался в уезд за очередными новостями. За эти две недели, что минули с момента исчезновения Ости, Лэнэ ни дня не проводил в одиночестве дома больше, чем было положено. С рассветом юноша просыпался и занимался привычной рутиной: кормление кур, сбор дикого меда, проверка урожая, мелкие дела по дому и многое-многое другое. Он был занят настолько, чтобы дикие, нехорошие мысли меньше посещали его обеспокоенное «Я». Однако предчувствие неминуемой потери нагоняло его уже в уезде, который он посещал почти каждый день. Сплетни, слухи, шепотки — Дино пытался все-все собрать воедино, чтобы иметь хоть какое-то представление, что происходит, но… Но, кроме того, что в деревеньке стала твориться всякая чертовщина, больше ничего не было. И вечерами, возвращаясь в напряженную тишину их с отцом хижины, Дино зарубами на стене отмечал дни своего страшного одиночества, внутренне невольно отмеряя промежуток чего-то.       И вот Дино вновь тут, в уезде, привязывал за толстый канат лодку к причалу и оглядывался по сторонам. Был ясный осенний день. Солнце мягко обволакивало своим теплом людей, спешащих по делам или праздно шатающихся по узким, протоптанным дорожкам. Тут, в этом месте, как всегда было суетливо-шумно: торговцы предлагали свои услуги и товары; маленькие дети мешались под ногами, носясь по всей деревушке; женщины громогласно разговаривали, сетуя на нелегкую жизнь и высокий налог от дворянской семьи. Жизнь текла мирно, привычно, и на первый взгляд нельзя было уловить какие-то признаки того, что в селенье было что-то не так. То тут, то там вспыхивали шепотки о демонах, проклятых детях и смертях, что пронеслись по коммуне Виштя. Что кто-то воду травил в источнике да коров портил. Но никто, по крайней мере за пределами безопасных стен дома, не говорил о том, что пропала старосты дочка. Боялись последствий, которые неминуемо коснулись бы их, услышь их безутешный отец Ости.       Люди не связывали два и два, пеняли на ведьму, что завелась в их краях и все так же продолжали жить, словно не они были на волосок от неминуемой гибели. Да, сказать по правде, Дино и сам не очень-то понимал, что происходило. Староста, престарелый Деррик, упрямо молчал, когда младший Лэнэ обращался к нему за ответами, лишь махал рукой и просил не мешать взрослым. И ладно бы было чему мешать, но… Дино прекрасно видел, как с каждым днем лицо старика становилось все темнее и темнее, а надежда в мутных старческих глазах угасала, как тлеющий уголек в печи. И это пугало, разгоняло застывшую в жилах кровь тем неуемным страхом и гневом, что тесно жили внутри юношеского тела.       Огибая небольшой рынок, что устроился вдоль реки Олт, Дино обдумывал то, что скажет священнику и как вообще объяснит свой визит к нему, ведь кроме иссохшего деревянного креста и неясной тревоги у него ничего не было. Да, были синяки, что вернулись после того, как ловец треснул, были боли внутри тела, словно все внутренности сжимали чьи-то когтистые лапы, но… Этого было мало, чтобы ему помогли. Да, это не аксиома, но младший Лэнэ был почти в этом уверен. Вскоре, свернув в сторону леса, Дино вышел на небольшую тропинку и остановился, вглядываясь вдаль. Церковь возвышалась на холме, темным пятном выделяясь среди красно-огненного пожара красок. Каменные плиты и покосившиеся кресты тянулись вдоль тропинки, стоило только отдалиться от уезда. Покрытые мхом, землей и грязью, они навевали ощущение тревожности, а еще казалось, что там, под толщей земли, дышали живые мертвецы, желая крови и плоти вкусить. Отсюда до той поляны, где проходил злосчастный праздник, было четверть дня ходьбы пешком, и Дино, разглядывая чернеющую свежую землю, задумывался: не уж-то так многих похоронили? Или же мертвецы приходили на праздник?       Так, за неясными думами, юноша и достиг деревянных стен церквушки. К его удивлению, Энди — невысокий доброжелательный мужчина с добрыми глазами — был около клумб, пропалывая цветущие кустарники. Священнослужитель не заметил — или же сделал вид, что не заметил, — как Дино подошел, и когда тот поздоровался с ним, вздрогнул, подскакивая с тяпкой в руке.       — Бог с тобой, мальчик! — воскликнул священник и перекрестился. — Нельзя так пугать честных людей.       Лэнэ смущенно спрятал взгляд и стал пальцами перебирать грубую ткань рубахи. Он был смущен, сказать по правде, но не от того, что собирался поведать священнику, а из-за поведения этого человека. Он мало чем походил на старого Габриэля: подвижный, живой, он больше был похож на сгусток чистой энергии, чем на смиренного служителя Бога. Хоть он и был в черной рясе, подвязанной вышитым поясом, а на груди висел большой позолоченный крест, Энди не вселял чувства покоя и доверия. Но выбора не было.       — Ты что-то хотел?       — Я… да, отче. Мне нужна ваша помощь. — голос Дино не дрожал и, на удивление, был спокойным и ровным, хотя внутри мальчишки все буквально передергивалось от неясного чувства тревоги.       Молодой Энди, щурясь на осеннем солнце, чуть улыбнулся и кивнул, откладывая тяпку и вытирая со лба капли пота. Он выглядел обычно, даже, можно было сказать, дружелюбно, если бы не его внимательный, немигающий взгляд с чем-то тревожным на дне.       — Конечно, сын мой, — кивнул мужчина и, чуть погодя, повел Лэнэ в обход закрытой церквушки.       Маленький домик с соломенной крышей и узким дымоходом, утопающий в зелени желтеющего папоротника и можжевельника стоял чуть поодаль от деревянного здания часовенки, выделяясь ярко разрисованной красной и синей красками дверью. Традиционные узоры сплетались в замысловатый орнамент, в котором Дино как-то сумел разглядеть осклабленную пасть волка и задумался, зачем было такое изображать на двери, но быстро отогнал от себя эти мысли, стоило им войти внутрь. Запах ладана и церковного масла сразу же ударил в нос, погружая в небывалое спокойствие и тишину. Энди, подождав, пока Дино войдет, прикрыл дверь и подошел к небольшой бочке, зачерпывая из нее воду и умываясь.       — Так что случилось, Дору?       — Я… — юноша нахмурился и потянулся к котомке, что висела за спиной. — Вот.       Остатки иссохшего креста были высыпаны на стол неаккуратной кучкой, а сам Дино замялся, когда увидел, каким внимательным взглядом рассматривал все это священник. Он не трогал руками сухое дерево, лишь нагнулся да шумно вдохнул запах. Одно напряженное мгновение ничего не происходило, а потом Энди словно побледнел, скривился и, отпрянув, закашлялся. Белки его глаз покраснели, покрылись кровеносными прожилками и мужчине словно было трудно дышать.       — Что… что с вами?! — воскликнул Дино и уже было подбежал, но вытянутая рука священника остановила его, заставляя замереть на месте.       — Аллергия на осину… — просто ответил мужчина и чуть улыбнулся. — Вдохнул его частицы — и вот результат.       Откашлявшись, Энди потер нос в каком-то нервном жесте и следом вытер влажные, вспотевшие руки о рясу. Он будто бы волновался о чем-то. Его водянистые глаза бегали из угла в угол комнаты, и мужчина почти не смотрел на Дино, но делал вид, что крайне заинтересован в том, что с ним происходило.       — Так что произошло, мальчик мой? Ты нашел это где-то? Или что?       — Нет, да, то есть нет… — Дино тряхнул вихрастой головой и облизнул губы, от волнения не зная куда себя деть. — Он два дня назад висел на моей двери, а потом вот… Он стал таким. Отец говорил, что, если что-то случиться, обращаться к вам, Отче.       Энди смотрел долго, изучающе, словно препарировал, пальцами перебирая деревянные четки, которые каким-то образом оказались в его руке. Он что-то шептал себе под нос, не сводя взгляда с Дино, и тому было неудобно, неуютно, словно еще немного, и вскроются все самые постыдные тайны.       — Тебе что-то снится ночами? — вопрос выбил почву из-под ног, и Дино неверующе захлопал глазами, сглотнул и уперся взглядом в пол. — Не ври мне. — строгий голос Энди был непривычен и суров, а его нахмуренные, сведенные к переносице брови делали мужчину старше его лет.       — Я… наверное, ближе к «да», чем к «нет»…       — И что же это?       — Я, в основном, не помню их, но каждый раз я просыпаюсь по утру побитый и… истерзанный. Словно кто-то пытал меня. — он нарочно умолчал о том, что кроме побоев и ссадин на его теле бывают и другие следы, но, кажется, священнослужитель не заметил этого — или же делал вид, что не заметил.       Энди долго разглядывал Дино, даже пару раз покругу его обходил, кивая сам себе, словно видел что-то, понимал. Вот только что — Лэнэ не знал, а спросить не мог — было как-то неприлично влезать в думы этого человека. Наконец, отойдя в дальнюю часть комнаты, туда, где за тканевой перегородкой ютился старинный шкаф с книгами и прочим добром, Энди достал небольшой ларец и вернулся к юноше, ставя перед ним расписную, украшенную драгоценными камнями, увесистую шкатулку.       — Я знаю, что совсем недавно пропала твоя подруга, Дору, — начал священник и щелкнул хитрым замком, открывая крышку ларца. Там, внутри, на бархатной подушечке, обвязанные бечевкой лежали пять длинных маховых черных, с переливами карминового цвета перьев. Почти двадцать один дюйм в длину , они были словно не из этого мира, источали еле заметный запах благовоний, миры, ладана и чего-то еще… Серы, кажется? Дино принюхался. Да, определенно серы. От мягкого, на вид, оперения, исходило еле заметное тепло, словно там, под бархатной коробочкой, был тлеющий уголек. Дино никак не мог понять, что это такое и зачем этот человек показывает ему эти перья. Для чего?       — Я вижу твое недоумение, Дору. Но спешу заверить, что это не гусиные перья или лебяжьи, а ангельские. Видишь ли… — Энди сглотнул и как-то чуть стушевался, а потом, словно взяв себя в руки, кивнул и аккуратно, даже трепетно, коснулся связки перьев, и словно реликвию, поднял. — Фенцио… то есть твой отец, просил передать тебе их, если такое случится. Он предупреждал, что ты в его отсутствие можешь прийти ко мне за помощью. И раз крест и молитвы не помогают…       Дино чуть нахмурился, рассматривая священника с каким-то подозрительным неверием. Когда отец мог попросить его о помощи, если и сам не знал, что отбудет из дома? И если просил, то почему не предупредил? Да, Фенцио говорил, что, если что-то произойдет, нужно идти на святую землю и просить священника о помощи, и вроде бы суждения Дино были нелогичны и ложны, но… Внутри словно все скручивалось от предчувствия чего-то неминуемого и опасного. Словно вот сейчас, тут, стоя посреди домика священника, он решал свою судьбу. Но как, как вообще было такое возможно?       — Как… ангельские? — это был единственный вопрос, что сорвался с уст юноши. Не «когда мой отец заходил к вам», не «почему я должен вам верить», а именно про глупые перья, что взор голубых глаз притягивали в себе.       — О, мальчик мой, — неловко хохотнул Энди и заднюю часть шеи потер, хлопая большими глазами, — Обычные. Понимаешь ли, много лет назад моему предшественнику, отцу Габриэлю, эта занятная вещь попала престранным образом в руки. Он возил ее в Епархию на экспертизу, и те подтвердили, что это одно из чудес, что явил нам Господь. Конечно не сразу, а сначала проверки всякие провели: святая вода, святое масло и прочее-прочее, но ничего не брало их. Вот, смотри. — и с этими словами мужчина поднес кончики связанных перьев к огню недалеко стоявшей свечи.       Пламя закоптилось, взвилось чуть вверх и запахло копотью, как от затопленной печки. Однако перья были целы. Они словно даже распушились, или Дино так показалось? Но факт оставался фактом: мягкое оперение было нетронутым, и пламя свечи, что жадно лизало ворс, на деле не касалось даже связки, плотно обволакивая самый кончик.       Было ясно, что огонь не брал эти перья.       — Вот и у меня было точно такое же удивленное лицо, Дору. — кивнул священник после нескольких минут молчания, на протяжении которых перья так и не сгорели. Даже больше — когда Энди затушил пламя, стало понятно, что даже копоть не коснулась черно-красного перелива оперения, и от них все так же необычно пахло ладаном, миром и благовониями. — И какого же мое удивление было, когда я после семинарии приехал сюда на место того самого священника и увидел твоего отца! И те самые перья, что умерший отец Габриэль тогда нам привозил в город.       — То есть папа знал о них? О перьях? — Дино недоуменно хлопал глазами и вновь смотрел на перья, что уже мирно себе лежали на бархатной подушечке. На первый взгляд обычные, только вот если приглядеться, то можно было увидеть, как вокруг них словно воздух сгущался, становясь более осязаемым.       — Да. — утвердительный кивок, и Энди ставит свечу на место. — В тот день он сопровождал священника Габриэля в Епархию в качестве охранника. Или друга. Не знаю, не уверен. Но он был там, я его ни с кем бы не перепутал! У твоего отца очень запоминающееся лицо… — И невольная усмешка зазмеилась по губам мужчины, но, впрочем, Дино этого не увидел, погруженный в свои думы. Да и не увидел бы, потому как это все происходило на протяжении мгновения.       Удивительно. Просто удивительно! Лэнэ-младший, конечно, знал, что его отец много куда отлучался за всю их жизнь тут, но чтобы вот так… С настоящими… ангельскими перьями? Неверие все еще ютилось в груди юноши, но голос разума твердил, что священник врать не мог, тем более что сам Фенцио говорил о необходимости идти сюда, если что-то случится.       — Хорошо… я… я понял. Но как это мне поможет, Отец?       — С учетом того, что даже крест уже не преграда тому, что посещает тебя, часть святого должна защитить лучше, мальчик. Просто клади под подушку их, а утром убирай обратно в ларец. И Бога ради, прячь его и никому не говори. Он не должен тут быть…       Серьезный кивок, и Дино, приняв из чуть дрожащих рук мужчины богато украшенную шкатулку, убрал ее в тканевую котомку, чувствуя, как немалый вес буквально делал тяжелее его наплечную сумку. Лэнэ-младший не задавал вопросов касательно того, почему же все-таки нельзя было вытаскивать злосчастные перья днем или почему нельзя было хранить их, например, в тряпице. Он вообще, к собственному удивлению, был молчалив сегодня и больше слушал, ощущая неясную тревогу и предчувствие где-то внутри. Хотя у него и были вопросы, да и немало, надо отметить, но все они тонули в тихом, спокойном голосе священника, который если не убаюкивал, то успокаивал, делал чуть… податливым и слабым.       Дино назвал бы именно так это свое состояние, если бы, конечно, понимал, какое оно.       — Перья тоже не показывай и на свет прямой не вытаскивай. Только перед сном, с наступлением темноты и с рассветом. Так, чтобы прямые солнечные лучи не проникали. В твоей комнате есть окна? — мальчишка отрицательно мотает головой и видит, как глаза священника на миг словно блестят в полумраке дома. — Тогда ничего страшного с ними не произойдет.       Лэнэ-младший пробыл у Энди долго, слушая его наставления и предупреждения. Голос священнослужителя успокаивал и вселял если не надежду на то, что с этими перьями все его невзгоды пройдут, то какую-то неясную уверенность в том, что скоро все определиться. Священник говорил много, размахивал руками и вообще не вел себя привычно смиренно. Не было той покорности, как в голосе Габриэля, или его застывшей в глазах застарелой мудрости. Энди был… странным. Словно не от мира сего. Мало чем походил на классического попа, но не Дино было судить об этом.        Уже уходя, юноша напоследок обернулся.       — Спасибо вам большое, Отче. — И мягкая улыбка озарила пока что по-детски припухлое лицо.       — Иди с Богом, мальчик мой. Благословляю тебя, — священник улыбнулся. Кажется, впервые так искренне и широко, словно весь этот разговор с Дино ему доставлял невидимое неудобство. И вот сейчас, когда Дино наконец уходил, облегчение затапливало нутро Энди. Да, он почти не показывал его юноше, лишь в глаза не смел смотреть по какой-то причине, но в целом вел себя… нормально?

***

      Солнце кренилось к горизонту, раскрашивая теплыми лучами шепчущую ветерком, увядающую природу в алеющее марево заката. Вечерело. Жители уезда готовились к ночи, загоняя скотину в стойла и сараи, а детей — домой. Работяги с лесопилки спешили в хаты, чтобы наконец-то обнять своих дородных жен и румяных детей, а потом вкусить жирной похлебки со свежеспиленным хлебом. Уезд жил своей жизнью.       Дино спешно шел по узкой тропинке, что вела в деревню от того самого холма, на котором стояла церквушка. Нервно сжимал лямку котомки и все время поглядывая на небо, юноша торопился. У него оставался час — может, полтора — до того, как солнце сядет окончательно, отдавая власть ночи и серебристой луне. Сам не заметив того, как засиделся в гостях у священника, мальчишка уже только на улице понял, что время было ближе к темени, и Энди, что странно, не готовился к вечерней службе.       Спеша к маленькой пристани, Лэнэ-младший почти не обращал внимания на встречавшихся ему по пути людей, которые, впрочем, отвечали ему тем же, с блаженной усталостью направляясь по домам. Лишь редкие прохожие приветливо кивали мальчишке. И какого же было удивление Дино, когда женщина средних лет и настолько величественно выглядящая в своей горделивой стати, проплывая мимо него, бросила еле слышно:       — Зря ты, милочек, доверился, ой зря… — ее длинные темные косы тяжело качнулись, ударяясь круглыми бронзовыми наконечниками друг о друга. — Перышки-то дьявольские…       — Что, простите? — Дино замер, чуть ошарашенно смотря на удаляющуюся женщину, но та остановилась и блеснув зелеными, как самая сочная листва, глазами, покачала вновь головой.       — Говорю, зря, милочек, здесь ходишь. Подружки твоей нет тут. И папеньки тоже.       И вороны, взвившись ввысь, закаркали, предвещая скорое несчастье.

***

Трансильвания, коммуна Виштя, уезд Бран, 1798, начало октября «Можешь сказать, что происходит? Всегда всё не так, как должно быть. И не видно вспышек фонариков На соседнем склоне. Они что, больше меня не ищут? Тень, тень рядом со мной Дрейфует сквозь ночную мглу. Ты блуждаешь в этом сюрреализме Так же, как я?» Eivør — Into the Mist

      Время шло, а известий все так же и не было. Староста молчал, как бы Дино ни спрашивал, как бы ни молил хотя бы о маленькой весточке. Все было бестолку, лишь молчание и раздраженное сопение было ответом. С исчезновения Ости прошел ровно месяц. Ровно месяц, как отец покинул дом, отправившись на поиски девушки. Крестьяне поговаривали, что сгинул охотник вместе с девицей и что нечисть не отпустит то, что получила в ночь праздника, но Дино не верил, упорно каждое утро плыл в уезд и ждал хоть чего-нибудь. Хоть какой-то весточки.       Со снами дела тоже обстояли так себе. Они прошли, да. Священник не соврал — перья и правда помогали. Только вот… Вместо снов Дино стал видеть галлюцинации наяву. Сначала ничего страшного не происходило, лишь образы, наполненные смутным узнаванием и тревогой. Они были заметны мельком, краем глаза. Смазанными видениями мелькали то тут, то там, призраками образов людей восставали из-за чего-то. Но со временем все стало хуже. В доме стали появляться предметы, которых раньше не было. Например, ростовое зеркало. Дино не помнил, как оно появилось тут, просто в одно мгновение проснулся и увидел перед ложем его зеркальную гладь, которая шла рябью и отражала не мальчика, а чью-то чужую комнату, чей полумрак разбавляли множество догорающих свечей.       Однако и помимо зеркала видения прогрессировали. Словно набирая силу, они становились ярче, обширнее, злее. Так, например, лесок, что окружал их домик, чаще всего был наполнен мертвецами, точнее висельниками. Их тела качались на толстых ветках, а стекляшки глаз безостановочно вертелись в глазницах. Иссиня-серая кожа шла трещинами, а черный, наполненный гнилью земли рот широко, безумно улыбался. Распухший язык вывален наружу, премерзкой плотью приветствуя юношу. Черви копошились в этом куске тухлого мяса, пожирая его, откладывая опарышей, что белыми личинками падали вниз, на чернеющую землю.       Мертвецы были живые и следили за Дино своими белесыми от смерти глазами. Разве что телом всем не дергались в надежде коснуться, в надежде потрогать. Их тела, иссохшиеся на солнце и гнившие от проливных дождей, источали сладкий смрад смерти и тления, отчего тошнота всегда подкатывала к горлу.       — Нашли, нашли! — хрипели они сломанными гортанями и смеялись тысячами птиц, что взлетали ввысь.       И так раз за разом, пока из воды реки Олт не полезли раздутые утопцы, капая тиной и порченой мутной водой себе под ноги. Они булькали на манер горлового пения, отчего их раздутые животы противно тряслись и шли волнами, словно там, внутри, целое море, целый океан. Длинные черные волосы струились за спинами, а тина и водоросли украшали их.       Женщины, обнаженные, с гниющими грудями и бедрами, из своего лона доставали нерождённых детей, обмотанных пуповиной, и тянули к Дино, булькая и блаженно улыбаясь раздутыми лицами. Они все — самоубийцы, понесшие от своих насильников, что весело качались на деревьях в петлях.       И это было страшно, до ужаса, до колик в сердце и спертого дыхания. Страшно, когда ты, запертый в своем доме, с головой спрятавшись под одеяло, слышишь, как там по стенам водят руками мертвецы, как стучат и воют, как пухлыми кривыми пальцами рвут бычий пузырь, натянутый на раму. Как стучат в закрытые ставни. И песни, много песен звучало от них. Они пели сломанными глотками, булькали рваными ртами, оставляли гнилые следы на белоснежных стенах.       Самое страшное во всем этом было то, что видения, которые преследовали теперь наяву, не могли быть рассказаны или написаны. Дино пытался и много раз. В отчаянии приплывал к Энди, пытался ему донести, но каждый раз изо рта лилась ложь. Он хотел прокричать о мертвецах, но спокойно говорил об улове рыбы. Хотел заплакать насчет чужих образов, что преследовали его, но, смеясь, говорил о том, как вкусны в этом году яблоки. Или когда Дино, ворвавшись в церковь, хотел поведать о том, что он стал видеть Ости среди тех мертвецов, сказал лишь о том, что скоро пойдет дождь. И даже письма, которые он писал, выходили лживыми, наполненными какой-то абсурдностью дня.       Дино никому и никогда не мог поведать о том, что с ним происходило и что Ости стала являться ему в видениях все чаще.       Он видел ее везде, в каждой проходящей девушке. Она мерещилась то глубокими карими глазами, то задорной, чуть шаловливой улыбкой или мелодичным голосом. Дино слышал ее запах, видел кончики ее кос, что мелькали за домами. Лэнэ видел отражение пропавшей девушки везде и всюду, слышал ее смех и слезы, а бессонными ночами ее облик мерещился в отблеске свечей, сияя синюшной кожей. Черные вены на лебединых руках вздувались, а глубокие карие глаза стали мутными, напоминающими воды болот стекляшками. Как бы Дино ни звал свое видение, ни произносил ее имя, он не мог уловить, не мог сосредоточиться на ускользающем образе пропавшей подруги. Казалось бы, вот-вот в руках, как летняя бабочка, окажется, но нет. Ускользала, горько смеясь.       Дино хотел бы закричать, чтобы она осталась, но не мог, не мог и слова произнести, когда днем видел ее образ смутный, который привычно улыбался, застыв меж желтеющих пожаром берез. А ночами, когда мертвая Ости мерещилась в свете огней свечей, Дино лишь молитву мог шептать и видеть грустную улыбку на пухлых бледных губах.        Она была мертва так же, как, возможно, был мертв и Фенцио. Приходила вместе с другими утопцами, но, в отличии от них, была не раздувшейся массой, а привычной Ости с грустной улыбкой на губах.       Вскоре Дино почти перестал выходить из дома, заперевшись в нем и каждый миг, каждый час молясь за свою душу. За свою жизнь. И на первых порах это даже помогло — скрежет и стук прекратился, но вскоре появился голос. Глубокий, бархатисто-чарующий, он был знаком и пугал сильнее, чем вся нечисть, что столпилась у дома. Этот голос шепотом в темноте проходился по нервам мальчишки, гнилой водой вливался в уши и застревал где-то в районе сердца дурной мыслью. Он манил по ночам открыть, манил выйти на крыльцо и наконец-то сказать имя, впустить его внутрь.       — Милый, открой мне… — шептал по ночам этот голос и чья-то когтистая рука вела по дереву двери, барабаня, оставляя глубокие борозды. — Мы оба знаем, что ты не сможешь долго сопротивляться мне…       И так из раза в раз каждую ночь, а на утро, когда Дино все же выглядывал из своего убежища, он видел следы копыт и те самые борозды.       Не стоит говорить о том, что скотина по итогу погибла, удушенная нечистью в ночи. Кого-то утащили в воду, кого-то вздернули на кишках на вековых елях, оставляя мохнатыми телами болтаться и орошать землю парной кровью. Но, как итог, лишь птицы и Дино остались на этом островке, что медленно мрачнел, лишаясь красок сочной, золотой осени. Листья, увядая и иссыхая, в итоге тленным ковром устилали землю, хрустя под ногами сухостью и смертью. Голые ветви деревьев изогнутым ужасом костлявых пальцев чернели в серости дня, а ярко-карминовые гроздья ягод, что алым туманом расходились по обнаженным рябинам, маячили кровью в лесу.       Близился Самайн. Близился день рождения Дино.

***

«Думаешь Я уже до ручки дошла? Паря в вышине, Глядя в лицо темноте, Чувствуешь это одиночество? Тень, тень рядом со мной Дрейфует сквозь ночную мглу. Ты блуждаешь в этом сюрреализме Так же, как я? Тень, почему бы тебе остаться со мной? Всегда всё не так, как должно быть. Ты блуждаешь в этом сюрреализме Так же, как я?» Eivør — Into the Mist

      Шел второй месяц поисков Ости, и деревня оставила надежду, ознаменуя и девушку, и Фенцио погибшими. Три дня назад была проведена панихида по ним, на которую Дино все-таки явился, но стоял поодаль, видя, как предают земле пустые гробы. Староста и его жена безутешно рыдали, сжимая в руках засохший веночек дочери, который Ости сплела для той роковой ночи. Сухие цветы от жесткого хвата матери рассыпались пылью, опадая благоухающими частицами на голую чернеющую землю, что в скором времени поглотила грубо сколоченные гробы. Это было тяжелое, печальное зрелище. Видеть, как зияющая рана на темной почве с жадностью поглощала пустую наживку. Невольно в тот день закрадывались мысли о том, что же чувствовали мертвецы, оказываясь на три метра ниже и придавленные тоннами чернозема.       Все молчали, траур наконец-то украсил деревню тишиной и печалью. Даже дети, что по обыкновению играли на дорогах, затихли, робко выглядывая из-под юбок матерей. Беременные женщины старались не выходить на улицу, боясь, что злые духи в этот день заберут нерожденных младенцев, обменивая их жизни на жизнь уже умерших. Уезд молчал. Даже поминки, на которых Дино просидел с час, были тихими, молчаливыми. Никто не говорил, лишь пили самогон и заедали его вяленным мясом, упиваясь слезами и горем.       Надежда покинула этот край так же, как и тот, кто когда-то защищал его.       Три дня прошло с того времени. Три дня минуло с похорон и три дня видения не беспокоили Дино. Он жил если не привычно, то с застарелой надеждой, что все кончилось, прошло. Юноша не верил, что его отец и подруга мертвы. Не мог в это поверить. Его отчаяние и вера толкала на какие-то ужасающие идеи. Например, самому собраться и пойти их искать вопреки всему, что говорил когда-то Фенцио.       «До шестнадцати лет ты должен быть дома!» — кричал часто отец, когда у них завязывались споры о том, что должен делать Дино и почему он не мог выходить из дома. Почему не мог путешествовать. Не один, а с отцом. Например, в соседние уезды. Фенцио никогда не давал объяснений своим запретам, лишь говорил о том, что вырастешь — поймешь. И вот Дино скоро шестнадцать. Всего полторы недели — и он взрослый. Казалось бы, совсем ничего, чуть-чуть времени и все, он свободен, но глупое сердце требовало, ревело о том, что мальчишке надо, надо было идти искать отца. Что тот жив, а вместе с ним жива и Ости. Однажды Дино имел глупость рассказать Энди о своих желаниях, и тот, когда они редко встречались, всегда спрашивал юношу о том, что он по итогу решил.       Каков был интерес в этом священника, Лэнэ-младший не понимал. Да и не понял бы, скорее всего, ведь слишком был ослеплен его добротой и поддержкой. С исчезновением отца и Ости этот человек стал единственным, с кем общался Дино. И, кажется, как-то доверял ему. Просто в какой-то миг бац и все. Энди в числе тех немногих, которые хоть как-то были в том небольшом кругу избранных, с которыми Дино мог вести разговор. И дело не в отце, нет. Тот хоть и смотрел в такие моменты на сына с укоризной и мог потом дома на него наругаться, но делал это редко. Реже, чем в детстве, ибо понимал, что совсем скоро мальчишка станет мужчиной.       И вот, как итог, Энди стал одним из тех, кто был если не другом, то приятелем. Может, даже «духовным отцом». Дино не был в этом уверен, да и не знал, как вообще могло такое получится. Просто… мужчина словно видел то, что происходило с юношей. Да, не задавал вопросов в те редкие моменты, когда мальчишка приходил к нему, что, впрочем, с каждым разом случалось все реже и реже, но всегда давал что-то: совет, молитву, крест или еще что. Так, например, последним был узкий отрезок холщовой ткани со словами молитвы. На манер псалма, скорее всего, — Дино не мог сказать с уверенностью, но был благодарен этому человеку за заботу.       Может, отец его попросил об этом, или Энди сам был так устроен, но тот даже в какой-то момент предложил Дино переехать к нему на время, когда узнал, что весь скот погиб. Да, для священника объяснение было простое — что они чем-то отравились, — вот только то, как блеснули чужие глаза потусторонним светом, Дино уже не видел. Как не видел и много других странностей за этим человеком.       Так что, когда прошли похороны, Дино остался один на один со своей тихой, незапятнанной надеждой. У него не было времени обсудить это с кем-либо, да и не хотелось, если честно. Тем более Энди знал, что Дино не верил. Не верил в то, что отец и Ости мертвы. И что мальчишка ждал своего дня рождения, чтобы отправиться в путь.       И именно поэтому стук, раздавшийся ближе к закату от двери, и взволнованный голос священника, что звал его, сильно удивили Дино.       — Дору, Дору! — почти что кричал Энди, топчась на крыльце. — Дору, Бога ради, да открой ты дверь!       Сердце Дино заполошно забилось, ибо голос был чист и громок, а стук отдавался вибрацией. Это все было по-настоящему, так, что даже глиняные сосуды на столах и полках дрожали от силы удара, а дверь вот-вот обещала слететь с петель.       Все внутри Дино напряглось от этого и завопило привычно, но он — может, по глупости, может, по вере — проигнорировал это и бросился к двери, лишь услышав следующую фразу:       — Дору! Это про Фенцио. Про твоего отца! — Пауза. — Он жив.       Отпереть засов, дернуть ручку на себя, встретиться с темными, как агат, глазами Энди и не боясь выйти к нему, не замечая, как там, за деревьями, скаля окровавленные пасти, застыла дикая свора нечисти.       — Он…?!       — Жив, да, — Энди кивнул, и глаза Дино расширились, когда привычный образ невысокого, чуть нелепого мужчины окутала какая-то дымка, — И я отведу тебя к нему.       Юноша хотел сделать шаг назад, в безопасность дома, но чужая бледная когтистая рука схватила его за предплечье и потянула на себя. Чужой агат глаз покраснел, а его волосы сменили цвет на пепел. На голове — пара ветвистых костяных рогов, а лицо, безусловно красивое, несло надменность и жестокость. Рост выше, а плечи шире. Даже ряса, в которой привычно был Энди, поменялась на что-то дорогое, богатое, украшенное каменьями и вышивкой. На пальцах твари — перстни, а когти остры, как бритвы. Демон напоминал того, из сна, но лишь краснотой глаз и глумливой усмешкой пухловатых губ. А еще, кажется, породой.       Дино дернулся, попылся вырваться, ударить, но существо не дало, с силой руку сжимая до хруста тонких косточек запястья, ломая его и слыша сладкий, громкий крик мальчишки. Как музыка для его заостренных ушей. Черный, мертвецкий язык скользил по губам твари, когда та, слыша вой своей своры, усмехнулась.       — Моему сыну определенно повезло. Только он бы тебя не нашел до срока, не узнал твоего имени, мальчишка. — демон зашипел, скаля бритвенно-острые клыки, и потянул рывком сопротивляющегося Дино дальше, туда, где застыли утопленники, голову почтенно склонив перед своим королем.       — Отпусти, отпусти меня! — Дино в истерике, его трясло, и от боли на глазах были слезы. Он пытался тормозить ногами, вспахивая пятками рыхлую землю, но ничего не выходило. Мальчик лишь больнее себе делал, ибо демон не отпускал, тащил дальше через лес к местечку, где отец и сын оставляли лодки.       — Папа, папа! — крик безумной птицей взлетал над леском, пугая сородичей отчаянием и болью, что сквозили в этом громогласном кличе о помощи. Однако никто не слышал и не услышит вовек, ибо уезд спал мертвым сном, отравленный колодезной водой.       — Мы как раз идем к нему, глупенький Ди-но. Скоро вы с Охотничком встретитесь. — и не ясно, откуда этот демон узнал о настоящем имени мальчика, не ясно, откуда взялся тут и почему мог быть сейчас, на закате. Было понятно только одно. Дино не спастись. Не сейчас, когда карета, запряжённая костяными лошадьми, из-под копыт которых било пламя, ждало их там, где стояла та самая церквушка. На холме.

***

«Я давно разучился любить. Чувства не растоптать и сердце мне не разбить. Но когда по весне я столкнулся с тобой — Твой отказ что-то сделал со мной. Это гнев заставлял меня быть лучшим во всём. Я хотел показать, как пылаю огнём. Как меняется мир, а всё дело в тебе! Как пробуждается монстр где-то прямо во мне! Вот тебе моя кровь. Видишь, её тебе я дарю? Вот, моя любовь, Этот огонь мне помогает в бою! Ты как в небе звезда, Но заря уводит меня от тебя. Ты не любишь меня! И всё больше горю я от огня!» Plamenev — Вот тебе моя кровь

      Темное подвальное помещение пахло сыростью и застарелой кровью. Свечи, что стояли то тут то там, так же, как отсвет очага, не позволяли увидеть полное убранство комнаты — лишь каменистую кладку и изумрудный мох на ней. Маленькое окошко-бойница под самым потолком не пропускало света в помещение, служа, скорее, просто предметом архитектуры, нежели и правда окном. Несколько столов, устеленный соломой пол, большой, пыдающий огнем очаг и пара ведер с водой — вот и все, что было тут. А еще человек, что был подвешен за руки в центре подвала.       Его белоснежные волосы были грязными и покрыты кровью, а натренированное тело сильно исхудало. Обнаженный, его изломанные ноги не касались соломы, а руки были покалечены в нескольких местах. Зияющие гематомы, открытые, кровоточащие раны и торчащие белоснежные куски ребер сквозь плоть — человек чудом был жив, даже, кажется, пребывал в сознании. Покрытые застарелой коркой раны распухли и гноились, вызывая дополнительную боль и агонию.       Мужчина почти был мертв, но палач не давал ему права на смерть, каждый раз возвращая в этот мир с помощью вампирской крови, что в малых дозах залечивала искалеченное тело, но не разум.       Сколько он здесь уже висел, сколько пребывал в этом Богом забытом месте, где был только он и тот человек. Месяц? Два? Может, год? Мужчина не мог сказать, подслеповато щуря васильковые глаза. Его совсем недавно ослепили железным прутом, что был раскален добела, а потом вернули зрение, напоив треклятой кровью. Это было больно, мужчина кричал, дергался в крепких, толстых цепях, когда чужие руки с обманчивой нежностью сжимали волнистые, грязные волосы, заставляя откинуть голову назад.       Нехитрый мазохизм позволял палачу контролировать, как был подвешен его пленник. Высоту, натяжку цепей. Он даже мог менять его положение, только вот это было не так интересно. Интереснее было подвесить и пускать кровь, калечить, ранить и насиловать по ночам, когда Охотничек, обессиленно свисавший с цепей, так сладко орал, напрягаясь всем телом, не желая, чтобы кто-то вот так врывался в него, разрывая на куски жестокостью и болью.       Пытки сменялись одна за другой, а вопрос оставался все тот же. Имя. Им нужно было треклятое имя его сына, которое они не могли, но так жаждали получить. Но Фенцио молчал каждый раз, заходясь криком лишь тогда, когда Демон — Самаэль — вновь и вновь мучал его, выворачивая суставы, ломая кости и оставляя гниющие раны. Да, все это исправляла его истинная кровь, заживляя как на собаке следы нечеловеческой несдержанности. Plamenev — Вот тебе моя кровь       — Иди к черту… — каждый раз хрипел Фенцио, булькая кровью, когда тварь в человеческом обличии, которое сменила в очередной раз, вновь задавала свой вопрос, вновь мучила и острыми когтями вспарывала мягкую плоть, слизывая шершавым мертвецким языком алое лакомство.       — О, милый, я оттуда… — шептал вампир и улыбался, то пребывая в теле Энди, то снимая его личину и становясь собой. Видать, тело Геральда за эти шестнадцать лет носки не выдержало. — И ты все равно скажешь. Надо лишь немного подождать.       И, как не прискорбно, но демон оказался прав. Самаэлю и правда надо было лишь чуть-чуть подождать, чтобы после всех пыток разум охотника ослаб и проникнуть в него оказалось легче легкого. А уже там, блуждая в воспоминаниях, найти заветное имя его драгоценного дитя и упиваясь своей победой, вновь надругаться над Охотником, насилуя его, делая своим и обещая, что вечность ждет их прекрасная. В конце концов игра в прятки закончилась. Самаэль нашел их.       И да, конечно, Фенцио не стоило идти искать несчастную Ости, которую на том празднике захотел себе Винчесто и которая сейчас бесполезной куклой валялась в задней части той церквушки, изнасилованная жителями своей же коммуны.       Ах, вам же не рассказали, да? Как я мог забыть о таком, мой дорогой читатель! Так слушайте. Ости не утаскивала нечисть, нет. Ее утащил собственный отец, отдав на потеху людям, которые приехали на праздник. В ту ночь, одурманенные вином и кровью, они гнались за ней до самой церкви и там, на алтаре, распяли ее, насилуя по очереди, селя в ее лоно дурное семя. А потом оставили умирать, утолив свою похоть.       Ости же… Ости не хотела умирать, она хотела жить, но, ослабшая, подавленная и замерзшая, она не могла позвать на помощь, да и кто бы ее услышал? Энди, который заглянул тогда в церквушку, пока ее насиловали? Энди, который перекрестился и быстро сбежал, делая вид, что ничего не видел? Или жители ее уезда, которые знали, кому отдал ее отец? Никто не помог бы девушке тогда. Не спас бы. Но…       На ее зов и пришел Винчесто, заприметивший девушку этой ночью. Пришел и забрал ее душу, оставив бренное тело там же, в задней части церквушки, куда ее перетащили насильники. И с этого момента Ости была мертва. Ну, как человек. А Самаэль, чувствуя в священнике Энди гниль, вселился в него, довольствуясь тем, как все хорошо вышло.