Малахитовая Шкатулка

      — Полагаю, что эффект будет длиться ещё сутки. Увы, Шэнь-шисюн, процесс никак не ускорить, — извиняясь, мотает головой Му Цинфан, одаривая своих братьев по оружию ободряющей улыбкой.       Лю Цингэ краем глаза поглядывает на бессильно сжимающего кулаки Шэнь Цинцю — если очень сильно постараться, то с лёгкостью можно заметить этакий дымок, выходящий из его раскрасневшихся от гнева ушей — и вздыхает.       — О, я прекрасно понимаю, что это не твоя вина, но я так близок к тому, чтобы на тебя накричать, — шипит он, то ли Му Цинфану, то ли Лю Цингэ. Затем раздражённо рычит. — Не комментируйте. Оба.       Поверьте на слово, они не планировали. Злой Шэнь-шисюн это одно — страшновато временами, но слишком привычно, чтобы удивляться или пугаться — а вот Шэнь-шисюн, подверженный яду, вынуждающему говорить только правду… Совершенно иной случай. Рисковать не хочется никому.       …Или почти никому.       — Шэнь-шиди, — снисходительным тоном начинает Юэ Цинъюань, до этого предпочитающий хранить молчание, — расхаживать в таком состоянии небезопасно. Есть вероятность, что такое отравление являлось не случайностью, а заговором. В таком случае, кто-то может попытаться разузнать информацию касательно нашей школы. Позволь этому шисюну тебя сопровождать. Я тебя защищу.       Если Лю Цингэ и хочется поскрипеть зубами, то он сдерживается.       Он действительно уважает их Чжаньмэн-шисюна; пожалуй, даже чуточку больше, чем остальные их братья и сестра по оружию, вот только… Было бы просто восхитительно, если бы он периодически не кидался на Шэнь Цзю, забывая о том, что у того уже есть, кхм, возлюбленный.       — О, то есть теперь ты неожиданно решил меня защищать, — ядовито усмехается пиковый лорд Цинцзина, явно не контролируя свою речь. Затем, его взгляд холоднеет, и он раскрывает свою лучшую броню, веер. — Не могу сказать, что благодарен Чжаньмэн-шисюну за столь щедрое предложение. Этот мастер отказывается. Ему достаточно одного лишь Лю-шиди.       Цингэ давно уже не ребёнок, но в эту самую минуту в нём просыпается незрелый импульс самодовольно показать язык главе школы. Он так не поступает, конечно. Только молча кивает в подтверждение слов шисюна.       — Хорошо, — как-то затравленно соглашается Юэ Цинъюань; может, надеялся услышать что-то иное от Цзю под сывороткой правды? — Лю-шиди, в таком случае… Позаботься о нашем Шэнь Цинцю, м?       Как если бы он когда-нибудь этого не делал!

***

      По дороге от пика Цяньцао вплоть до Цинцзина, ставшего уже родным, Лю Цингэ старается не заводить никаких разговоров. Отмалчивается, подстраиваясь под настроение хмурого, как массивная серая туча, Шэнь Цинцю. И искренне считает это правильным с моральной точки зрения! Каким бы скрытным его шисюн не является, Цингэ не желает узнавать ничего, чего тот не хочет сказать добровольно.       Только вот Цзю всё равно неподдельно начинает беситься, когда они оказываются за закрытыми дверями.       — Не хочешь ничего спросить, Лю-шиди?       Не совсем уверенный в том, как лучше ответить, он решается ответить вопросом на вопрос:       — Ты хочешь, чтобы я что-то спросил у тебя?       Неспособный лгать, он лишь молча поджимает губы.       — Я не буду зол, если ты что-нибудь у меня спросишь. У тебя ведь много вопросов, да?       Шэнь Цзю — одна сплошная загадка. Сказать, что у Бога Войны нет вопросов касательно многих аспектов жизни своего возлюбленного — значит бессовестно солгать, даже не попытавшись быть убедительным.       Однако они вместе относительно недавно, и переступать какие-то… Границы, совершенно не хочется.       — Ты не будешь жалеть, если ответишь на них сегодня? — и вновь увиливает от прямого ответа.       — …Нет.       Он не видит лицо Цзю — оно тщательно спрятано за извечным аксессуаром, который теперь отчего-то подрагивает в сильной руке мастера — однако хорошо видит глаза. Эти зелёные омуты, хорошо отражающие всю подлинность эмоций, царящих в сердце этого мужчины. Сейчас, эти глаза смотрят на него с ошеломляющей нежностью.       — Тогда почему ты не отвечаешь на них в обычное время?       — Я… — на долю секунды он колеблется, явно раздумывая не поздно ли отказаться от собственной задумки, но всё же вздыхает: — …Боюсь? Взгляни-ка на меня, характер у меня отвратительный. Ты научился с ним мириться, я благодарен, но как долго будет длиться твоя терпимость, если я расскажу о себе всё?       Пожалуй, последний раз настолько искреннего в своих эмоциях Шэнь Цинцю он слышал тогда, когда практически умер в пещерах Линси.       Лю Цингэ всегда понимал, что у скрытности его шисюна есть свои причины, но, если честно, и предположить не мог, что дело не в недоверии и не в желание что-то вспоминать, а в страхе что… Он… Уйдёт?       — Я ведь клялся, что беру ответственность за свои слова и поступки, — хмурится лорд Байчжаня, неторопливо сокращая между ними расстояние. — Я не перестану тебя любить, даже если ты убил человека.       — О, и такое было, — задумчиво бормочет себе под нос Цзю, тут же неловко замолкая. — Ладно. Я налью чая. И ты можешь делать своё дело.       — Ты не мог бы не разговаривать так, будто я веду тебя на каторгу, — закатывает глаза Цингэ, разворачиваясь, чтобы освободить столик для чаепития от неубранных с утра вещей.       Мастер Сюя только ядовито посмеивается, тихими шагами переходя на кухню.       В обычное время, Цзю управляется с подготовкой к чаепитию за считанные пятнадцать минут, если желает соблюсти традиции и учесть все мелкие детали. В случае, если это обычное ленивое времяпровождение между ними двоими — ещё меньше. В этот раз, он запирается на кухне на полчаса.       Очевидно, что медлит он намеренно, однако Лю Цингэ его не торопит, терпеливо перебирая малахитовые камни на браслете, подаренном Цинцю на его день рождения. Раздумывает о предстоящем разговоре, стараясь упорядочить мысли.       Правда, когда они, наконец, устраиваются напротив друг друга, подливая друг другу чай, в его голове не находится ни одного действительно важного вопроса. Только любопытное, немного смущённое:       — Ты и Юэ Цинъюань. Вы встречались?       Шэнь Цзю обречённо выдыхает.       — Это действительно единственный вопрос, который тебя интересует, кретин? — затем крайне демонстративно потирает виски, отзываясь: — Нет. Мы не находились с ним в отношениях.       О.       Не то, что бы это что-то меняло — ну, может самую малость Лю Цингэ бы и расстроился, узнав, что первый поцелуй Шэнь Цзю был подарен мужчине, который, очевидно, сделал ему больно! — просто интересовало. В принципе, как и всех, кто хоть раз становился свидетелем разборок этих двоих.       — Ты был в него влюблен? — продолжает опрос лорд Байчжаня, чуть склоняя голову.       — Не думаю. Но я им дорожил. Как братом.       Цингэ искренне не мог сказать какими их взаимоотношения видел сам глава Цанцюна. Ему самому кажется, что у того чувства явно несколько пересекают границу и братства — слишком уж искренне болезненный взгляд тот на Цзю бросает — но это скорее предположения, чем действительность.       — Вы ведь знали друг друга задолго до Цанцюна, да? — устраиваясь поудобнее, любопытствует Лю Цингэ, неохотно тянясь к чаю.       Здесь ничего удивительно. Уроженцы из уважаемых заклинательских семей зачастую знакомятся в юном детстве. Или, как минимум, пересекаются хотя бы единожды. Например, Лю Цингэ, будучи ещё пятилетним мальчишкой, имел честь присутствовать на первом дне рождении Вэй Цинвэя!       — Мы вместе выживали на улицах, — вопреки всем ожиданиям и предположениям Лю Цингэ, объясняется Шэнь Цинцю. — Я и он… Бывшие рабы.       От такого ошарашивающего заявления он почти опрокидывает на себя пиалу.       — Рабы?       Пиковый лорд Цинцзина старательно избегает зрительного контакта, излишне усердно расправляя складки ткани на своих коленях. Стыдится?       — Тебя никогда не смущало моё имя?       Цзю.       Девять.       До этого самого момента он никогда не задумывался о том, что мужчина перед ним вовсе не выходец из очередной прославленной семьи, а обычный… Раб?       В горле пересыхает, когда он невольно вспоминает насколько часто обвинял Шэнь Цзю в избалованности, присущей ленивым лордам, привыкшим жить в роскоши и комфорте. Как… Глупо.       — Мне…       — Если ты прямо сейчас скажешь, что тебе жаль, то я вырву твои глаза и скормлю их той твари, которую ты принес мне в качестве сувенира.       Чувство вины никуда не исчезает, однако привычно беззлобный комментарий заметно сглаживает настроение Лю Цингэ. Ненадолго отбросив размышления о собственных поспешных выводах, он вскидывает бровь:       — Меня должно напрягать, что ты говоришь это, будучи предельно честным?       — Кто знает, — загадочная улыбка служит ему ответом. — Ещё вопросы?       На самом деле, хочется спросить о многом. О Цю Хайтан, недавно яростно разыскивающей Шэнь Цинцю, и поникшей после разговора с ним и Юэ Цинъюанем; о странностях его золотого ядра, до сих пор колеблющегося; о тех походах в бордель. Однако закашлявшись, Лю Цингэ выдавливает только одно единственное:       — …Ты меня любишь?       — Ты идиот? Я, по твоему мнению, от большой ненависти с тобой ошиваюсь?       Заметив, что его шиди по-прежнему молчит, внимательно наблюдая за его разглагольствованиями из-под осторожно нахмуренных бровей, мастер Сюя заметно теряется, инстинктивно сжимая обеими руками веер.       — Ты это серьёзно? — получив кивок-подтверждение, тот кажется паникует ещё больше.       Лю Цингэ не сомневается в любви Шэнь Цинцю. Как он сам подметил, он не тот человек, что будет лгать касательно своих намерений, когда дело доходит до простых взаимоотношений между людьми. Но когда, если не сегодня, он услышит эти волшебные слова от своего вечно отрицающего всё Цзю?       (Хотя ему и самому сложно такое говорить вслух.)       — Лю-шиди, я… Действительно тебя люблю.       Несмотря на то, что ответ Цингэ был заранее известен, эти слова всё равно поразили его прямиком в сердце, вынуждая смущённо раскраснеться на пару с самим Шэнь Цзю.       — Я тебя тоже, — мямлит он, подавляя иррациональное желание издать еле слышный визг.       Некоторое время они попросту сидят, допивая чай в полном безмолвие. В какой-то момент, их ладони непроизвольно соприкасаются на столе, ненавязчиво переплетаясь между собой, пока они рассеянно разглядывают закат, каждый погружённый в свои мысли.       — Ты правда… Одна из лучших вещей, которая со мной случалась, Лю-шиди.       Лю Цингэ только намеревается потянуться вперёд, чтобы заключить Шэнь Цинцю в крепкие — медвежьи, как говорит его шисюн — объятия, а тот уже сверкает пятками, вылетая на крыльцо Бамбуковой Хижины. Бог Войны глупо улыбается, разглядывая излишне прямую спину возлюбленного через приоткрытую дверь.       Он не будет больше задавать вопросов о его прошлом или секретах. Лю Цингэ хватает одного лишь подтверждения любви к нему, чтобы убедиться: однажды Цзю самостоятельно, без помощи каких-либо растений, преподнесёт ему свою историю, от начала до конца. А пока, он доверяет ему достаточно, чтобы ни о чём больше не беспокоиться.