Меланхолия Гето Сугуру

Joji – High Hopes (feat. Omar Apollo)

Чем быстрее приближался конец октября, тем сильнее Гето охватывала мутная, как болото, тревога: ему нужно было выбрать день, в который он наиболее не загружен лекционными часами, и пойти на литературную выставку. Просто было сказать “пойти на литературную выставку”. Дела обстояли куда сложнее. Это значило, что нужно будет выйти за пределы привычной, размеренной жизни, неминуемо покинуть университетские стены, в которых Гето знал каждый угол, и, преследуя даже не свою, а чужую цель, идти куда-то, где были, наверное, сотни других людей. Других – значило, отличных от Гето Сугуру и, следовательно, тех, с кем ему минимально хотелось иметь дело. Выбрать день. Уместить всё, что нужно было сделать, в первую половину дня. Удостовериться, что студентам отправлены необходимые задания для домашнего выполнения. В конце концов, выбрать, в чем туда пойти: с этим всегда было очень сложно. Нужно ли с утра вырядиться? Может, надеть пиджак поверх водолазки – кажется, это будет более приемлемо? Или будет слишком жарко? Вроде бы, на конец октября обещали небольшое потепление? Стоит ли убрать волосы? Распустить волосы? Может, просто рубашку и брюки? Волосы убрать в пучок? Ебаный в рот. Какая же это все бессмысленная, конченная, никому не нужная ерунда.

***

4 ноября, в предпоследний день литературной выставки, шел мелкий, промозглый дождь. Погода словно издевалась над этим городом, закутывая его в порывистые волны ледяного ветра, проносящиеся сквозняками вдоль шумных улиц. Иногда выглядывало белое солнце, какими-то короткими перебежками, как будто присматривало за бесконечными жителями Токио: “Эй, как вы там, ребята? Ну и погодка, да? Полный отстой. Паршиво вам, должно быть”. Да, было паршиво. Гето снова не выспался и выглядел еще более уставшим, чем во времена своих самых уничтожительных бессонниц. Впавшая, серо-синеватая тонкая кожа расчерчивала его бледное лицо от уголков глаз в сторону худых щек, и от этого взгляд Гето Сугуру становился злобным и устрашающим. Вряд ли бы кому-то захотелось встретить этого парня в подворотне. Можно было ставить на то, что какая-нибудь тоненькая девчушка, по воле случая зашедшая с ним в один лифт, невольно бы сжала в кулаке ключ от двери, приготовившись пырнуть его, стоило бы Гето лишь пошевелиться в ее сторону. Будто пытаясь подчеркнуть свой внутренний траур, Гето часто – как и в тот день – надевал все черное. Черное с черным: черные ботинки или кроссовки, черные брюки или джинсы, черная рубашка или черный кардиган поверх черной футболки. В одежде другого цвета он выглядел словно чужим: светлые или яркие оттенки звучали на нем с непередаваемой фальшью, мимо нужных нот, как будто он пытался кого-то обмануть и сказать о себе что-то, совершенно не совпадающее с правдой. Судя по всему, слезать поздней осенью с антидепрессантов было охуительно плохой идеей. Несколько недель назад он бросил таблетки, которые регулярно выписывал ему один знакомый психиатр и которые Сугуру принимал на протяжении последнего года. Он пробовал разные комбинации препаратов, сочетал серотониновые антидепрессанты, которые помогали шевелиться днем, и нейролептики, которые помогали заснуть вечером. Первые недели без таблеток были похожи на сущий кошмар: не зря выход из лечения растягивают на несколько месяцев, постепенно снижая дозировку, чтобы уберечь измученную нервную систему от серотониновых синдромов, бессонницы, ночных кошмаров, панических атак и полного отсутствия желания жить, которое быстро прогрессирует до острого желания ее прекратить. Гето неторопливо шел в сторону ближайшей станции метро, словно оттягивая тот момент, когда ему нужно будет спуститься в подземку, проехать несколько станций, сделать пересадку и выйти на нужной остановке. Затем пройти минут десять еще более медленной походкой, которая так или иначе приближала бы его к Университету N. Стрелка часов аккуратно и всего лишь на секунду коснулась отметки третьего часа – и время сразу же потекло дальше неминуемым, стремительным потоком. Гето Сугуру планировал приехать чуть раньше и теперь ему нужно было практически бежать в сторону университета, чтобы попасть на нужную лекцию – ту, по которой нужен был отчет для профессора Яги. Да, этот старый мудак по каким-то неведомым причинам решил не приходить сам – действительно, зачем вообще что-то делать самому, когда у тебя в подчинении есть целая толпа преподавателей, которые буквально вынуждены слушаться тебя, как щенки у дрессировщика, чтобы когда-нибудь дослужиться до его должности в университете. Гето едва сдерживал растущее раздражение. Еще немного, и оно полилось бы из его ушей и ноздрей грязно-серой клокочущей ядовитой слизью.

***

Сугуру долго, час за часом ходил от одной аудитории к следующей. На входе ему выдали большую глянцевую брошюру с расписанием сегодняшнего дня. Гето просмотрел её бегло и не нашел ничего, что могло бы его заинтересовать. Он решил, что просто дойдет до нужной аудитории, отсидит там час или полтора, послушает, как в университете будут развивать факультет истории искусств и, в частности, кафедру всемирной литературы, составить краткий конспект, чтобы потом перепечатать его и показать профессору Яге. Вероятно, можно было также пообщаться с молодыми преподавателями: он знал несколько человек из состава выступающих – некоторые в прошлом были его коллегами или сокурсниками в университете, когда он сам еще был студентом. Он выпил стаканчик дрянного черного кофе из автомата, который нашел в конце длинного коридора, проходящего под высоким расписным сводом, и двинулся в сторону выхода, но что-то, похожее на очень слабый, едва ли проявляющийся интерес, остановило его у дверей одной из лекционных аудиторий. Она была намного меньше и темнее всех остальных. Темнота казалась мягкой и комфортной для его уставших глаз, в которые будто насыпали мелкой стеклянной крошки, и он почти не раздумывая пошел ей навстречу. Силуэт Гето осторожно проскользнул вдоль последнего ряда аккуратно стоящих стульев: посетителей было совсем немного – скорее всего, потому что выставочный день уже близился к завершению – и Гето занял место с краю на предпоследнем ряду. Пришлось прищуриться, чтобы разглядеть в полумраке затылки присутствующих слушателей и лектора, который, размеренно жестикулируя, стоял чуть поодаль у небольшого стола. На углу стола лежала небольшая стопка книг в темных глянцевых переплетах. “Темно-черный белый цвет”. Презентация книги. Автор – Годжо Сатору”, – прочитал Гето Сугуру в брошюре, когда прошелся глазами до последних строк в расписании. Определенно точно, это был он – Гето понял это по номеру аудитории, в которую он минутой ранее зашел. Номер 106. Человек, ведущий презентацию, казалось, заметил его. Сугуру почувствовал, что взгляд его задержался на нем на секунду продолжительнее, чем на остальных слушателях. Как преподаватель Гето отлично знал, что для сохранения фокуса и внимания аудитории необходимо поддерживать зрительный контакт с каждым присутствующим. Так людям кажется, что слова направлены именно ему – и в этот момент уровень его сосредоточенности значительно повышается. Достаточно одного короткого прикосновения взгляда о взгляд. Это занимает буквально долю секунды, но лектор смотрел на Гето намного дольше. Наверняка оттого, что Гето пришел на презентацию с опозданием и этим привлек к себе лишнее внимание. Имя автора – Годжо Сатору – показалось Гето знакомым. Он точно не был широко известен, иначе на его презентации собралось бы в разы больше людей. Скорее всего, под анонс его новой книги организовали бы отдельное мероприятие. Вряд ли Гето встречал его издания в больших сетевых книжных магазинах, куда он регулярно заходил, чтобы поискать новые книги и учебники по истории искусств или полистать тематические научные журналы по истории, надеясь, что там напечатали одну из написанных Гето статей. Сугуру старательно перебирал в памяти прочитанные за последние пару лет художественные произведения, не связанные с его работой, и, кажется, наткнулся на роман, слог в котором отдаленно совпадал с речью лектора, стоящего сейчас в нескольких метрах от Гето. Это был достаточно мрачный, нагоняющий тоску текст, по ходу повествования которого было понятно, что счастливой концовки ожидать бессмысленно: в нем, как припоминал Гето, был описан последний год жизни амфетаминового наркомана перед тем, как он покончил с собой от безденежья и разочарования, которые привели его в глубокую затяжную депрессию. Именно эта книга в свое время являлась для Гето стимулом, чтобы снова пойти к психиатру и возобновить лечение. Гето представлял автора совсем другим, даже предполагал, что за мужским именем скрывается какая-нибудь грустная девчушка, желающая скрыть свою истинную личность; вместе с этим интереса о биографии и внешности человека, написавшего эту книгу, было недостаточно, чтобы целенаправленно их изучать. Да и о каком интересе о чужой жизни может идти речь для человека, который едва ли интересуется своей? Годжо Сатору, закончив свой рассказ о новой книге, сел на стул, уперевшись локтями в колени. От наклона его корпуса затемненные очки немного съехали по его переносице, и поверх стекол зажглись две большие ярко-голубые вспышки его глаз. Казалось, он, зная об их ослепляющей, неестественной яркости, специально надел эти очки, – иначе к чему они в начале пасмурного, темного ноября? – чтобы люди, окружавшие его, сосредотачивались на его речи, а не на взгляде. Глядя на них невольно хотелось прищуриться – так сильно, даже в некотором смысле вызывающе крупные прозрачно-синие радужки выделялись на его бледном лице и среди окружавшего его полумрака. – Годжо-сан, должно быть, вам нередко задают этот вопрос, но все же: ваша новая книга является чем-то вроде автобиографии? – прозвучал безликий голос из стройных рядов слушателей. Этот вопрос, судя по всему, действительно был для автора привычным, и это вызвало на его лице гримасу едва различимой насмешки. Именно насмешки, в которой было и пренебрежение, и ложь, и некоторое высокомерие. Усмешка, мелькнув так же быстро, как место склейки двух кадров на старой кинопленке, сменилась подобием задумчивой доброжелательности: Гето, неосознанно устремив взгляд на Годжо Сатору, с микроскопической лабораторной точностью распознавал самые сиюминутные эмоции на чужом лице. Эта саркастическая усмешка, быстро переходящая в фальшиво-обыкновенную улыбку, была ему хорошо знакома и близка. – Если вы в курсе, что мне нередко задают этот вопрос, то, должно быть, знаете на него ответ, – неспешно и спокойно произнес Годжо, немного повысив интонацию в конце: он будто задавал встречный вопрос кому-то из редкой толпы слушателей и этим хотел ввести его в заблуждение. Впрочем, судя по резко наступившей глухой тишине, напряженной, как будто все разом перестали дышать, у него это отлично получилось. “Должно быть, ты конченный мудила”, – мысленно передразнил его Гето. Он отлично понимал, почему испытывал раздражение от такой дерзости: сам он нередко вел себя так же. Годжо глухо, все так же неправдоподобно-доброжелательно засмеялся, и аудитория будто выдохнула и расслабилась. – Нет, в этом тексте нет отсылок к моей жизни, – мягко ответил Годжо и кивнул в сторону слушателя, поднявшего руку для следующего вопроса. Нельзя было не заметить, что Годжо Сатору умел управлять диалогом со своими слушателями, точнее, читателями: ему не нужен был модератор, который парировал бы скользкие или провокационные вопросы, способные застать врасплох обычного человека. Сатору выдерживал многозначительные паузы перед тем, как ответить, порой уводил свои рассуждения куда-то далеко, в сторону, но делал это так искусно, незаметно и выразительно, заворачивая внимание аудитории по серпантину своей риторики, что его оппонент, в конце концов, казалось, забывал о сути своего изначального вопроса. Гето то ли оттого, что не застал начало лекции, то ли от того, что находился дальше всех от автора, чувствовал себя здесь скорее сторонним наблюдателем, чем живым участником беседы, поэтому просто следил за движениями, взглядами, интонациями человека, сидевшего перед всеми остальными. Гето невольно прислушался к двум посетителям, сидящим перед ним: кажется, это были молодые парень и девушка, по виду около лет двадцати. Девушка показала парню экран телефона с выкрученной практически в ноль яркостью, чтобы не привлекать к себе внимание (как оказалось, безуспешно), и наклонилась к его уху. Из того, что Гето удалось расслышать из ее тихого, шуршащего шепота, было что-то похожее на “посмотри на эти ноги”. В ее шепоте звучал слегка пошловатый восторг, с каким компания поддатых мужиков, сидящих в баре, обсуждает молодую привлекательную официантку, которая подходит, каждый раз улыбаясь, к их столику с очередной порцией выпивки. Речь, как оказалось, шла о ногах Годжо. Присмотревшись к экрану чужого телефона, Гето различил лицо того же человека, который сейчас непринужденно общался со своими читателями. Те же неестественно белые волосы, такие же белесые брови и ресницы, та же светлая, будто папиросная бумага, кожа. Девчушка листала фотографии в профиле Годжо в инстаграме и тыкалась плечом в бок своего соседа, чтобы тот смог разделить ее восторг. – Да я и сам бы ему с радостью отсосал, – тихонько прошептал парень, и Гето с неприязнью и раздражением нахмурился. Было бы очень смешно, если бы Годжо слышал их смешки. Гето подумал, что у Годжо Сатору обязательно нашлась бы по этому поводу парочка язвительных острот, способная усмирить этих двух идиотов. Подслушав чужую беседу, Гето чувствовал себя будто бы ее соучастником, как если бы они втроем пришли на презентацию книги молодого автора, чтобы обсудить, как он выглядит, какие у него ноги, бедра, задница, что скрывается под его одеждой, какое белье он носит и каким пользуется парфюмом. Это ощущение сопричастности к совершенно чужим, а не его собственным, вульгарным и непристойным мыслям грязными лапами скользило по его лицу, и от этого его на секунду бросило в жар. Годжо Сатору откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. Он смотрел прямо на Гето. Упрямо и явно, как строгий учитель, заметивший, что его студент пытается достать шпаргалку из-под манжеты форменной рубашки. Долго и пристально, своими яркими, внимательными, кристально чистыми глазами, которые, казалось, смотрели в самый центр его мозга, как через оптический прицел винтовки. Он, не медля, прицелился и – бам! Гето вздрогнул, как будто ударился локтем о дверной косяк. Вторая волна колючего жара окатила его, когда Годжо Сатору смотрел уже в другую сторону. Возмутительно! Он не привык, чтобы на него смотрели так, как будто он сделал что-то неприемлемое! Как на мелкого магазинного воришку, который попытался украсть со стенда жвачку или шоколадный батончик. Что он себе позволяет! Гето нервно сглотнул и вспомнил, что не дышал уже несколько секунд – его грудная клетка напряглась в ожидании новой порции воздуха, живот втянулся, а руки, скрещенные на груди, сжались в кулаки. Остаток встречи автора с читателями, которая неминуемо близилась к завершению, Гето провел в чутком наблюдении за собственными мыслями и ощущениями. Казалось, будто его одномоментно обуяла тревога, которая как бы тревогой не являлась: это было чувство, очень похожее на нее по проявлениям, но совершенно иное по природе. Оно подгоняло кровь к его лицу, затем кровь отливала к шее – от этого лицо немного немело. От шеи это ощущение спускалось к плечам и быстро, как с высокого трамплина, прокатывалось по груди и животу. Распознав, как это странное ощущение перемещается по его организму, как на него реагирует его собственная кожа, Гето коротко кашлянул в кулак и попытался набрать воздуха в легкие. Дыши, Сугуру, дыши, уговаривал он себя, словно заставляя себя не чувствовать то, что переживало его тело – как будто бы оно жило само по себе, существовало независимо от его рассудка, отвыкшего от подобных волнений и порывов. Гето, как бы ему ни было страшно от этой мысли, понимал, что это чувство возникло в нем из-за взгляда Годжо Сатору, и это было еще более кошмарно, криминально, возмутительно, чем грубые речи подростков, сидящих перед ним. – Не хочу показаться нахалом, – сказал Сатору интонацией, приправленной чем-то интригующим, – но если, мало ли, кто-то хочет получить подпись скромного автора, то, прошу, подходите. Но я ни в коем случае не заставляю, поверьте! По толпе слушателей прокатилась волна сдержанного и одобрительного смеха. Люди начали неторопливо вставать – некоторые сразу же покинули лекционную аудиторию, но большая часть выстроилась в стройный ряд, ведущий к столу, за которым сидел Годжо Сатору. Гето мог видеть его в момент, когда один человек отходил от него и подходил следующий. Не просто “мог видеть” – он неосознанно пользовался этой возможностью наблюдать, оставаясь при этом незамеченным. Подглядывать за другим человеком в его естественной среде обитания, за выполнением обыкновенных, привычных действий и движений, за его деликатно-вежливой улыбкой; за тем, как блики от тусклой настольной лампы отражаются от глянцевых стекол очков при повороте его головы. Годжо Сатору был одет очень просто и сдержанно. При этом он, скорее всего, относился к той категории людей, которые способны простые и сдержанные элементы гардероба делать… роскошными? Изысканными? Как будто не стиль одежды украшает человека, а сам человек делает простое, ординарное чем-то удивительным, необыкновенным и притягательным. Простая черная рубашка с двумя расстегнутыми пуговицами заправлена под ремень обычных черных брюк, которые, судя по тому, как они сидели на икрах и бедрах Сатору, были сшиты из хорошей плотной ткани и по его индивидуальным меркам. У него были очень длинные ноги, неприлично длинные, стройные, хорошо сложенные, и Гето успел изучить их в мельчайших нюансах, чтобы мысленно согласиться с замечанием девчушки, сидевшей перед ним во время лекции. Годжо Сатору был мягок, дипломатичен, приветлив, но от него буквально сквозило чем-то неправдивым и неискренним: Гето улавливал это тонко и точно, как будто пробиваясь к его истинному обличию через толстую оболочку красоты. Нет, он не был “уродлив внутри”, как это бывает с публичными личностями и звездами: они сияют на сценах, подиумах и красных ковровых дорожках, а за их рамками сидят на наркоте, насилуют женщин, садятся за руль пьяными и под кайфом, давая хлеб своим личным адвокатами и зрелища жадной толпе. Гето Сугуру пока что не мог распознать, что именно скрывает Годжо Сатору – он, к своему сожалению или к счастью, не был ни провидцем, ни экстрасенсом, ни опытным психологом, который может составить портрет личности человека, только взглянув ему в глаза. – Вы, должно быть, тоже хотите подписать книгу, – Годжо обратился напрямую к Гето и протянул в его сторону ладонь для рукопожатия, – но не любите стоять в очередях? Гето встрепенулся, как если бы его поверхностную дремоту разбудил какой-нибудь громкий посторонний звук. Рассуждения о Годжо завели его очень далеко – настолько далеко, что чужой голос, направленный в его сторону, разразился подобно грому среди ясного неба. Рукопожатие получилось смазанным и застенчивым; рука Сугуру была холодной, а Годжо – очень теплой, будто нагретой июльским солнцем. – Впрочем, понимаю вас. Лицо Годжо Сатору снова озарилось улыбкой, и Гето показалось, что эта улыбка отличалась от всех остальных. Она была непринужденной, заинтересованной, как будто Годжо Сатору сам не ожидал, что кто-то остался сидеть на заднем ряду в то время, как поклонники его творчества, как на конвейере, подставляли к рукам Годжо свой экземпляр книги, чтобы получить автограф. Да и как он мог ожидать? Сугуру окончательно очнулся и мгновенно привел себя в форму, готовую поддержать диалог; этот навык нередко выручал его на скучных лекциях, когда преподаватель спонтанно задавал ему вопрос и нужно было быстро сообразить что-то для правильного ответа, или в унылых беседах в кругу коллег, суть которых всегда ускользала от него, но из вежливости нужно было порой включаться в обсуждение. Здесь было одно отличие: Гето ожил не потому, что ему задали вопрос, а оттого, что ему интересно было на него ответить. – Не люблю толпу, – спокойно сказал Сугуру и подошел к столу. Теперь он будто нависал над Годжо, отбрасывая на него собственную тень, и это, казалось, смущало их обоих. – Скажите, какая доля из того, что вы говорили сегодня, является правдой? Ни Годжо Сатору, ни сам Гето Сугуру не ожидали такой прямоты, непосредственности и наглости. Этот вопрос натянулся между ними, как старый, неустойчивый канатный мост, пошатнулся от дуновения ветра и, не выдержав, посыпался далеко вниз, чтобы исчезнуть в бурном, грохочущем потоке горной реки. – Где-то тридцать процентов. Гето усмехнулся: – Этого, должно быть, достаточно. – Смотря для чего, – ответил Годжо, пожав плечами. – Было бы пятнадцать, думаю, народу приходило бы больше. Годжо замолк. Его улыбка приобрела другой оттенок – несколько озадаченный, будто он хотел сказать что-то еще, продолжить этот диалог, но не мог. Или опасался, что его искренность будет недостойным ответом на провокацию. – Вам подписать книгу? – наконец, спросил он. – У меня её нет, – выпалил Сугуру немного поспешно, едва сдержавшись, чтобы не покраснеть от стыда. Он так засмотрелся на Годжо – на блики света в его белых волосах, на движения его удивительных белых ресниц, на плавный изгиб его рта, – что даже позабыл, где и перед кем он находится. Только ненавистник или конченый гад мог прийти к автору, не прочитав его книги и не взяв её с собой. Годжо удивленно вскинул брови – с промедлением, которое ему нужно было, чтобы найти, что сказать в ответ. Его ход должен был быть обдуманным и красивым. – Честно сказать, со мной такое впервые, – сдавшись перед растерянностью, ответил Годжо. Он не уточнил, что именно он имел в виду под словом “такое”. – Тогда, пожалуй, подарю её вам. Пока Гето боролся с собственным стыдом, кто-то позвал Годжо со стороны входа в аудиторию: он интуитивно оглянулся, оказавшись вполоборота к входной двери. Там стояла молодая женщина в классическом бордовом костюме и, вежливо улыбнувшись, показала на часы. Наверное, это значило, что Годжо пора было заканчивать лекцию и собираться… Сугуру понятия не имел, куда. В тот момент, когда женщина появилась в дверях окликнула Годжо Сатору, жестами показав ему на время, Гето будто оказался за декорациями жизни молодого писателя, пусть не слишком известного, но, очевидно, представляющего интерес и, возможно, подающего надежды в литературных кругах. Как будто Гето, невольно и непреднамеренно задержавшись в этом зале, попал в какой-то другой мир, в другую жизнь Годжо Сатору, где не было ни почитателей его творчества, ни равнодушных зрителей, пришедших чисто из любопытства, ни автографов на обложках книг. Здесь было что-то другое, и, вероятно, это была та самая его часть, которую Гето уловил за его красивой, любезной, но поддельной улыбкой. – К сожалению, мне пора, – сказал Сатору, и Гето снова повернулся к нему лицом. Годжо держал в руках закрытую книгу в черном глянцевом переплете, протягивая её в сторону Сугуру. – Вы не просили, но я оставил на обложке свою подпись. Вот такой я наглец. – Благодарю, – Гето поспешно убрал книгу в сумку, где лежали работы его студентов, которые он забрал с кафедры на проверку. – Надеюсь, что скоро увижу ваши новые работы на книжных полках. Он совсем не хотел говорить то, что сказал; точнее, он бы хотел сказать что-то совсем другое, что-то менее банальное, более запоминающееся, более вписывающееся в контекст их непростого диалога, между строк которого таилась целая тонна разнообразных смыслов и рассуждений. Что-то более достойное, ведь именно ему, Гето Сугуру, выпала честь сыграть финальный аккорд их короткой беседы: ему хотелось бы, чтобы он прозвучал громче, уверенней, более патетично, в лучших традициях классических симфоний и концертов. Но получилось только так, и он, сам не зная, почему, ругал себя за эту неаккуратную, нежеланную оплошность – как будто бы его разговор с Годжо Сатору что-то значил, являлся чем-то более важным, чем рядовая короткая беседа двух взрослых незнакомых людей. В конце концов, сбегая из незнакомых стен чужого университета в серый дымный туман затянутого дождем города, который уже зажегся плывущей россыпью пестрых огней, Гето чувствовал то, что чувствовал, и ничто иное. Поразительное, ни с чем не сравнимое ощущение, от которого слегка немело лицо. Оно спускалось к плечам и быстро, как с высокого трамплина, прокатывалось по груди и животу.

***

BLVCK CEILING feat. Charli XCX - SetMeFree

Гето впервые за очень долгое время, измеряемое если не годами, то многими месяцами, вернулся к себе домой, не испытывая чувства давящей, удушающей усталости и тоски. Влажный, наполненный ледяной влагой ветер грохотал дверцей форточки, которую Сугуру, как и обычно, забыл закрыть утром. В комнату, до самого потолка погрязшую в вечернем мраке, который был не отличим от ночного, все так же врывались потоки холодного воздуха – но в этот раз он не пах слежавшимися листьями и дорожной пылью. Он был свежим, почти опьяняющим; он ощущался каждой клеткой легких и, казалось, моментально попадал в кровь, чтобы разнести по венам Гето Сугуру мягкую тоску светлых, нежных оттенков. Впервые за ужасно долгое время дома было хорошо. Сугуру думал о Годжо Сатору. Эти мысли вызывали много сомнений и недоверия. С одной стороны, Гето по неведомой причине хотел увидеть его еще хотя бы раз, лично, один на один, потому что в Сатору, как он полагал, сидело что-то, что только предстояло разгадать, расшифровать, как древнюю книгу, написанную на неизвестном миру и науке языке. С другой стороны, Годжо Сатору был просто одним из молодых литераторов, которым классически свойственны такие черты, как исключительное обаяние и харизма, перед которыми никому не было возможности устоять, ветреность и напускная любезность. В конце концов, им же как-то нужно продавать свои книги. Может, Годжо Сатору смотрел так на каждого, кто к нему подходил за автографом или каким-либо вопросом; может, он так же очаровательно улыбался, искрил тонкими шутками и насмешками, полными самоиронии. И каждый, отходя от его стола, чувствовал себя особенным, ведь такой человек – а Годжо наверняка многие считали необычным, глубоким, “не таким, как все” человеком – был с ним столь обходителен и приветлив. Но это ощущение. Странное, жгучее; Гето Сугуру судорожно перебирал в голове все известные ему чувства и их комбинации, чтобы наиболее точно охарактеризовать то щекотное онемение, в которое его будто окунуло от пристального взгляда ярко-голубых глаз. Было тяжело это признавать, но логика вела Гето к одному-единственному и самому честному, пусть и непрошенному, выводу: это чувство было похоже на желание. Ж е л а н и е. О, да, это забытое чувство, которое, как Сугуру казалось, он давно похоронил под тяжелыми одеялами усталости, разочарования и боли, сгноил в тюрьме собственной безысходности и, в конце концов, равнодушия, которое было чуть ли не смыслом его жизни последние несколько лет, как бы ужасно и парадоксально это ни звучало. Желание. Телесное, физическое желание, вызываемое образом другого человека. Это желание разительно отличается от всех остальных возможных желаний примерно так же, как голод отличается от аппетита. Аппетит, в отличие от голода, подсказывает человеку, что он желает съесть что-то абсолютно конкретное. “Окей, мать твою. Давай посмотрим, что ты там настрочил, Годжо Сатору”. Гето был готов совершенно к любому впечатлению, но настраивал себя на то, что писанина Годжо Сатору окажется очередным бесталанным чтивом, от которого ломятся в последнее время все полки книжных магазинов. По крайней мере, название его книги – “Темно-черный белый цвет” – казалось претенциозным, вызывающим, каким-то вопиющим. Да, парень, мы поняли, что ты мастер оксюморонов, остановись уже – примерно так думал Сугуру, рассматривая глянцевую черную обложку с написанным белыми ровными буквами названием. Нарочитая простота. Намеренная минималистичность. Да, это точно был тот вид лаконичности, от которого подташнивало – настолько он говорил о том, что ключевой задачей образа было рассказать, что тут не было ничего лишнего. Сугуру открыл книгу на случайной странице, пробежался по диагонали по плотно напечатанному тексту и не выделил ничего, за что мог бы зацепиться его уставший взор. Было, впрочем, интересно посмотреть, как выглядит подпись Годжо Сатору. Вполне вероятно, это были просто написанные аккуратной латиницей имя и фамилия, может быть, подчеркнутые снизу или с каким-нибудь простеньким декоративным элементом на заглавных буквах. Как правило, такие подписи используют авторы, чтобы печатать свой “автограф” прямо на обложке на тот случай, если книга разойдется большими тиражами, – простые начертания подписей, без излишеств, наиболее просты в печати. Сугуру открыл форзац книги и увидел там то, на что его нервные клетки среагировали не сразу, а через паузу в несколько секунд. Сначала он подумал, что глаза его обманывают, поэтому быстро мотнул головой из стороны в сторону, как будто пытаясь встряхнуть и поставить на место собственные мозги. Но нет, аккуратная визитная карточка была все еще там. На ней было написано – аккуратными белыми буквами по черной твердой бумаге, простеньким, но красивым шрифтом, латиницей, с выравниванием по левому краю: Gojo Satoru Writer +813820-1118 Ниже, шрифтом помельче, был написан адрес электронной почты. Гето не смог вчитаться в него, уловил только начертание символа “@”, потому что его сердце, казалось, расщепилось на миллион бессвязных фрагментов и рассыпалось внутри всего его тела блестящей алой крошкой. Все плыло перед глазами, будто ему в стакан воды, который он выпил по приходе домой, подмешали мощную кислоту. Нет, это не могло быть правдой, это какое-то невнятное, невероятное совпадение. Гето взял визитку в пальцы, надеялся, что это всего лишь обман его собственного зрения, странная иллюзия, подпитанная яркими впечатлениями сегодняшнего дня; он ожидал, что визитной карточки Годжо Сатору нет и его пальцы бесполезно прикоснутся к плотной темно-серой бумаге, но все напрасно. Визитка была у него в руке, зажатая в пальцах, абсолютно реальная, существующая, физическая, и с этим фактом невозможно было поспорить. Да, именно его визитка, того парня, кем в последние часы были заняты мысли Гето Сугуру. С его (или нет?) номером телефона, именем и фамилией. Все было так, как есть. Следующий виток размышлений вел Гето к мысли, что все это чистая случайность. Годжо Сатору отдал ему последний и единственный экземпляр книги, которая лежала у него на столе: он своими глазами видел, как тот брал ее в руки и затем, после того, как оставил там свою подпись, отдал её в руки Гето. Может быть, в этом принадлежащем ему экземпляре книги находилась его визитка, потому что он сам ее туда положил и забыл убрать, когда его отвлекла та женщина в бордовом костюме. Пожалуй, скорее всего, так оно и было. Гето почти успокоился, его дыхание выровнялось, но, стоило ему отложить книгу в сторону и попробовать заняться своими делами, в его голову, как мурена в темные морские водоросли, извилисто забиралась другая мысль. Что если Годжо Сатору положил её специально? Например, когда его позвала женщина и показала на часы – в тот момент, когда Гето отвернулся? Например, чтобы намеренно оставить свои контакты Гето? Зачем ему это было нужно? Для чего он хотел с Гето связаться? Точнее, хотел ли он, чтобы Гето связался с ним сам? Гето снова попытался успокоиться и сел за рабочий стол. Он задумчиво смотрел в монитор выключенного компьютера и, нервно нахмурив брови, перебирал, раскладывал на кусочки фрагменты их диалога. Из всех немногочисленных слов, что они сказали друг другу, в его памяти всплыло две крошечных, незаметных фразы, которые, как бы ни хотелось, невозможно было трактовать однозначно – оттого Сугуру их и запомнил. “Такое со мной впервые”, – сказал Сатору перед тем, как открыть книгу. “К сожалению, мне пора”, – закончил он, когда время его лекции истекло и нужно было собираться. Это могло что-то значить. Могло и не значить совершенно ничего. Единственным выходом, который видел Гето, было отвлечься на что бы то ни было: на проверку работ, которые он забрал с кафедры, на приготовление ужина, на чтение этой самой книги, в конце концов. Он судорожно достал из ящика стола свою толстую тетрадку с лекционными материалами, чтобы подправить конспект для занятия у второго курса, почти долистал до нужной страницы, но его зрение на секунду словно выключилось, и в следующий момент он увидел в руках свой мобильный телефон, торопливо вбивающий слова “gojo satoru” в поисковой строке инстаграма. Сатору не нужно было долго искать – его профиль появился одним из первых в результатах поиска, и с маленького круглого юзерпика на Гето насмешливо посмотрели большие ярко-голубые глаза. Профиль Годжо Сатору был похож на коллекцию приятных воспоминаний из красивой, яркой и наполненной удовольствиями жизни. Очевидно, его кто-то фотографировал: в профиле редко появлялись селфи, сделанные с фронтальной камеры или в зеркало. В основном что-то не особо постановочное, не модельное, с какой-то непринужденностью и естественностью, как будто тот, кто делал эти снимки, ходил за Годжо по пятам и выбирал самые удачные ракурсы и пейзажи в тот момент, когда Сатору просто жил. Главное было не поставить лайк. Гето нервно сглотнул, но успокоил себя тем, что у Годжо было несколько тысяч подписчиков (не маловато ли для звезды андеграундной литературной сцены?) и уведомление о поставленной им отметке “Мне нравится”, скорее всего, затерялось бы в десятках других. На одной из фотографий Годжо Сатору был запечатлен, очевидно, в отпуске (наверное, даже заслуженном) с гео-отметкой на Окинаве. Позади его фигуры полыхало великолепное закатное солнце, игравшее в его белых волосах, светлых настолько, что, наверное, они попросту не могли выгореть еще сильнее. На нем были только купальные плавки, открывающие все, что было обычно скрыто от чужих глаз под слоями красивой одежды. Прекрасное, в меру подкаченное тело: подтянутый рельефный пресс, широкие плечи, мускулистые, скорее, даже жилистые руки и самое главное, на чем фотограф явно хотел сделать акцент – и, черт бы его побрал, у него блестяще это получилось. Ноги Годжо выглядели бесконечными, нечеловечески длинными; тени уходящего солнца очерчивали мышцы на его голенях и бедрах, но самая интимная, внутренняя часть бедра при этом казалась очень нежной и мягкой. Если бы Годжо Сатору можно было пустить на стейки, то эта часть его тела стоила бы, наверное, как самая дорогая из элитных сортов вагю. Сугуру, не моргая, смотрел на экран телефона. Пальцы отказывались его слушаться: они прикоснулись к дисплею и разошлись по сторонам, приближая до максимума бедра Сатору. Блядь, они были попросту идеальны. Все его тело, каждая клеточка его загорелой кожи была пропитана невозможной, фантастической притягательностью. Гето сглотнул снова, ощущая, что в третий раз за сегодняшний вечер по его конечностям катится волна завораживающего онемения, от которого хотелось дрожать, кричать и стучать кулаками о стены. Третья, самая мощная волна, которую невозможно было игнорировать – она разливалась в низу его живота почти болезненной эрекцией. Ему понадобилось около пары минут, чтобы кончить. Гето двигал рукой, на которой, казалось, еще сохранилось тепло ладони Годжо Сатору. Сначала медленно, будто еще надеясь одуматься и остановиться, но каждое движение ладони подгоняло его, заставляло ускоряться, чтобы, впиваясь глазами в пляжное фото Сатору, в безмолвном исступлении выплеснуть все чувства, все напряжение, которые копились в его измученном лекарствами и вечной усталостью теле весь последний год. Он давно не прикасался к себе, давно не испытывал даже намека на возбуждение – и оно завершилось так мощно, что в уголках его глаз выступили слезы восторга, ужаса и упоения. Гето задыхался, уперевшись локтем в лежащий перед ним лекционный конспект, на шершавую, исписанную поверхность которого беззвучно опустилась россыпь бело-желтоватых капель. Самая крупная капля спермы попала на фразу, написанную на полях тетради убористым почерком:

“Время настоящей живописи закончилось именно на импрессионистах”.

Возбуждение сменилось глубоким, неприятным, как стылая ноябрьская слякоть, чувством стыда и вины. Стыда – перед собой, вины – перед бедным конспектом с лекциями про Моне, Писсарро, Дега и Ренуара. Холодный душ, обливающий Сугуру пронзительно ледяными, будто в наказание, струями воды, казалось, немного отмыл и стыд, и вину; Гето почувствовал себя трезвее: получалось хотя бы на несколько секунд удерживать мысли в голове на нужной линии, не позволяя им соскользнуть в черную, бесконечную пропасть размышлений о новом человеке, который нежданно, без приглашения появился в его жизни. Этот человек никем не являлся для Гето; о нем ничего, кроме некоторых деталей внешности, манеры речи и звучания его голоса, не было Гето известно. Он никогда не интересовался ни Годжо Сатору, ни кем-либо еще – особенно в последний злосчастный год, который Гето едва ли пережил. Сбой в матрице, критическая ошибка в выверенном алгоритме жизни Гето, из-за которой тело вдруг перестало слушаться рассудок и сотворило с собой такое, о чем Сугуру даже не мог предположить. Это было сногсшибательное удовольствие, поражающее все его тело с головы до ног, противоречивое, противозаконное и оттого еще более сильное и полноценное наслаждение, какое Гето не испытывал даже с другими людьми. Ему безумно хотелось закурить. Гето знал, что если он сейчас начнет курить, то бросить сможет очень нескоро. Нужно было снова чем-то себя занять, отложить подальше телефон, чтобы не провоцировать себя взглядом на погасший дисплей; приготовить что-нибудь на ужин, подготовиться к занятиям, но абсолютно точно не трогать лекционный конспект. В голове Гето сразу закопошилась противная, но привычная тревога о завтрашнем дне: у этой тревоги отлично получилось переключить расслабленное сознание на тяжелые, бессмысленные переживания – впрочем, Гето знал их наизусть и оттого ощущал от них меньше дискомфорта, чем о том, что с ним сегодня случилось. Стало легче, и Сугуру даже немного обрадовался: скорее всего, ему нужно было просто выпустить пар, а вся эта херня, долгие взгляды, диалоги с загадочным подтекстом, все это – обыкновенная воля случая, которая ни для кого из них ничего толком и не значит. Но было одно “но”, на которое нельзя было не обратить внимания. Один небольшой, но значительный по своей сути нюанс, имеющий форму прямоугольной визитной карточки – той самой, которая лежала под обложкой книги Годжо Сатору. Той самой, которую он туда положил, судя по всему, специально для Гето. Осознав это, Сугуру поперхнулся горячим раменом и через несколько секунд обнаружил себя стоящим посреди кухни с мобильным телефоном в руке. Уже достаточно поздно, начало 11 часа, так что Годжо – если, конечно, это его настоящий номер, – скорее всего, либо спит, либо развлекается где-то, либо пытается писать, преодолевая вечную нехватку правильных слов и речевых конструкций, которые нужны хорошему тексту, как вода нужна свежим срезанным цветам. – Да? – мужской голос, не слишком низкий, но и не высокий, коротко прозвучал из динамика. Интонация этого человека показалась Гето очень спокойной. Это был Годжо. Стараясь сглотнуть подкативший к горлу ком максимально тихо и незаметно, морща лицо, как от палящего солнца, Гето подбирал правильные слова, но ничего дельного не приходило на ум. Спокойствие, которое источал голос на другом конце провода, бесило. Сердце Сугуру заколотилось от смущения, растерянности, ужаса, но отступать уже было некуда. – Добрый вечер, Годжо-сан, – сказал Сугуру с такой же обыкновенной интонацией, с которой обычно здоровался со студентами в начале занятия. Надо было как-то представиться, завязать диалог, и Гето не нашел способа лучше, чем просто назвать свои фамилию и имя. В конце концов, что еще ему оставалось делать? – Это Гето Сугуру. Человек по ту сторону телефонной трубки заулыбался. Он не произносил ни единого слова, но его улыбка тонко угадывалась в повисшей тишине. – Вы оставили свою визитку в книге, а я слишком любопытен, чтобы не позвонить и не узнать, для чего вы это сделали. – Если честно, я ждал, что вы позвоните. Очень на это надеялся. По мягкой, тихой, почти мурлыкающей речи Сатору было ясно, что он пьян. Несильно, до той степени, когда весь окружающий мир будто становится приятнее и роднее. – Знаете, как было бы тяжело вас отыскать, не зная ни имени, ни фамилии? – интонация Годжо изменилась: стала серьезнее, выразительнее, как будто он пытался оправдаться за свой поступок. – Если бы хотели, то нашли бы способ, – подал голос Гето, немного успокоившись. Раз Годжо выпил, то его внимание к тонкостям интонаций Сугуру должно было притупиться – это значило, что можно говорить как обычно. – Вот, нашел, как видите. Сработало ведь? – такие слова обычно говорят наглым, будто изгибающимся голосом, но Годжо звучал иначе: ровно и деликатно, словно стараясь быть галантным и интеллигентным. Гето застыл, как если бы его ноги и руки крепко связали прочной веревкой. В голове горело и жгло от того, насколько все это было абсурдно и неприемлемо. – Давай встретимся завтра, – после длительной, немного напряженной паузы продолжил голос Годжо Сатору. Было бы интересно узнать, сколько он выпил, с кем и где он сейчас находится; есть ли кто-то, кто вьется вокруг него прямо сейчас – девушки ли это, парни с аккуратными прическами и проколотыми ушами или, может, взрослые мужчины, желающие провести вечер в компании молодого, объективно привлекательного писателя со сложным, многогранным взглядом на окружающий мир – а эта сложность всегда подкупает людей, как если бы они нашли на библиотечной полке старинную книгу на неизвестном языке, к которой давно не прикасалась человеческая рука. Наверное, многие бы захотели провести вечер с Годжо Сатору, и Гето, запутавшись в клубке собственных рассуждений, не сразу расслышал и осознал, что ему сказал Годжо. И, самое главное, когда они успели перейти на “ты”? С другой стороны, парень, ты только что подрочил на его фотографию с голой, едва ли прикрытой задницей, сияющей в закатном солнце; более того, не просто передернул на раз, чтобы снять напряжение или разбавить телесным переживанием обыкновенный скучный вечер, а полноценно, осознанно, сильно и ярко довел себя до оргазма, какого не испытывал целый год, если не больше. Ты смотрел на его длинные ноги всю лекцию, на которую, к тому же, еще и опоздал – и, наверное, именно этим привлек внимание к собственной персоне. Ты подслушивал разговоры сидящих перед тобой слушателей и ловил себя на мысли, что эти ноги действительно, поистине охуенны, и пытался сам себя остановить, ругая за грязь помыслов этих пубертатных юнцов. Ты думал о том, как красивы и глубоки глаза Годжо Сатору, когда стоял, даже возвышался перед его столом; как красиво и просто в нем абсолютно всё, на первый взгляд, но если присмотреться лучше, будто прищурив глаза от слишком яркого солнечного света, то станет ясно, что за этим улыбчивым лицом скрывается что-то, о чем никто, кроме, наверно, самого Годжо Сатору не знает и, возможно, не знает даже он сам. Какой-то третий, пятый, десятый слой его личности, его собственной истории, похожей на запутанную, извилистую дорогу по горному серпантину. И сейчас, слушая его спокойный, но не самоуверенный, приглушенный, но не смущенный голос, Гето остается только догадываться, сколько еще слоев в нем живет, из скольких галактик состоит его вселенная. Этот белобрысый подонок явно пытается его склеить. Хочет его развести, как пьяную девку в ночном клубе. Мать твою, какой же ты охуевший козел. – В Национальном музее искусств сейчас проходит выставка европейских художников, – ответил Гето настолько буднично, насколько это было возможно. – Можете присоединиться. Я буду там в 6 вечера. Гето совершенно не планировал идти вечером четверга на выставку в Национальном музее искусств. В 6 часов вечера четверга, который должен был обязательно и неминуемо наступить завтра, он планировал только сидеть у себя дома, изредка поглядывая в мертвенную осень за окном, ковырять палочками для еды лапшу в остывающем рамене. Но планы поменялись, и Гето даже не успел уловить, что же заставило его ответить именно таким образом. В мгновение ока он, сам того не осознавая, променял обычный одинокий – ни в коем случае не в трагическом, тоскливом плане – вечер на встречу с человеком, которого Сугуру видел один-единственный раз в жизни. – Только будьте трезвым, Сатору, – добавил Гето, не поспевая умом за тем, что говорил его собственный голос: казалось, он существовал сейчас сам по себе, произносил какие-то нежеланные, недопустимые и неправильные слова против его человеческой воли. Голос Сатору долго ничего не отвечал: скорее всего, он переваривал остроту, которую Сугуру только что воткнул, как копье, в их диалог. Он был больше похож на какое-то негласное соревнование по словесному фехтованию, и Гето, кажется, только что нанес заключительное, победное туше. – Завтра в 6 вечера. Национальный музей. Быть трезвым. – Всё так. – Тогда до встречи, Гето Сугуру-сан. Годжо положил трубку первым, и это немного омрачало то щекотно-приятное ликование (хотя, казалось бы, с какого черта ему ликовать?), которое Гето испытывал: как будто Годжо вцепился в малейшую возможность звучать круче и сразу же урвал шанс ей воспользоваться. Запомнил его имя, надо же. “Гето Сугуру-сан”, охренеть, как будто они как минимум вместе работают уже месяц-другой. Гето злился, волновался, трясся от тревоги и предвкушения в один и тот же момент. Положив трубку, он смотрел на собственную правую ладонь – ту, что жал ему Годжо Сатору на прощание после лекции, ту самую, которой Гето несколькими часами позднее торопливо трогал себя. Это наводило на рассуждение, что руки – это, пожалуй, второй по важности, после мозга и всех этих систем из разряда сознание/подсознание/нужное подчеркнуть, инструмент, соединяющий человека с физическим миром, заставляющим его осязать и чувствовать, выполнять какие-либо механические функции, которые могут с равной вероятностью нести и вред, и благо. Ладонь Гето помнила температуру и фактуру ладони Годжо. Ладонь Годжо была тонкой, даже слегка костлявой, и гладкой, словно сшитой из шелка. Гето хотел прикоснуться к ней еще раз, и эта мысль, сколько он ни старался, не выходила из его головы.