Дерьмовое утро
28 мая 2022 г., 16:43
BONES – CtrlAltDelete
Это всего лишь еще один день. Просто перестань отрицать, что утро на вкус бывает лучше, чем подгоревшая овсянка или горячий кофе, по злорадной случайности оказавшийся недостаточно крепким, разбавленным, будто в него смачно плюнули, или, наоборот, излишне наваристым и горьким. Нужно же вечно знать меру, точное, выверенное до крупиц количество ложек молотого темно-бурого порошка, как будто бы это может сделать день хотя бы на долю градуса лучше. Осень еще эта, блядская осень… Гето накрыл лицо ладонями, полными ледяной воды из-под крана. Крупные прозрачные капли неровными пятнами осели на помятой белой футболке. Из отражения зеркала, которое давно никто не протирал, на него смотрел изможденный и очевидно не выспавшийся человек. Он медленно моргал, рассредоточив недовольный взгляд на темноте за дверью в ванную комнату – где-то спереди от собственного несуществующего силуэта и за спиной настоящего, реального мужчины, стоящего перед раковиной. Между ними не было ни единого отличия – ни в мельчайших деталях внешности, ни в том, что каждый из них был как будто иллюзорной, призрачной копией самого себя, затерявшейся где-то между человеческим миром, где есть и время, и пространство, и физическая осязаемость вещей и предметов, и его отраженной, симметричной, но омертвевшей, будто застывшей в бесконечности проекцией. Первой и определяющей тон всего дальнейшего дня задачей Гето Сугуру было уловить, распознать, в какой прослойке реальности находятся его измученное бессонницей тело и абстрактная сущность сознания, которая позволила бы его увидеть и осмыслить. Каждое утро сделать это было омерзительно сложно, почти непосильно, но каждый раз – иногда это занимало пять минут, иногда тридцать – цепочка неторопливых, сонных и неохотных рассуждений и умозрений приводила Гето в очередной пасмурный день очередной осени, в которой он являлся тем, чем он по своей сути, в результате развития собственной истории длиной в 26, почти 27 лет, был. И ничем иным. Ленивое, постепенное пробуждение трепыхающихся в голове мыслей всегда приносило с собой горьковатое по вкусу ощущение разочарования и тихой, затаенной злобы. Злоба эта была ничтожна и бесполезна, потому что так и не смогла разрастись до Самой Настоящей Ненависти, от которой люди взрывают себя в переполненных в час пик вагонах метро, отрезают головы своим женам, которых они с какого-то черта подозревали в неверности, или проезжаются на угнанном автобусе по толпе случайных незнакомцев, собравшихся на остановке. Что-то незримое удерживало это противоречивое стремление к небытию в форме дребезжащей, как ржавый автомобильный подшипник, желчи: находясь постоянно в заточении совести и здравого смысла, она отравляла разум Гето Сугуру, оттеняя его глаза припухшими синяками вечной усталости. С другой стороны, злость, пусть ее ядовитое бульканье было мерным, приглушенным и едва ли различимым, служила неплохим топливом, чтобы жить. Передвигаться по городским локациям, перемещать течение своей жизни из холодной квартиры на улицу, кивать в выверенном приветственном жесте людям – знакомым, но не играющим совершенно никакой роли. Капля воды сорвалась с кончика носа Гето и приземлилась на темно-бурую глиняную плитку на полу. Гето, будто проснувшись второй раз за утро, вздрогнул от сквозняка, прикоснувшегося к его босым ступням. Холод спугнул вязкую дремоту, и Гето Сугуру торопливо засобирался. Октябрь в ту осень выдался промозглым и дождливым. Гето, еще не успев привыкнуть к переменам температуры и отсутствию солнца, постоянно чувствовал себя замерзшим и оттого напряженным, как если бы его внутренности сковала мелкая дрожь. – Черный кофе без сахара, – сказал Гето, когда молодой парень-бариста с крашеными русыми волосами и глуповатым лицом поздоровался с ним и вопросительно приподнял брови. – Пожалуйста. Это “пожалуйста” прозвучало вынужденно, абсолютно неискренне, как будто бы Гето на секунду стал тем самым человеком, каким пытался не казаться окружающим людям. Проматывая про себя раз за разом это короткое, бытовое “пожалуйста”, он даже поразился, насколько сухими и даже грубыми могут выглядеть слова, если его строгое, надменное по своей структуре и природе лицо забывает состроить гримасу расположения и ложного дружелюбия. Бариста, разумеется, было плевать на его тяжелые размышления: он шустрыми движениями, отточенными о вереницу таких же, как и Гето, невыспавшихся ублюдков, наливал горячую воду в только что сваренный эспрессо, залитый в картонный стаканчик. Утреннее небо плевалось в суетящийся где-то вдалеке мир моросью холодного дождя. Это был тот самый уебанский дождь, который отчетливо ощущается на лице, но не является достаточным для того, чтобы спрятаться под зонтом. Мелкие, практически парообразные брызги соединялись на коже в более крупные, вполне осязаемые капли и соскальзывали по подбородку и шее под воротник белой рубашки. Кофе не помогал согреться, но обжигал язык горечью пережаренного зерна. – Добрый день, Гето-сан, – проговорил женский голос, с трудом пробиваясь сквозь густые гитарные риффы, звучащие у него в наушниках. Это была секретарь кафедры, где Гето Сугуру работал преподавателем, и ей было привычно, что тот по утрам бывал неразговорчив. Он беззвучно закрыл за собой кабинет для преподавателей кафедры и прошел к своему рабочему месту, расположенному в самом дальнем конце большой комнаты, тонувшей в пасмурной серости. Здесь, однако, было тепло, и Гето впервые за несколько тяжелых часов с момента пробуждения почувствовал себя человеком. Это означало, что пора снова становиться тем, кем хотел его видеть весь окружающий мир. – Доброе утро, – запоздало ответил он, перекинув тонкое пальто через спинку стула, и улыбнулся, как ни в чем ни бывало, сидевшей в другом конце зала девушке. – Знаете, сегодня взял кофе в новой кофейне за углом, так вот, он просто замечательный. Обязательно загляните к ним при случае. Кофе, на самом деле, был на редкость дерьмовым. Гето не знал, зачем он советовал своей коллеге, которая ничего плохого ему не сделала, этот откровенно невкусный кофе, но точно понимал, почему он это делал. Просто потому, что мог – и ждал, что после сегодняшнего обеда или, быть может, завтра с утра эта милейшая женщина зайдет в кабинет с таким же, какой стоит на краю его стола, стаканчиком и воскликнет: “Гето-сан, вы были правы! Кофе там действительно замечательный”. Ее язык и нёбо наверняка будет обжигать такая же горечь пережаренной дешевой арабики, которую сейчас чувствовал сам Гето, но, поддавшись его совету, его мимолетному влиянию, секретарь обязательно будет выдавать ее, эту горечь, за утонченный привкус, который нужно распробовать и понять. Как будто распознать его и насладиться им могут только истинные эстеты и ценители – такие, каким она, скорее всего, считает Гето и к каким она отныне сможет причислить и себя. Это было предсказуемо и смешно. Секретарь коротко улыбнулась, одобрительно кивнула и продолжила изучать разложенные перед ней бумаги. Чем она занималась, Гето не знал и знать не хотел, поэтому отодвинул к краю стола стаканчик остывающего кофе – допивать его он не собирался – и уткнулся притворно-серьезным взглядом в неработающий монитор выключенного компьютера. Нужно было взять себя в руки и хотя бы немного подготовиться к лекции, до начала второй пары оставалось десять с небольшим минут, но Гето Сугуру даже не потянулся к лежащему в ящике стола учебнику по истории искусств, чтобы освежить в памяти тему, о которой ему предстоит рассказывать кучке студентов следующие полтора часа. “Готовятся только трусы. Если я умудрился не ударить в грязь лицом без подготовки, то я чертов гений, – подумал Гето Сугуру, – а если ударю – то, что сказать, я же не готовился”. По пути от преподавательского кабинета до аудитории в несвежей от плохого сна голове Гето вращались, как заведенные волчки, беспорядочные раздумья. Гето думал обо всем на свете и ни о чем одновременно; его уставший мозг, искрящийся от перегрузок и недостатка качественного отдыха, попросту не был способен распознать и зафиксировать все, что лезло к нему в рассудок. “Я так устал”, – вдруг подумал он, и это была единственная сформированная, выделяющаяся в мельтещащем муравейнике сиюсекундных рассуждений, мысль. Стрелки часов на стене аудитории показывали только четверть десятого утра. “Я так сильно устал”, – подумал он снова и тяжело выдохнул, положив на край стола толстый блокнот с прошлогодними записями к лекции. Минутная стрелка часов коснулась четвертой отметки на циферблате. 9 часов 20 минут утра. Прозвенел звонок. Где-то очень далеко, будто из-за толстой бетонной стены, звучали голоса: они становились все ближе, ближе и ближе, как будто Гето большими широкими шагами бежал не от них, а им навстречу. Голоса затихли, как по команде, когда Гето встрепенулся и окинул ставшим снова человеческим взглядом сидящих за партами студентов. Они все как один смотрели прямо на него. – Сегодня мы поговорим об импрессионистах, – сказал он после того, как прокашлялся в кулак. Ровные иероглифы, выведенные в блокноте выцветшими за год чернилами, были написаны почерком, до неприличия похожим на почерк Гето – но вот же беда, он совсем не помнил того эпизода собственного прошлого, в котором он бы писал эти слова в тетрадь. Даже если это и было, то, скорее всего, с какой-то забытой версией его: очертания этой личности рассыпались на мириады разобщенных фрагментов, которые уже невозможно было собрать воедино.
***
Лекция прошла провально. Гето Сугуру знал об импрессионистах больше, чем самый опытный экскурсовод в галерее. На его счету были многие десятки академических часов об этом жанре и его представителях, но на сегодняшнем занятии все буквально рушилось прямо у него в руках. Язык не слушался, даже когда он пытался произнести самое обыкновенное, несложное слово; мысли рассыпались в разные стороны, как будто стая голубей убегает от угрожающего человеческого шага. Заканчивая фразу, он едва ли помнил, с чего ее начинал. – Время настоящей живописи закончилось именно на импрессионистах, – сказал Сугуру в конце лекции, когда до звонка об окончании пары оставалось несколько минут. – Но это мое личное, а не профессиональное мнение. Он помедлил, оглядывая лица студентов. Кто-то из них внимательно следил за тем, что делает и говорит Гето, кто-то равнодушно и отвлеченно смотрел в окно. – Все свободны. Аудитория быстро опустела. Студенты, шумно переговариваясь, толпой вытекли из большого помещения, и Гето остался один. Едва слышное, мерное тиканье настенных часов заглушалось порывистым свистом ветра за окном. Снова начался дождь, и все вокруг окрасилось в полупрозрачный серый оттенок, как если бы Гето смотрел на пустые, выстроенные, как ряды в амфитеатре, парты через лоскут тонкой папиросной бумаги. Ему было сложно понять, являлась ли эта нечеткая, выцветшая картинка результатом игры света и тени или обманом его собственного зрения. Больше неудачно проведенной лекции Гето волновало, было ли уместным сказанное им в самом её конце. Приписывать собственные ощущения, умозрения и выводы к лекционному материалу было совершенно не в его стиле преподавания: в общем и целом, он считал, что любое субъективное суждение искажает в умах студентов фактологическую, прозрачную и безоценочную истину, и использовать их в дискуссиях со студентами – значит, пропагандировать им некое частное переживание, какому нет места в деле профессионального историка или искусствоведа. Можно лишь использовать подтвержденные факты, чтобы навести слушателей на собственные рассуждения, и сделать это так, чтобы его воображение и чуткий ум сформировали свою интерпретацию истины. – Не стоило говорить, что живопись закончилась на импрессионистах, – Гето бормотал себе под нос, когда закрывал на ключ дверь аудитории. Хотя это, конечно, было чистой правдой.***
– Гето-сан, – окликнула его секретарь кафедры. Сугуру, задумчиво глядя в одну из распечаток с работами своих студентов, долго не реагировал, и ей пришлось позвать его еще раз. – Гето-сан, шеф просил передать вам одно поручение. Когда Гето поднял на нее глаза, в его взгляде сквозило раздражение и усталость. Их было почти невозможно уловить, потому что, сообразив, где он находится и с кем разговаривает, Сугуру быстро преобразился: выражение его лица, оставаясь таким же уставшим, смягчилось, и нетерпеливая неприязнь, которую он истинно испытывал буквально к каждому существующему на свете человеку, погасла под маской искусственного, спокойного дружелюбия. – Простите? – спросил он. – Шеф просил передать вам поручение, – повторила секретарь и подошла к его столу со сложенным листком бумаги в руках. – Сказал, это связано с литературной выставкой, которая будет проходить через пару недель. Гето нахмурился. Шеф, кафедральный руководитель и профессор-историк, не впервые давал ему личные поручения, но отправлять Сугуру на литературную выставку было с его стороны самым настоящим издевательством. – Он случаем не уточнил, почему именно я должен туда пойти? – рот Гето Сугуру искривился в лукавой полуулыбке. Эта улыбка искажала его лицо каждый раз, когда ему нужно было что-либо у кого-либо узнать или выпросить. – Он сказал только “кто, если не наш Гето Сугуру-сан?” – ответила секретарь, и Гето сразу же подумал, что эта старая стерва попросту насмехается над ним; лукавая полуулыбка, однако, намертво сковала его лицо, и по его физиономии невозможно было понять, что в глубине его глаз разгорается черная, тлеющая злость. – Но вы, разумеется, можете сами уточнить у него все детали. Наверняка она знала, что Гето ни за что этого не сделает. Ему, как и любому другому преподавателю, мирно перебирающему бумажки хмурым вечером вторника, полагалось внимательно изучить задание и сделать все так, как ему было сказано. Гето беззвучно развернул записку. Нисколько не меняясь в лице, он прочитал, что там было напечатано: С 30 октября по 5 ноября 20** года в Университете N будет проходить литературная выставка, посвященная ежегодному Дню культуры. В программе выставки: лекции историков, публицистов и писателей-современников; презентации книг молодых писателей; выступления представителей издательств с анонсом о печати на следующий календарный год. Адрес мероприятия: Киой 7 — 1,Тиёда, Токио, 102-0094. Под печатным текстом рукой профессора было дописано: Пригласи своих студентов и сам сходи в день, когда не будет занятий во второй половине дня. Можешь уйти с кафедры пораньше. “И на том спасибо”, – подумал Гето, сложил листок пополам и убрал между страниц своего лекционного блокнота. Неожиданное задание от шефа совершенно сбило его с толку: он бездумно смотрел на разложенные по столу работы своих студентов и не помнил, что нужно было с ними сделать. Сугуру отхлебнул остывший чай из своей чашки и откинулся на спинку неудобного скрипучего стула. – К слову, Гето-сан, – его снова окликнула секретарь, уже, судя по всему, собирающаяся уходить с работы. – Кофе в той кофейне, о которой вы говорили сегодня, действительно замечательный. До завтра. – Всего доброго, – тихо сказал Гето, глядя, как тяжелая дверь закрывалась с протяжным скрипом старых несмазанных петель. Гето часто уходил позднее всех, чтобы избежать неловкого молчания или, что еще хуже, неловкой беседы, если вдруг кому-то из его коллег нужно было идти в ту же сторону. Его удивляло, почему люди, окружающие его, не могут найти смелости и сказать себе: “Да, мне нужно идти в том же направлении с этим парнем, скорее всего, нам придется спускаться на одну и ту же станцию метро, но мне не обязательно разговаривать с ним так же, как ему не обязательно разговаривать со мной. Часы, когда нам по долгу службы нужно взаимодействовать, закончились: началось время нашей личной, никого не касающейся жизни, и не стоит омрачать его никому ненужными диалогами, придуманными из вежливости. Лучше-ка я просто попрощаюсь с ним рукопожатием, ни слишком слабым, ни слишком жестким, обгоню его и проследую своей дорогой”. Сам Гето Сугуру, впрочем, тоже этой смелости в себе не находил и раз за разом задерживался под придуманными предлогами, лишь бы не допустить этих молчаливых напряженных пауз между заезженными репликами: – Что-то в этом году быстро холодает, не находите? – Опять перекрыли тротуар, когда же они уже закончат с ремонтом! – Вторая группа первого курса совсем слабая, тоже заметили, Гето-сан? – Скоро закрывать квартальные отчеты. Гето-сан, вы уже начали их заполнять? – Тебя это вообще ебать не должно, – мысленно отвечал Гето на вопросы, которые сам же и выдумал. В коридоре прозвенел звонок, объявляющий конец шестой пары. Гето поднял глаза и посмотрел на настенные часы: стрелка коснулась двадцатой минуты седьмого часа. Перед ним на столе все так же лежали разложенные работы, которые он планировал проверить, но, крепко задумавшись, так к ним и не притронулся. За окном было уже темно и достаточно холодно, судя по хрупкой прозрачности переливающегося в желтом свете фонарей воздуха.***
Время в дороге с работы домой было лучшим за весь день. Гето Сугуру нравилось находиться в некой пограничной части своей жизни, лежащей между двумя обозначенными и четко сформированными точками, в каждой из которых у него была своя обозначенная роль. Здесь, на работе, он был преподавателем истории искусств, вел лекции, семинары и практические занятия у студентов всех курсов, участвовал в проведении экзаменов. Он разговаривал со студентами, учил их, давал им советы, общался с ними, изучал их, пока они, скорее всего, сами того не осознавая, изучали его. Они были друг для друга, в первую очередь, интересными объектами взаимодействия, у которых была явная польза для них обоих; то, чем каждый из них жил во все оставшееся время своей жизни, не волновало ни одну, ни вторую сторону. Личные переживания, жизненный опыт, планы на будущее были далеко за рамками той части интеракции, за которой они приходили в университет: Гето – чтобы учить, студенты – чтобы учиться, и все они – чтобы мыслить. И, значит, чтобы существовать. Там, дома, все было совсем иначе. Заключенный в четыре стены маленькой неуютной квартиры, Гето Сугуру оставался наедине с неисправимым беспорядком собственного существования, с которым нужно было что-то постоянно делать: занимать себя хоть чем-то, что позволило бы не ощущать, хотя бы на время, пустоты, бесцельности и ничтожности каждого проживаемого дня. В этом ощущении не было ничего, кроме него самого: ни трагедии, ни драматичной литературной печали, которая, наполняя человека, могла бы окрасить его будни в невзрачно-серый, свинцовый оттенок. Все, что окружало его дома, было призрачным, пустым и как будто ложным, вряд ли по-настоящему существующим. Дорога с работы до дома, неминуемо приводящая из точки А в точку Б, бегущая, как гладкая полоса шоссе посреди пустыни, позволяла чувствовать что-то среднее между осмысленностью и унынием. Находясь посередине между одной своей ролью и другой, можно было не являться ни тем, ни другим; как бы освобождаться от должностных оков и порядков одной своей ипостаси, но пока что не быть заточенным в бесконечной и оттого устрашающей свободе, на которую была обречена другая часть его личности. Присутствие вокруг десятков, сотен, тысяч людей вокруг стирало с него выражение его лица, особенности черт его внешности, его настроение и часть его сути, выражающуюся через взгляд, кривизну линии губ, положение бровей. Гето Сугуру, как бы по привычке, тихо ненавидел толпу вокруг себя, но любил растворяться в ней, как бы стремясь попробовать, каково это – просто не быть. Тяжелая деревянная дверь закрылась за его спиной с приглушенным металлическим щелчком. В маленькую комнату, пробиваясь через трепыхающуюся тонкую занавеску, мягким туманом затекал белесый свет уличного фонаря. Пронизывающий холодом ветер рвался в комнату, аритмично хлопая форточкой, которую Гето забыл закрыть с утра. Потоки воздуха приносили траурный запах мокрых листьев и стылой осенней тоски, которая, казалось, уже никогда не закончится.
