Малахитовая Шкатулка

      Руки у Лю Цингэ мозолистые и сухие; кое-где проглядывают белые полоски, оставшиеся от шрамов. Его матушка, та что является символом Любви и Красоты, пренебрегать внешним видом запрещает, уверяя, что божествам так ходить не дозволено. Но он всё ещё наполовину сын Бога Войны, и этими руками он сражает монстров, смеющих встать у него на пути.       И ближайшие гранатовые деревья, попадающиеся ему в моменты ярости, он иногда сражает тоже.       Лю Цингэ выдыхает, вслушиваясь в стук падающих ягод, торопливо катящихся по влажной траве. Снова разозлился, снова потерял контроль над эмоциями. Он не так юн, как большинство богов, однако всё ещё временами импульсивен.       — Осторожнее, герой, — мелодичный смешок врезается в его напряжённую спину, эхом разносясь по заброшенному саду. — Такой сильный и такой неуклюжий.       — Кто говорит?       Лю Цингэ хмурится, наконец, замечая молодого юношу, прислоняющегося к многовековому дубу. Он лениво обмахивается расписным веером, поглядывая на него сверху вниз, словно на этакое причудливое животное, выставленное на смех. Это немного раздражает.       — Ты волен называть меня Цзю, — мычит он.       Цзю — имя Цингэ неизвестное, и вряд ли знакомое остальным представителям пантеона.       Но у него чарующая внешность молодого господина, граничащая с божественной, и изумрудные глаза, идеально сочетающиеся с такого же оттенка одеждой, её чётко подчёркивают. Должно быть, он некий лесной дух. Нимфа? Фея? Или и вовсе, сын Богини Плодородия?       — Цзю, — повторяет попугаем бог, настороженно суживая глаза. — Что тебе нужно, Цзю?       Названный фыркает.       — Что мне нужно? Я лишь наслаждался прекрасным днём, пока один определённый варвар не нарушил мой покой, ворвавшись в мой же сад! — теперь в волшебном голосе звучат нотки ехидства и высокомерности, полноценно разрушающие образ нежного создания. — Я требую извинений.       Лю Цингэ удивлённо моргает, но быстро собирается с духом. Он годами верил, что это место заброшено — а то и проклято, иначе как объяснить, что в этих краях никогда никого нет? — но теперь, столкнувшись с владельцем, чувствует себя самую малость совестно.       — Я не знал, что у садов есть владелец. Приношу извинения. Чем могу отплатить за причинённый ущерб?       Цзю закатывает глаза, бормоча что-то на неизвестном языке. Судя по выражению его лица, граничащим с подлинным желанием убивать — ничего хорошего.       В конечном итоге, он лишь пренебрежительно махает веером, отгоняя его, как назойливую пчелу; одну из тех, что безумным роем сейчас парят над клумбой с хризантемами.       — Проваливай отсюда.       И Лю Цингэ, не зная как лучше поступить, повинуется.

***

      — Ты мне солгал, — цедит Лю Цингэ, вылавливая Цзю на следующий день, умиротворённо склонившегося над цветущими пионами.       Такому агрессивному приветствию он не удивляется и не вздрагивает. Вообще никак не реагирует, продолжая поглаживать раскрытые бутоны, игнорируя чужое присутствие.       — Сказал, что это твои сады, а это сады Бога Смерти! — продолжает Лю Цингэ злиться, бросая испепеляющие взгляды на нового знакомого.       Цзю неожиданно ему улыбается.       Это хитрая улыбка, по-детски шкодливая. Не такая искренняя и широкая, с какими Лю Цингэ привык сталкиваться при разговоре с другими, но в ней есть что-то… Завораживающее. Притягивающее внимание, словно зачарованные бусы его младшей сестры, подаренные матушкой.       — Ах, вот как. Ты прав, это владения бога Смерти, — не спорит Цзю, косясь на него с нехорошим блеском в глазах. — Но он поручил мне приглядывать за этим садом, ведь это — прямая граница между миром живых и мёртвых. А потому, я косвенный владелец тоже.       Объяснение немного успокаивает всполошившегося Лю Цингэ.       — Так ты, Цзю, один из охраняющих духов, да? — догадывается бог, окончательно расслабляясь в чужой компании. Получая неторопливый кивок, продолжает: — Я — Лю Цингэ. Сын…       — Я осведомлён о твоём родстве с Богом Войны. И с Богиней Любви, — прерывает Цзю, выглядя несколько заскучавшим.       Между ними повисает недолгая тишина.       Больше причин у Лю Цингэ оставаться здесь нет, вот только… По правде говоря, это замечательная возможность ненадолго оторваться от праздной суеты в пантеоне, где каждый день сопровождается ненужными событиями, переполненными драмой и конфликтами. Он иногда не ощущает себя частью всего этого мира, слишком погрязшего в обсуждении личных жизней друг друга. Слишком устаёт, пребывая в их компании. И немного восхищается Лю Минъянь, что способна в этом видеть развлечение.       Поэтому этот (не)заброшенный сад чудится небольшим спасением.       А ещё, здесь Цзю.       Неизведанный, интригующий.       У Лю Цингэ нет друзей — они ему и не нужны — но собеседники бы не помешали. Даже такие… Странные.       — И часто он здесь бывает? — пытается завести беседу Лю Цингэ.       К счастью, дух эту жалкую, неопытную попытку охотно подхватывает.       — «Он»?       — Бог смерти.       — О, так ты хочешь услышать о нём…

***

      Временные встречи с духом по имени Цзю складываются в дни, а дни в месяцы, и Лю Цингэ совершенно не замечает, как невольно торопится поскорее завершить свои божественные дела, дабы ринуться в сад, желая поскорее пересечься с ним.       Цзю — хороший собеседник, талантливый боец и опытный бессмертный. Не сыскать человека, чья компания, невзирая на сложный характер, могла бы оказаться для Лю Цингэ приятнее.       Их общение необязательно всегда умиротворённо спокойное. Порой, они спорят. Ругаются в пух и прах, повышая голоса до крика, подыскивая друг другу болезненные оскорбления. Порой, они молча сидят под раскинувшимися ветками деревьев, вслушиваясь в пение птиц. В другие дни, они делятся историями из жизни, периодически жалуясь на раздражающих их людей.       А порой…       — Слишком торопишься, — бормочет Цзю, вжимаясь в дерево, под напором чужого тела. А сам запрокидывает голову, подставляя шею под чужие губы. — Лю Цингэ.       А порой, их встречи слишком сумбурные, чтобы их можно было описать одним лишь словом.       — Цзю, — мычит бог, тем самым подтверждая, что слышит и слушает.       На неестественно мраморной коже Цзю вены виднеются прекрасными созвездиями. Лю Цингэ старательно в них вглядывается, выцеловывает каждый уголок и проводит кончиками пальцев, слабо щекоча чувствительную кожу. Тот лишь растроганно жмётся ласковым котом, попутно распуская аккуратный высокий хвост Цингэ, и перебирает прядь за прядью.       — Цзю, — выдыхает он, устало укладывая щёку к его груди.       Иногда ему кажется, словно никакой перед ним не дух-защитник, а соблазнитель, вышедший прямиком из жерла Бесконечной Бездны. И пускай так, то Лю Цингэ ведь вовсе не против. Добровольно сдаётся на милость этому пожирающему огню, ластится, раскидывая руки. Слишком хорошо, чтобы возражать.       — Что такое? — вопрошает Цзю после небольшой паузы. — Лю Цингэ?       — Я могу как-нибудь тебя освободить? — выпаливает на одном дыхании Цингэ, жмурясь от солнечных лучей, перескочивших к нему на лицо.       — Освободить? От чего?       — Разве ты не можешь покидать пределы этого сада?       Грудь Цзю заходится в громком хохоте, и от чужой вибрации сонливо-приятно. Хочется в чужих объятьях раствориться, как в ватных облаках.       — Ерунда какая. Могу, разумеется. Но этого я не желаю.       Небеса, вопреки сказкам людей, которыми они любят травить друг друга, как самыми изысканными сладостями, место совершенно не такое уж приятное. Немного лицемерное, немного ядовитое, опасное и слишком отдалённо холодное, чтобы ощущать себя дома. Оно и неудивительно, что Цзю их предпочитает этому саду вдали от остальных.       — Я желаю с тобой жить, — признаётся совершенно искренне бог. — Не только пересекаться в саду.       Цзю замирает. Его сердцебиение на секунду прерывается, а затем стремительно ускоряется, беспокойной птицей стуча по поверхности грудной клетки. Тук-тук. Тук-тук.       — Ты предлагаешь разделить мне с тобой свою жизнь?       — Именно так.       — Тебе придётся спуститься со мной в Царство Мёртвых, — возражает дух немного взволнованно.       — Пока у меня будет возможность возвращаться время от времени, чтобы наблюдать за сестрой, то так тому и быть.       Цзю качает головой, неверующе бормоча:       — Ты об этом пожалеешь.       Но у Лю Цингэ иное мнение на этот счет. А Цзю рано или поздно всегда смиряется с его желаниями, какими бы рискованными они ему не казались.

***

      Цзю временно пропадает. Обещает исполнить желание Лю Цингэ, о совместном проживании, и о полноценных… Полноценном… Сын Бога Войны не знает как это лучше назвать, но тот от него конкретики не требует, только снисходительно оглядывает, прячась за веером, и просит подождать.       Лю Цингэ возвращается в сад в обусловленное время — спустя ровно семь дней — на закате. К тому времени, безупречное небесное полотно окрашивается кровавыми пятнами, а солнце стыдливо прячется за горизонтом, пропуская в свои покои небольшой полумесяц.       Его возлюбленный находится у небольшого фонтана. Сегодня его одежды особенно величественны: повседневные шёлковые ткани цвета цин сменились роскошным, богатым тёмно-зелёным ханьфу с чёрными вставками, ушитыми сверкающим серебром. На голове, затейливую прическу скрепляет царственная корона, а в всегда холодных руках, что сегодня украшены драгоценными кольцами, виднеется гранат.       У Лю Цингэ перехватывает дыхание.       — Цзю?       — Когда-то давно я сказал тебе, что это мои владения, — не приветствуя, и не поднимая взгляда, напоминает Дух. Нет. Бог. — И сказав, что я не солгал тебе тогда, я был также предельно честен.       Ох, Лю Цингэ не глуп.       Бог смерти, младший из Великой Троицы. Тот, которого люди страшатся, пожалуй, сильнее, чем Властителя Небес и Гроз, и тот о котором слухов ходит больше, чем о скандальном Владыке Морей. Одно лишь его имя в пантеоне приравнено трагедии, а упоминание на Священных Балах принято считать плохим знамением.       Его принято считать плохим знамением.       — Шэнь Цинцю, — бормочет Цингэ вслух, делая несколько шагов ближе. — Ты… Шэнь Цинцю.       Не вопрос. Осознание.       — Всё так, — смеётся он, и пускай остаётся по-прежнему спокоен, всё же несколько нервничает; видно по ритмичным постукиваниям подошвы об каменную дорожку. — О, А-Цин, поменяет ли это что-то между нами?       Это странно, но Лю Цингэ не испытывает должного удивления или ощущения предательства. Может, подсознательно он давно догадался, а может, ему безразличен титул, под которым известен Цзю.       Он просто смиряется, неторопливо припадая к коленям божества. Не как верующий, но как влюблённый человек, готовый поднести своё сердце на блюдце, на растерзание избраннику.       — Должно?       Шэнь Цинцю улыбается.       В этот раз его улыбка короткая, почти незаметная, но сверкает ярче украшений, которыми он обвешан.       — Нет. Нет, не должно, — бледная ладонь опускается на его щёку; ту, на которой излюбленная и выцелованная бесконечное множество раз родинка. — Желаешь ли ты по-прежнему стать моим спутником? Жить со мной, в Подземном Царстве?       Эта мысль его не пугает.       Волнует, да, до лёгкой дрожи в кончиках пальцев, но не пугает.       Его пугает лишь возможность навсегда компании Шэнь Цинцю лишиться.       — Я не отказываюсь от своих слов.       — Этот гранат из Подземного Царства, — чуть помедлив объясняется Шэнь Цинцю. — Если ты его съешь, то будешь обречён проводить полгода вместе со мной, а другие полгода со своей семьёй. Обратного пути не будет, герой. Действие этого соглашения не отменить никак, даже смертью.       Лю Цингэ находит себя улыбающимся.       — Значит, ты не сможешь меня прогнать?       Царственный неприкосновенный образ бога Смерти разрушается, когда он возмущённо пинает его, как малое дитя, не поделившее с другим игрушку.       — Пустоголовый сынок бога Войны!       А сам уже осторожно расчищает корку граната, не сводя пристального взгляда с непоколебимого Лю Цингэ. Словно боится, что тот в последний момент откажется.       Но этого не происходит, и Лю Цингэ, не разрывая визуального контакта, съедает запретный плод прямиком с рук своего спутника жизни, прося чуточку больше.       Он никогда ещё не был настолько уверен в своём решении.

***

      Дурная слава бога Смерти лишь чернеет, стоит богам узнать о том, что Лю Цингэ, величавый сын бога Войны и богини Любви был украден, ловушкой заманен в Подземное Царство, вынужденный проводить там шесть месяцев из двенадцати.       В тот день, небо густо сгущаются тёмными облаками, а Бог Войны клятвенно обещает снести голову с плеч Шэнь Цинцю, посмевшего отнять у него сына. Но мало кто знает, что в тот же день, сын Бога Войны дал совершенно противоположную клятву; жизнь свою разделить с Владыкой Смерти и никогда того не оставлять.       Легенды гласят, что лишь одна из этих клятв была исполнена.