Малахитовая Шкатулка

      — Не двигайся, — шёпотом, еле слышно, и осторожным, обжигающе-ледяным прикосновением изящных пальцев к потрескавшимся губам. — Это я.       Лю Цингэ быстро-быстро моргает, пытаясь привыкнуть к темноте; различает острые рельефы незнакомой пещеры, окружающей справа и налево; ощущает, как с потолка неторопливо капает вода, прямиком ему на лоб, скатываясь к носу. Морщится. Щекотно. Его спутник — поразительно учтиво — козырьком складывает ладонь, поднося к его лбу. Заграждает.       — Шэнь… Цзю?       Собственный голос мерещится незнакомым, практически чужим. Поперёк горла, словно застряла кость.       — Кто же ещё? — привычно колкий голос раздаётся приглушённо, как если бы слабо подрагивал, как огонёк свечи на ветру. — Скажи спасибо, что не бросил.       Лю Цингэ сжимает красными — от крови или ожогов? — ладонями внутреннюю сторону чужих крепких бедёр, меж которыми разлёгся. Пытается приподняться, но не падает, исключительно благодаря адепту Цинцзина, неловко служащему точкой опоры.       — Сказал же не двигайся, идиот, — по-змеиному шипит; Цингэ наблюдает за тем, как тонкие брови сводятся к переносице, почти взволнованно. — Дай телу восстановиться, варвар. Если холодно, то говори.       Мутный взгляд опускается на аккуратно перебинтованную мятно-зелёными тканями, вместо бинтов, собственную грудную клетку. Кое-где впиталась кровь, и его неосторожное движение образовало новое пятно, которое теперь неторопливо разрастается. Цингэ виновато прикусывает губу.       — Что случилось?       Шэнь Цзю, убедившись, что больше рискованных действий его младший брат по оружию не предпринимает, опирается спиной о камень, укладывая его обратно на себя. Одной рукой заслоняет от неугомонных капель, второй прижимается к пульсирующей венке на шее — передаёт духовную энергию. Лю Цингэ инстинктивно откидывает голову на чужую грудь, медленно выдыхая.       — Ты пропал, — сухо объявляет он. — Уходил месяц назад на ночную охоту. Припоминается? Так и не вернулся. Чжаньмэн-шисюн отправил искать твою нерадивую душеньку.       Ах. Точно. Демоническое логово, нападение со спины, применение каких-то чар… Всё, как в тумане.       — Почему прячемся здесь, а не возвращаемся на Цанцюн?       Шэнь Цзю прикрывает глаза, сосредотачиваясь на передачи энергии. Не отвечает, и старший ученик Байчжаня разглядывает его из-под ресниц, только-только подмечая ещё более болезненную бледность своего шисюна, и холодный пот, стекающий по острым чертам лица.       Сил не хватило, получается, — догадывается Лю Цингэ.       В этом ему Шэнь Цзю открыто точно не признается, а потому он отстаёт с вопросом.       — Перестань, — откашливается, ощущая, как сгусток крови подкатывает к горлу. — Не надо мне столько духовной энергии. Себя лечи лучше.       Шэнь Цзю не благодетель; никогда им не был. Он не ставит никого выше самого себя, а Лю Цингэ, с которым у него взаимоотношения спорные и не особо тёплые — тем более. Но в этот самый момент он его не слушается, продолжая залечивать чужие раны. Будто поставил обязательной целью своего шиди защитить, долечить, вернуть живого и здорового. Его, но необязательно себя.       Это странно. И самую малость приятно.       — Шэнь Цзю, — нет ответа. — Шисюн?       — Чего тебе?       — Отдохни.       С тонких, немного раздражённо поджатых губ, срывается тихий смешок. Уже хорошо знакомый, ядовитый. В этот раз, он самую малость снисходительный и беззлобный.       — Я не дама в беде.       Лю Цингэ немного раздумывает, не сводя пристального взора с Шэнь Цзю. Тот действительно еле держится. Складывается пугающее впечатление, что ещё немного — и он сделается полупрозрачным, как какой-нибудь неуспокоившийся дух. Поэтому он жертвует гордостью, парируя, с покрасневшими во тьме щеками:       — Верно. Сегодня дама в беде я. А им обычно не отказывают.       — О, Небожители. Да у тебя жар! — насмехается тот, лениво приоткрывая один глаз.       Но сдаётся. Это видно по тому, как дыхание заклинателя слабо замедляется, а черты лица разглаживаются, становясь совсем уж мягкими, почти беззащитными. Лю Цингэ без зазрения совести его изучает. Где ещё представится возможность увидеть его таким? Ещё и добровольно ему доверившимся?       Когда-то давно, когда Шэнь Цзю только появился на хребте Цанцюн — раздражительный, вздрагивающий от каждого громкого звука, и настолько жалобно худощавый, что ключицы остро выделялись на белой коже, пугая особо впечатлительных — наставник Лю Цингэ сказал:       «Он — неотшлифованный алмаз. Сила и мощь, что пока полностью не раскрыты из-за запоздалого развития духовного ядра. Когда-нибудь… Он станет бриллиантом. И тогда ты увидишь в нём достойного соперника.»       Лю Цингэ тогда в меру предвзятости лишь пренебрежительно фыркнул. Шэнь Цзю? Этот подлый, умеющий побеждать только с помощью грязных уловок, мальчишка? Достойным соперником ему, Лю Цингэ? Смешно.       Но его учитель не совсем ошибся.       Его шисюн действительно алмаз, пока ещё необработанный. Ему не нужен процесс шлифовки или ещё чего, только совсем немного доверия и ответного искреннего отношения. И бриллиант, в который он когда-нибудь обратится, если Лю Цингэ не сдастся — а он не сдастся, ведь ему не положено — послужит ему не столько достойным соперником, сколько верным союзником. Другом?       (Возлюбленным?)       Процесс то будет не лёгкий, но когда это он отступал перед лицом сложностей?       Особенно, если сложность — это Шэнь Цзю.       — Спасибо, Шэнь-шисюн.       В конечном итоге, у них в руках время всего мира.