Кошмар

      Громкий, истерический смех эхом прокатился над обрывом.       На его краю стояли два человека. Испуганный мальчик с красными от слёз глазами и истеричной улыбкой и старый мужчина, с отвращением смотревший на своего ребенка.       — Папа! Папа! Папочка! Пожалуйста, прости меня! Я буду стараться больше, я… Я-я стану лучше! Только прошу: взгляни на меня! — мальчишка плачет, с дрожью хватает мозолистые руки своего отца, оголяя израненные кнутом запястья и худые плечи. Велика ему совсем эта рубашка — постоянно скатывается до локтей. В отчаянии он падает на колени и жмётся к его рукам, словно бездомный котенок, ищущий ласки.       Он просто недостаточно хорош. Он сделает всё. Всё, что угодно, лишь бы отец признал его. Гордился им…       — Ничтожество… — вырвав свою руку из слабой хватки сына, он даёт ему смачную пощёчину.       Под звук хлопка стихает тихое карканье ворон. Мертвенно-бледная кожа вспыхивает новым синяком. От бессилия мальчишка оседает наземь и сидит. Сидит и не двигается.       Тихо шмыгнув носом, он запрещает себе плакать. Отцу не нравится, когда он плачет. Глотая горькие слёзы обиды, он неловко улыбается:       — Да, папочка.       Мужчина смотрит на это с презрением, даже высокомерно, а после разворачивается и уходит.       Кое-как поднявшись с холодной земли, ребёнок пытается принять естественную позу и смеётся. Хрипло, с надрывом:       — Что мне сделать, чтобы ты меня полюбил? — и бежит вслед за отцом.       С той поры минул уже ни один год. Ни один разговор. Но не пролилось больше детских слёз с того злополучного дня. Он не будет больше плакать, если папочке это не нравится. Не будет. И пусть вороны будут тому невольными свидетелями.       Яркий, заливистый хохот раскатился по обрыву.       Теперь у того обрыва стояли подросток, лет пятнадцати, и поседевший мужчина.       — Зачем ты вообще родился? Бесполезный…       — Ха-ха! — мальчишка прикрывает рот рукой, заходясь в новом приступе смеха, — Да, я ничтожество! Да, я не сделал ничего, что могло бы оставить моё имя в истории! Да… Да, черт возьми! — он кричал, окончательно срывая голос.       Не, ну, а кто запомнит тень? Не героя. Убийцу…       Того, кто всегда на шаг позади… Того, кто с ядовитым кинжалом в руках…       Кто запомнит собаку, что держат на цепи?       Для них он просто наивный дурачок, прошедший по блату. А он только тянет свою наивную глупую улыбочку и молчит. И никто уж не увидит всей той фальши, тех блестящих змеиных клыков. А кусаться нельзя — накажут.       Никто не увидит той боли и ненависти, что раз за разом вспыхивают от их слов, наполненных жгучей желчью. Всего того, что горит внутри него, заменяя сердца стук, ускоряя ток крови по венам… Он горит изнутри едкой обидой на них всех: на порочных аристократов, возомнивших себя богам и на умелых кукловодов и их послушных пресмыкающихся марионеток — на всех их.       Его отец смотрит на него с холодным безразличием, словно и не знал никогда вовсе.       Словно не по его вине у ребёнка чёрно-зелёные волосы и это ярое безумие в глазах.       — Лучше бы ты умер… — тяжело вздыхает он и толкает парнишку с обрыва вниз.       — Да, папочка, — тот улыбается своей белоснежной улыбкой, совсем не сопротивляясь.       Перед глазами стремительно проносилась всё его жизнь.       Те слова, задевшие его больнее всего. Те моменты, когда он по ночам тихо плакал в подушку, пока папа не слышит. Те содранные в кровь губы и проглоченные обиды. И теплые объятия любящего брата.       — Хочу ещё раз прижаться к тебе, Ши, — тихо шепчет мальчишка, позволяя горячим слезам под мощными потоками ветра холодного стекать по своим бледным оледенелым щекам.       С громким хрустом ломается позвоночник. Очень больно… Больно умирать… Но почему-то уже совсем не больно чувствовать, как вороны клюют его обмякшее тело. Тело, наполненное болью, обидой и тоской.       Внезапно раздаётся хлопок и перед затуманенным взором предстаёт образ перепуганного Шиничиро.       — Ш-ш-ш, я рядом, — шепчет он, дрожащими ладонями касаясь его худых плеч, — Не позволю тебе умереть, только не плачь, малыш… Я здесь… Я рядом…       Слова его несмолкающим эхом отражаются от хрупких стенок угасающего сознания мальчишки, а он лишь плачет и улыбается той глупой наивной улыбкой.       — Я здесь… Я рядом…