Тобой пропах весь Токио

Иногда в твою голову приходят весьма странные мысли. Они необоснованные, ветвистые и, зачастую, не имеют никакого начала. Эти реплики внутреннего голоса всплывают в голове в самый неподходящий момент и от них просто невозможно избавиться. Поэтому, наверное, люди и стараются высказать их хоть кому-то, дабы облегчить себе жизнь, избавившись от назойливого жужжания прямо в ушах. Майки решил, что жертвой сегодняшнего его бреда станет Баджи. Его лучший, чтоб его собака загрызла где-нибудь в подворотне, друг. Пожалуй, единственный человек на всем белом свете, знающий о нем все. Абсолютно. Самые поганые воспоминания, отвратительные вещи в которых Манджиро играл главную роль, хранятся в задворках памяти Кейски Баджи. Сам глава первого дивизионного был этому… Ни сказать, чтобы рад… Да и его, если честно, никто не спрашивал. Впрочем, речь сейчас о другом. Сейчас, в этом небольшом кафе на окраине Сибуи, они говорят о настоящем, а не прошлом. — Так. — Баджи тяжело вздыхает, массируя подбитую в очередной драке переносицу. — Давай еще раз по порядку. — Майки, сидящий перед ним, сосредоточенно кивает своей, видимо абсолютно пустой, головой, потому что то, что творит этот придирок, может сотворить только безмозглый. Ну… Или псих. — Несколько месяцев назад ты встретил на улице какую-то задрыпанную Омегу… — Нет. — Строго, как наотрез. — Это было на боях, которые устроил Киемасу и он был избитым, а не «задрыпанным». — Майки придирчиво цокает языком, ковыряясь вилкой в своем десерте. У Баджи дергается глаз, но замечание друга он принимает, не решаясь углубляться в детали. — И вот тебя так сильно поразил его запах, что ты, потеряв голову, решил его преследовать и донимать своим присутствием… Майки вновь хмурится, вздыхает и на Баджи смотрит, как на последнего предателя. — Нет. Я решил с ним подружиться и поэтому узнал, где он живет и в какую школу ходит. — Медленно, но верно Сано начинало казаться, что Кейске не планирует становиться на его сторону в этом рассказе. — А! — Хлопок в ладоши был явно лишним. — То есть: выяснение чужого адреса, без ведома того самого Омеги, называется «Дружба»? — Майки уверенно кивает на весьма сомнительное уточнение товарища. — Понятно. Глоток чая Баджи делает громко хлюпая, стараясь захлебнуться этим самым чаем чтобы хоть как-то избавиться от надобности продолжать этот диалог. — И вот, когда этот Омега сказал, что, цитирую: «С Альфами я не гуляю» — ты, упертый на всю голову, решил, что это явно намек на то, что ты ему нравишься и поэтому, — Чай допивается залпом, — Только поэтому позвал его потусить в «Тосву». — Майки вновь кивает, чувствуя какое-то странное ощущение вины после краткого пересказа Кейски. — И вот, когда Такемичи и ты начали сближаться — ты пригласил его на свидание… — Мы просто пошли вместе на фестиваль. — Некогда красивое пирожное, уже давно превратилось в утрамбованную на тарелке лепешку. С каждым новым предложением Майки все больше начинал сомневаться в компетентности своего друга и уже раз сто пожалел о том, что решил поднять с ним вопрос касаемый своих чувства. — Ну пиздато, что я могу сказать? — У бедного Кейски начали сдавать нервы. — Ты о том самом фестивале, где чуть не засосал несчастную омегу, почти грохнулся в обморок и словил галюны, я правильно понимаю? Просить совет у Баджи определённо было ошибкой, но деваться уже некуда и оттого Майки лишь устало кивает, укладывая свой лоб на столешницу. — Это были очень реалистичные «глюки», словно… Даже не знаю, — Со лба парень перекатывается на щеку, позволяя себе взглядом упереться на дорогу за окном. В Токио вечерело. — Словно я уже это прожил. — Вроде дежавю? На смешок друга о «какие умные слова мы знаем», Кейске лишь показушно фыркает. — Нет. Скорее, как… Как когда ты что-то вспоминаешь и вместе этим в голове всплывают картинки. — Майки вновь хмурится, кажется, с такими темпами у него появятся ранние морщины, наконец-то выпрямляясь в сине, устало глядя на задумавшегося друга. — У тебя такое бывало? Баджи, недолго думает, печально качает головой. — Нет. — Взгляд с пустой чашки на Сано он поднимает медленно, непременно щуря свои звериные, янтарные глаза, пытаясь разглядеть в чужом лице что-то давно забытое. — Но у тебя да. — На вопросительно выгнутые брови блондина Кейски пожимает плечами. — В детстве, когда летом в додзе был перерыв, но я все равно приходил к тебе потренироваться, помнишь? Ты рассказывал о странных снах. Майки задумчиво дует губы запрокидывая голову к потолку, стараясь вспомнить тот промежуток своей жизни. Если быть совсем честным, он очень мало помнит о тех временах. Каждая попытка дотронуться к тем далеким воспоминаниям заканчивается одинаково провально: проблеск, затемнение и густой-густой туман, не позволяющий вспомнить ни слов, ни вещей вокруг. — Там тоже присутствовал какой-то обрыв у леса и голубоглазый паренек. — Баджи задумчиво глядит на выход из кафе, им бы уже пора идти. — А еще ты называл его имя, — взгляд вновь скользит на Майки, уже вставшего из-за стола. — И какое оно? — Сумку на плечо закидывает с тяжелым «ох». И зачем он только потащил учебники в школу? Что это за порыв к учебе? — Вот этого я не помню. — Кейске следует примеру коммандера, тоже вставая из-за стола. — Может и к этому Омеге тебя тянет просто потому, что его морда кажется тебе знакомой? Майки пожимает плечами неуверенный в собственных ощущениях. Такемичи ему определенно нравится, но он все еще не понимает почему. Что его в нем так зацепило? Он ведь абсолютно обычный. Рука тянется к телефону с непрочитанными сообщениями и внутри что-то неприятно рычит. С такими обычными, кристально-чистыми голубыми глазами, обычными, мягкими, кудрявыми волосами похожими на кусок солнца, к которому страшно, но так охотно прикоснуться. Обычными ключицами, выпирающими из-под ворота мятых футболок. И обычным, сладким запахом, самым дурацким смехом на всей планете и забавной привычкой дергать мочку уха при любом своем негодовании, которую он, кажется, даже не замечает. — Может быть и так. Баджи тихо усмехается улавливая, как задумавшийся над чем-то Майки, неловко сжимает ткань своей рубашки, прямо в районе сердца. Наверное… Наверное он выглядит так же глупо, когда говорит о Чифую, но думать об этом сейчас, если честно, абсолютно не хочется.

***

Такемичи не очень любил разговаривать о своих переживаниях. Он много раз старался избавиться от этой злосчастной привычки, пересилить себя, научиться формулировать то, что так навязчиво пульсирует в голове, расползаясь по телу гнетущей тревогой. Выходило паршиво. Каждый раз это походило на дерьмовую американскую комедию, где он, в главной роли, начинал заниматься чем угодно, говорить обо всем подряд, только бы съехать с беспокоящей сердце темы. Такуя уже привык к подобным заскокам своего товарища, поэтому на каждое его нервное вздрагивание при очередной попытке сказать хоть что-то, молча улыбается. Уже около недели его белобрысый друг ведет себя как второклашка подаривший шоколад на день влюблённых кому-то предположительно нравящемуся. Весь лохматый, сонный, с, кажется уже трехсотой, жвачкой во рту. Он жует их без остановки, наивно полагая, что это должно помочь ему расслабиться. Как нестранно — не помогает. На крыше школы сегодня удивительно пусто. Даже перваки не поднимаются, хотя обычно их здесь толпа, ведь после младших классов, свободный выход на крышу — роскошь. Такемичи в очередной раз что-то неразборчиво бурчит себе по нос зачем-то пиная железную сетку-изгородь, спасающую нерадивых школьников от незапланированного спуска вниз (или запланированного). Такуя наконец-то не выдерживает, все же поднимая свою задницу с холодного бетонного пола, подходя к взъерошенному воробью «Ханагаки». — И так, — Омега прокашливается, облокачиваясь о сетку спиной, стараясь оказаться лицом к лицу с нервным другом. — Свидание прошло… — Это было не свидание. — Ханагаки неосознанно скалится, чувствуя, как внутри что-то недовольно стрекочет. — Просто сходили на фестиваль. Такуя скептически выгибает бровь. За день до этого «просто», Такемичи позвонил ему с очень долгим монологом о том, как ему быть, ведь отец точно не выпустит его из дома, о том, что Ханагаки и сам не знает зачем согласился и непонятно какие мотивы преследует Манджиро Сано — тот самый Альфа засевший в голове бедного парня. — Хорошо. — Такуя спорить не стал, все равно это бесполезно. Такемичи слишком упрямый человек. Настолько, что иногда на стену лезть хочется. Наверное, потому Ямамото так сильно вцепился пальцами в сетку. — И вот, после твоей гулянки и… — Карий взгляд скользит по крупному синяку на шее друга, появившемуся буквально на следующее утра поле фестиваля. — Разборок в семье. — Такемичи кивает. — Ты решил написать Майки с вопросом о его самочувствии ведь он, цитирую тебя же: «Блять, он чуть не сдох, я так испугался, думал у меня сердце остановиться, если он прямо там упадет», — но тебе не ответили ни на звонок, не на сообщение. Все правильно? — Ага. — Такемичи морщится. Неприятно. Он действительно испугался за Сано в тот вечер. У него так руки не потели, даже в день, когда папу положили в больницу с какой-то непонятной болячкой. А тут не просто потные ладошки, но еще и сердце, скрутившееся в болезненном спазме, и невероятная тревога, взволновавшее все внутри. Тяжелый запах Манджиро выбивал землю из-под ноги и Такемичи с трудом удалось оставаться на ногах, чтобы поддерживать обмякшее тело Альфы. Он так беспокоился о его самочувствии, что просто хер положил на собственное здоровье, хотя Отец (если этого человека можно таковым назвать) отпинал его пуще прежнего, рана от военных ботинок на ребрах все еще не затянулась как следует и саднила при малейшем движении влево. А этот… Человек даже не соизволил ответить на смс. Когда на следующий вечер Такемичи не выдержал и позвонил ему, тот просто не взял трубку. — Такемичи… Такуя, наблюдающий за тем, как стремительно глаза парня начинают поблескивать от скопившейся в них влаги, нерешительно выравнивается, касаясь его плеча. Ханагаки некультурно шмыгает носом, отворачивая голову в сторону входа на крышу, молясь всем богам, чтоб сюда никто не зашел. — Мне все равно на него. — Яма об этом не спрашивал, и реплика эта предназначалась скорее для самого себя, нежели для других. — Всего-то обидно, что сначала происходит вот это все, — Омега широко машет руками, намекая на все возможные фразы Альфа в его сторон, непонятное внимание, интерес к себе, — А потом полное игнорирование. Такуя морщится от кислящего запаха можжевельника, тяжёлым облаком ползущему по крыше школы. Такому печальному, ничем неприкрытому и за друга становиться ужасно обидно. Такемичи редко проявлял инициативу в общении с Альфами, а тут сам пошел на встречу, захотел сблизиться, а ему так по-скотски наступили на хвост. — Возможно он просто сам испугался произошедшего? — Надежда, как обычно говорила его бабушка, всегда умирает последней. — Манджиро? Испугался? — Такемичи тихо смеется, хотя этот полу всхлип скорее походил на кряканье. Чертовы омежьи гормоны. — Или всё-таки помер по дороге домой. — А его заму… Ну, Дракену, ты еще не додумался написать? Такуя говорит это в шутку, надеясь растормошить товарища, но тот резко вскидывает голову и смотрит на него как евреи на Моисея, и тут же жалеет о своем вопросе. — Нет, Мичи, это уже будет перебор, — Но Ханагаки уже уверенно тянется к своей сумке и Такуя тихо поскуливает, — Ты же сказал, что тебе все равно! И Такемичи действительно наплевать на Майки. Настолько наплевать, что он решается задолбать его заместителя, а если и тот вдруг решит не отвечать ему на смс, то всегда можно одолжить номер кого-нибудь из капитанов "Тосвы". Чифую все равно дал ему свой на случай экстренной важности, а потеря связи с такой важной персоной, как Сано — пиздецки экстренно. Такую молча бьется головой о стенку, совершенно не припоминая момента, когда это Ханагаки успел стать таким назойливым. Позже, правда, Такемичи решит не спрашивать у Кена о самочувствии Майки, а просто узнать, на какую дату запланировано следующее собрание "Тосвы".