Тобой пропах весь Токио

В этом жестоком, полном ненависти мире быть Омегой, своего рода, — проклятие. И нет, это не только из-за их мягкости, привлекательности или ежесезонной течки, которая мешает полноценно обустроиться в карьерном мире, да и в жизни целом. Омег редко воспринимают всерьёз из-за ужасных стереотипов, строившихся годами вокруг миловидного, совершенно не ожесточённого образа. Однако, как это обычно бывает, присказки эти лживы и наигранны. Омеги сильные. И если не физически, то ментально точно. Они умные, обаятельные, волевые и куда устойчивее тех же Альф при стрессе. Наверное, именно поэтому Такуя ходил в школу с таким спокойствием уже вторую неделю с начала нового семестра. Скажете: «Нечего удивительного, это ведь просто школа и ходить в нее обыденное дело для любого школьника», — но дьявол кроется в деталях. Когда тебя пытаются изнасиловать — это страшно. Когда этим человеком оказывается твой учитель — это отвратительно-страшно. Когда этот учитель является Альфой в гоне, мечтающий поставить на твой загривок «клеймо» — у этого чувства определения нет, но стоит понимать, как сильно это выбивает из колеи. Ситуации не помогает и то, что этот самый учитель так же продолжает преподавать в школе, в вашем классе, твой любимый предмет. Только вот теперь он не выглядит грозным и опасным. Вечно смотрит в пол, запах его теряется в ароматах коридоров и весь он, словно потух. Такуя испытывал к нему не отвращение, не ужас, что было бы логично, после произошедшего. Ему, отчего-то жаль этого… Язык не поворачивается сказать — «человека». Разумеется, подходить и спрашивать о самочувствии потенциального насильника желания не было, но интерес извечно брал верх и от того, Такуя лез с вопросами к единственному свидетелю того дня — Такемичи. Своего друга детства. Блондин уперто молчал, пожимая плечами на любое предположение товарища, явно чего-то недоговаривая. Единственная уверенная фраза, слетающая с его губ, каждый раз, когда Ямамото затрагивал эту тему, было: «Он точно заслуживает это». Что «это» никто не уточнял. Тем не менее, возвращаясь к Омегам и их характерам, можно уверенно говорить о том, что Такуя — сильный и до чертиков упрямый тип. Но… Даже сильную натуру можно надломить всего одним звонком. Всего одной фразой.

***

В школьной столовой пахло выпечкой и чем-то соленым. Кафе на первом этаже всегда радовала своим многообразием блюд. Но, по старой традиции «Большая пятерка» берет в столовой сладкие булочки, в топленном сахаре и излюбленный Такемичи, который подсадил всю остальную компанию, апельсиновый сок. У них есть особенное место на заднем дворе школы. Под большим, раскидистым деревом у спортивной площадки. Там они обедали, шутили и именно там, обычно, происходили все самые глупые истории. Или печальные… — Нет, собрание «Тосвы» будет только через неделю. — Ханагаки устало вздыхает, вытягивая из бумажной коробочки остатки сока. Друзья у него, конечно, классные, да вот только подслушивание телефонных разговоров — уголовное дело. Собрались дружной кучкой под дверью крыши, да грели уши, над их с Такуя диалогом. Не сказать, что сам Такемичи планировал что-то скрывать от своей стаи, да вот только хотелось бы сначала самому во всем разобраться. А выходило это, пока что, дерьмово. — И что ты сделаешь? — Ямогиши, морской звездой развалившись на зеленой траве, усмехается, поправляя сползшие к кончику носа очки. — Придешь на собрание и врежешь Непобедимому Майки? — Нет — нет, — Аккун, до этого наблюдавший за игрой в футбол, на общей площадке, ехидно хихикает. — Он встает где-нибудь с краю и будет сверлить его взглядом. Парни загоготали, пока Такемичи усиленно дул щеки в детской обиде. — Да! — Макото, сидевший рядом с Казуши, подскакивает на ноги. — Вот так пялиться станет! — Брови сводит к переносице и губы дует бантиком, пытаясь придать своему виду большей плаксивости. Такемичи возмущенно выдыхает, хмурится, и на друга смотрит, как на злейшего врага. — Не такой у меня взгляд! — Он топает ногой, но в сидячем положении это выглядит слишком комично, и стая вновь смеется. — Именно этот взгляд, точно! — Ацуши треплет светлую макушку Омеги, заставляя того улыбнуться и подхватить звонкий хохот друзей. Такуя наблюдает за ними невесомо улыбаясь, стараясь запомнить каждую минуту рядом. Он всегда ценил эти моменты. Ценил Такемичи, который не отходил от него в детстве, вечно подначивая на всякие глупости. Ценил прозорливых Макото и Ямагиши, радуясь, что они с воодушевлением скрашивают его жизнь в средней школе своими пакостями. И ценит Аккуна, ставшего для него примером. Сквозь хохот и наигранные обиженные ругательства слышится трель рингтона. Такуя медлит, не понимая, откуда идет звук, но быстро смекает, что звонит его телефон, оставленный в кармане школьного пиджака. — Папа? — Омега тупо моргая, не привыкший к тому, что папа вообще ему звонит. Обычно этот человек предпочитал краткие сообщения по делу, но ни в этот раз. Ямамото шипит, призывая всех к тишине, прежде чем нажать на зеленую клавишу раскладушки. — Да? — По ту строну слышится шуршание и неразборчивые отголоски чужих голосов вдали. Но в телефон молчат. — Пап? Внутри что-то тревожно стрекочет, заставляя напрячься всем телом, а запах инжира утяжелиться, стать почти осязаемым. Аккун, стоявший ближе всего к парню, принюхивается, чувствуя неладное. Три мучительно-долгие секунды, и дрожащий, плачущий голос мужчины, по ту сторону связи: — Бабушка умерла. Воцарившееся молчание рушит, прикрытый ладонью всхлип Омеги.

---

В доме у Такуя всегда было тепло и уютно. Такемичи обожал сидеть на его крыльце под ветками безымянного дерева. Ямамото еще с детства был очень болезненным парнем и Ханагаки приходилось проводить большую часть времени у него во дворе, развлекая мальчика, выглядывающего из окна кухни. Он таскал другу жуков или отвратительных жирных гусеница, заставляя того пищать и падать с табуретки, на которой он стоял, ведь с трудом дотягивался до подоконника самостоятельно. Бабушку Такуя он знал хорошо. Он застал то время, когда она, улыбаясь широко и искренне ворчала на своего пожилого Альфу, колесившего по дому в инвалидной коляске. Застал те вкусные онигири, что она готовила каждое утро перед школой для своего внука и то, как слегла с ужасными болями в сердце, после смерти своего мужа. Сейчас, стоя у поминального стенда, Такемичи вспоминал жуткую историю ее болезни. «Болезнь разлуки» — так она называлась. На самом то деле у этого состояния много имен, но ни одно из них не делает его благосклоннее. Скорее только ухудшает и без того паршивую ситуацию. Болезнь, настолько редкая, что ее бы вполне сочли за легендой, не развивайся она у Ханагаки на глазах. Это ужасное состояние, заставляющее тело умирать изнутри. Бабушка Такуя рассказывала об этой хвори, зная, что заболеет ею; когда ты встречаешь свою любовь, зверь внутри дает понять, насколько этот человек станет для тебя важен. Он мечется внутри, скулит, требуя присутствия рядом того, чей запах сводит тебя с ума. Не у всех получается найти такого человека, но если выходит, то это одновременно становится и твоим благословением, и проклятием. Ты словно ощущаешь, что жизнь твоя находится в чужих руках и когда партнер умирает, он забирает ее с собой. Но тело не сразу может поддаться этой тяге и от того, оно медленно, но верно истощает себя. Итог, как все мы понимаем, очевиден — смерть. Долгая, болезненная. Но, бабушка говорила, что, когда конец совсем близок, зверь внутри издает тихий, протяжный вой облегчения, снимая всю накопленную в теле боль. И ты уходишь. Тихо. Незаметно. С легкой улыбкой на лице от долгожданной встречи с тем, кому доверил свою жизнь. Такемичи вздыхает, переводя взгляд на молчащего уже второй день Такуя, а после на стоящего рядом с ним Аккуна, который, кажется, даже ночевал в этом доме, боясь оставить своего Омегу наедине с собственной скорбью. В том, что Аккун является парой Такуя не было и одного сомнения. Даже если они и сами не очень это понимали. На улице уже смеркалось и Ханагаки следовало бы идти домой, да вот только желания не было. Там снова будет скандал, ведь на поминки он ушел без спроса. Его еще держали на привязи после фестиваля "Падающих звезд", не давая свободно дышать. Быть рядом с другом, в тяжелый для него момент куда важнее. Даже если его снова оскорблят и поставят новый синяк где-нибудь под глазом. В последнее время Акайо ожесточился. Он и раньше был груб с Такемичи. Ставил его на место силой, давил на него всего одним своим присутствием, а после того, как узнал о вторичном поле своего приемного сына, просто с цепи сорвался. Как будто бы почувствовал власть и превосходство над его сущностью. Ханагаки вновь ведет взглядом по уже пустой гостиной и Аккуна подзывает к себе осторожным кивком в сторону. Ацуши, медлит, сначала касаясь светлой макушки Такуя пальцами, шепча ему что-то, а после неуверенного кивка Омеги походит к другу. — Он все еще молчит? — Сам к Такуя Такемичи подходить опасается, уверенный в том, что заденет его неосторожной фразой. — Да. — Сендо вздыхает, почесывая затылок. Алые волосы собранны в нелепый хвост, ведь времени на привычную завивку просто не было. — Ты уже уходишь? — Да, а ты? — Диалог кажется неловким и Такемичи попросту чувствует себя лишним в этом доме сейчас. Ему хочется выйти на улицу, подышать воздухом. Подумать… Аккун качает головой, задумавшись о чем-то своем. — Еще одну ночь останусь здесь. — Он замолкает, прикусывая нижнюю губу. — Ты уверен, что тебе стоит сейчас идти домой? Вопрос кажется обыденным. Конечно, его друзья вкурсе ситуации в доме Ханагаки. Они знают, как жестокий Альфа не терпит чужих запахов и как это отражается на самом Такемичи. — Все будет хорошо, я немного погуляю и запах исчезнет. — Улыбка, широкая и фальшивая оседает на бледном лице. — Я пойду. — Он смотрит на поникшего Такуя, решившего собрать на поднос испачканные бокалы от гостей и в груди неприятно щемит. — Будь рядом, ладно? Аккун кивает. Уточнений им обоим не требуется и от того, еще раз кивнув друзьям на прощание, Ханагаки выходит на улицу, думая, куда бы ему можно было сходить в такой поздний, наверняка опасный для долгих прогулок час.

***

Желудок крутило больше часа. Внутри что-то тихо сковчало, металось, царапая ребра изнутри. Майки не находил себе места от непонятно откуда взявшейся тревоги. Сначала боль была тихой, приглушенной, словно он выпил просроченного молока и теперь организм беспощадно мстит ему за эту оплошность. Но через двадцать минут боль переползла в легкие. Это ощущение походило на то, как когда он стоял рядом с курящим братом, и старался не зайтись задыхающимся кашлем от ядовитого запаха никотина. Еще через тридцать минут он почувствовал, или даже услышал скулеж. Жалобный, молящий. Он не сразу сообразил, что именно он издает этот звук. — М-майки? — Эмма, сидевшая рядом, обеспокоенно тянет руку ко лбу брата желая проверит температуру. — Что-то болит? Сано глупо моргает, не находя что ответить. Запах сестры фантомом стоит в воздухе, но его перекрывает более сильный, четкий, манящий. Еловый запах можжевельника. — Я, — На ноги Манджиро подскакивает резко, неуклюже пошатываясь, заставляя сестру тихо пискнуть. — Прогуляюсь. — Он смотрит в окно, словно видит в нем цветастый осадок, дорожку, какая остается от едких духов, после распыления их в воздух. — Не жди меня. На улицу он выскакивает с одним шлепанцем в руке, попутно натягивая первый.

---

Тихий скрип качели единственное, что рушит гробовое молчание частного сектора. Удивительно, как вымирает этот район после захода солнца. Даже назойливые цикады замолкают, погружаясь во мглу. Ночь поглощает тебя, окунает в воспоминания, заставляя проживать заново самые жуткие моменты твоей жизни. Такемичи не любил эти моменты. Сейчас, сидя на покинутой людьми детской площадки, с одинокой лавочкой и такой же одинокой качелей «диванчик», он размышлял о том, чего не видел. О лете, половина которого прошла мимо него. Воспоминания по-прежнему редкими картинками всплывали в голове, но не давали полного холста, заставляя додумывать. Неприятно. Неприятно не помнить, как помогал своим друзьям встать с колен, неприятно даже не догадываться о том, как спас чужую жизнь. Отвратительно не понимать, как можно было забыть встречу с тем, чей запах нагло засел в легкие, не давая спокойно жить, тревожа истинную сущность. От этого было больно физически. Словно тебя дерут собаки, а ты только и можешь, что молча жевать губы, хныча. Слезы горячими каплями скользят по щекам, сползая к подбородку, а после, задержавшись на лице всего секунду, падают на сжатые кулаки. Такемичи некультурно вытирает новый поток подолом рубашки. Он не всхлипывает, не шмыгает носом, а молча старается взять себя в руки. — Ты снова плачешь? — Голос режет слух, заставляя Омегу поежится, вздрагивая. — Напугал? Голову поднимать Ханагаки не торопится. Это и не нужно, ведь ладан, окутавший его в эту же секунду, с потрохами сдает своего владельца. Майки смотрит на него с секунду, наклоняя голову, желая взглянуть в покрасневшие от слез глаза, но ему не позволяют этого сделать, отворачиваясь. Встреча неловкая. Неловкая, потому что Манджиро Сано, Непобедимый Майки, Альфа, Глава «Тосвы» зассал отвечать на встревоженные сообщения одного единственного Омеги. Да. Он струсил. Просто не знал, как реагировать, увидев на экране своей раскладушки сообщение от контакта «Не гуляет с Альфами», с весьма безобидным вопросом: «Тебе стало лучше?», а через минуту с еще одним, «Ты не заболел? Тебе нужны таблетки, я принесу». «Принесу…» Майки трус, ведь он испугался этого предложения, да и в целом того, что о нем так беспокоятся из-за обычного головокружения. Сано смотрит на ежившегося от холодного вечернего ветра Омегу, и тяжело вздыхает, стягивая с себя джинсовку, роняя ее на чужие плечи. Неловкая тишина длится с секунду, а после слышится, недовольное, хлипающее: — Сними. — Ты замерз. — Боль, сковавшая тело, медленно отступала, наконец-то позволяя Майки выпрямится во весь своей невысокий рост. Можжевельник раздражает рецепторы на языке, заставляя невольно облизнуться. — И что? — Такемичи булькает, дергает плечами, но куртку ладонью придерживает, опасаясь, что та с него просто свалиться. Майки наблюдает за этим и на лице появляется слабая, снисходительная улыбка. Упрямый. Не желая продолжать этот спор, он молча садится на диванчик. Между их плечами остается меньше сантиметра, но один из них не торопиться подвигаться. Черный взгляд ползет по кучерявым, растрепанным светлым волосам, запястьям, открывшимся из-за задравшихся рукавов рубашки, и тормозит на шее. Если не приглядываться, то и не видно вовсе, но Манджиро смотрит пристально, неизменно щурясь и видит за воротом, ближе к уху, алеющий синяк. Тихое рычание зверя внутри он игнорирует, не желая лишний раз пугать Ханагаки своими допросами. Он подождет и спросит позже, сейчас его интересует кое-что еще: — Почему ты не дома? — А ты? — Такемичи шмыгает носом, выдыхает, и наконец-то выпрямляется в спине, поворачиваясь корпусом к Майки. — Еще и так далеко от дома. Манджиро тупит взгляд, задерживаясь на мокрых дорожках, на щеках парня и отчего-то сглатывает, чувствуя приступ нового, тихого рычания. — Мне стало плохо, и я решил прогуляться. — Руку к затылку тянет, по привычке растрепывая волосы на загривке. Не нужно ему знать, что Альфа просто почувствовал чужую боль и отправился на поиски источника, совершенно не подозревая, что набредет на Мичи. О причинах такой чувствительности он подумает позже. Такемичи хмурится и уже было хочет что-то сказать, но фраза так и виснет в воздухе, заставляя его насупиться пуще прежнего. — Я не буду спрашивать, как ты чувствуешь себя сейчас. — Отворачивается, город вздергивая носик вверх. — Все равно не ответишь. Майки возмущенно вдыхает, желая высказаться в свою защиту, но быстро тушуется, прикусывая нижнюю губу. Говорить о том, что он просто ссыкло подзаборное, не хотелось, оттого, видимо, в голове его зреет гениальная идея, которую он не медля решает озвучить: — Я уронил телефон в унитаз, когда ты мне написал. — Такемичи тут же оборачивается, упираясь удивленным взглядом в абсолютно серьезное лицо Альфы. — Вот… — Уверенность куда-то уползает, когда в голубых глазах мелькает недоверие. — А потом я забегался и не успел к тебе зайти, чтобы рассказать. Такемичи смотрит на этого идиота, как на самого больного голубя в стае, не веря ни единому его слову, ведь он даже звонил ему, слышал гудки, и реплику после сброса звонка. — Все Альфы такие пиздаболы или только мне везет? — Говорит это, уже полностью разворачиваясь к Альфе всем корпусом. Майки стыдливо краснеет ушами. И вроде бы думать он сейчас должен лишь о том, как некрасиво солгал этому прекрасному человеку, но в горле встает ком, стоит только наткнуться на суровый взгляд небесных глаз, а внизу живота вяжется узел. Зверь внутри мурлыкать, пристыженно, словно прося прощения у сидящего перед ним. И мурлыканье это непроизвольно выходит наружу эхом ползя по пустой улице. Майки, уже точно ничего не понимающий, закрывает рот руками, чувствуя, как начинают краснеть уши и как же хорошо, что они спрятаны под волосами. — Ты… — Вопрос остается на языке. Что это только что было и почему вдруг Такемичи так смягчился? Ну не хочет Майки говорить ему, почему не брал трубку, ну и что? Он занятой человек, может быть много причин. Если нужно — расскажет потом, но сейчас ведь он тут. Подошел к нему. Значит не избегает… Тяжелый вздох ломает неловкость и Такемичи слабо улыбается, обращая свой взгляд в небо. — Удивительно, — Он говорит это тихо, заставляя прислушиваться к своему голосу. — Альфы могут быть и такими, да? Какими «такими» никто не уточняет, но от фразы этой у Манджиро по спине ползут мурашки. Его уже давно терзают смутные догадки, но он все же хотел бы знать наверняка, от того, видимо, и спрашивает: — Почему тебе не нравятся Альфы? Вопрос застигает в врасплох и Такемичи нужно время, чтобы его осознать. Неприятная тема. Скользкая и до жути личная, но… Носом он ведет по вороту джинсовки, чувствуя, как она пропитана чужим, до одури теплым запахом. Может он всё-таки попробует ему доверять? Этот жест Майки будет еще долго хранить в своих воспоминаниях. — У меня нет четкого ответа. Просто мне попадались не лучшие представители. — Он говорит тихо, размеренно, и Майки старается уловить каждую ноту его интонации, оттого неосознанно пододвигается чуть ближе. — К примеру мой Приемный Отец. — Такемичи напрягается от одного лишь воспоминание об этом человеке и это не ускользает от пристального взгляда черных глаз. — Он очень строгий, временами жестокий человек. Когда ты с детства видишь такой отвратительный образ Альфы, мнение формируется само собой. Майки кивает, не совсем понимал какого это, видеть что-то подобное и расти с этим. Он то всегда брал пример со своего дедушки, истинного Альфы, который никогда не ударял перед ним в грязь лицом. От чего-то к Омеге хочется прикоснуться, и Майки решает подсесть еще ближе, уперевшись своим плечом в чужое. Такемичи на это не реагирует, но Майки готов клясться, что запах, вдыхаемый им так жадно, дрогнул, пропуская сладкие нотки ягод. — Так уж вышло, что изначально я был Бетой, но этим летом запах прорезался и все изменилось. Ханагаки вздыхает, чувствуя, как начинают подрагивать его пальцы. Майки это замечает, но смелости прикоснуться к чужой коже просто не хватает и от того он напрягается, заставляя собственный запах стать осязаемым. Это срабатывает. — Это плохо? — Майки вопрос кажется уместный, но в ответ ему лишь печально хмыкают. — Я и до этого опасался Альф, а когда… — Он смакует слова, пытаясь подобрать наиболее правильную реплику. — Ты становишься объектом чужих желаний, тебе просто страшно. — Он поворачивается, чтобы столкнуться с серьезным взглядом Главы «Тосвы». Совсем не страшно. — Не все спрашивают разрешения, когда чего-то сильно хочется, понимаешь? — В голове мелькают воспоминание о плачущем и лохматом Такуе, которого он обнимал посреди школьного коридора. И Майки понимает. Он много об этом думал, когда проявилась сущность сестры и именно поэтому никогда не позволял ей гулять в одиночестве. Она то немногое, что осталась у него от семьи и терять это совершенно не хотелось. Глядит на узкие пальцы Ханагаки, его тонкую шею. Он сильно похудел с их первой встрече и теперь казался излишне хрупким, даже несмотря на все совершенные им подвиги. Его некому защищать. И в этот вечер Майки принимает важное для себя решение. Если Такемичи проявляет к нему такую заботу, помогает и не отказывает в прихотях, то он хочет отплатить ему. Хотя бы защитой. Рука ложиться на чужую спину, заставляя Такемичи вздрогнуть. Майки притягивает его ближе, вынуждая носом уткнуться в ключицы. — Ты ч-чего? — Омега заикается, краснея от подобных жестов нежности. — С тобой все будет хорошо. — Кажется Манджиро наконец-то нашел ответ, на волнующий его вопрос. — Я обещаю. И даже спящие цикады запели ему в поддержку.