Малахитовая Шкатулка

      — Ты опять притворяешься спящим, — вздыхает Шэнь Цзю, чуть приподнимаясь на локтях. Солнечные лучи озорно пляшут по заспанному лицу, и он морщится, мягко тыкая указательным пальцем щёку Лю Цингэ. — Я прекрасно вижу, что ты проснулся, А-Цин.       Пиковые лорды Цинцзина и Байжчаня — люди свободолюбивые, неподчиняющиеся правилам. Но даже в их совместном жилище есть одно негласное; то, которое они не нарушают… Тот, кто пробудился первым непременно ответственен за приготовление завтрака.       Правда, никто из них готовить не любит — практически не умеет — и в еде они нуждаются крайне редко. Тем не менее, совместное начало утра, сопровождаемое разделённым между собой завтраком, незаметно сделалось частью их рутины.       — Я не проснулся, — убеждает Лю Цингэ, перехватывая его руку; зажимает прохладную ладонь между своей щекой и подушкой, устраиваясь поудобнее. — Ты меня разбудил.       Как странно.       Шэнь Цинцю и в жизни подумать не мог, что ему когда-нибудь откроется столь… Детская и несерьёзная натура его вечно собранного и хмурого шиди. Вот только это не лихорадочный сон; тот действительно теперь лежит перед ним на смятых простынях, совершенно беззастенчиво пытаясь перевалить обязанность готовки на него.       Какой забавный человек, его муж.       — Вопиющая наглость! — спешит возмутиться он, отвешивая ему свободной рукой щелбан.       Лю Цингэ на это только фыркает, оставляя мимолётный поцелуй на запястье Цзю. И крайне бесцеремонно смыкает веки вновь, словно планирует погрузиться в сон. Избалованный гремлин!       — Лю-шиди, — он аккуратно склонятся над ним; кончики тёмных волос моментально принимаются щекотать обнажённые рельефы мускулистого тела, хранящего следы прошлой ночи, — прими правду. Готовить сегодня будешь ты.       Тот морщит нос.       — А я расчешу твои волосы, хорошо, муж?       С того дня, когда они связали друг друга брачными узами, вдали от остальных пиковых лордов, в компании одной единственной Лю Минъянь, минуло так много лет, а Цингэ по-прежнему алеет в тон их свадебных одежд, стоит Шэнь Цинцю назвать его своим мужем. Глупый и неловкий. Его муж.       — Ладно.       Гроза заклинательского мира, мужчина, не знающий поражений, сдаётся без боя перед одним лишь Шэнь Цинцю. Скандально!       В конечном итоге, никто из них не поднимается с кровати ещё тридцать минут. Лю Цингэ мирно посапывает, обхватив тело возлюбленного руками и ногами, а Цзю рассеянно вчитывается в оставленную на прикроватном столике книгу. Им приходится окончательно отогнать сонливость, когда за окнами звенит колокол, оповещая о наступлении часа дракона; пора пробуждения всего живого, в том числе надоедливых учеников.       — Может, отменишь уроки? — предлагает разнеженный Лю Цингэ, усаживаясь на полу перед кроватью.       Цзю вдумчиво перебирает небольшой набор для ухода за волосами: проходится пальцами по многочисленным лентам Цингэ, собственным коронам и шпилькам, наконец, останавливаясь на сверкающем в полумраке серебряном гребне для волос.       — С какого перепугу? — усаживается поудобнее, свесив с постели ноги, и принимается методичными движениями прочёсывать спутанные комки волос.       — Ты сам говорил, что твои ученики безнадёжные… Если отменишь занятия на один день, то вряд ли что-то поменяется.       В попытке удержать позабавленный смешок, мастер Сюя поджимает губы. Сидящему спиной шиди его поощряющей улыбки, к счастью, не видно, поэтому он с лёгкостью продолжает отыгрывать роль честного и недовольного наставника.       — Не все так халатно относятся к ученикам, как ты, мой дорогой А-Цин.       — Ты их всё равно ненавидишь.       Поверит ли ему кто-нибудь, если он обмолвится в высшем обществе, что мрачная туча по имени Лю Цингэ, наедине, вдали от чужих любопытных глаз, немного капризный, прилипчивый и безумно влюблённый? Нет, конечно же нет. Но это не страшно. Цзю не хочет таким Лю Цингэ делиться с остальными; совершенно ни с кем. Пускай, люди продолжают недоумевать, как они, два несдержанных и недовольных человека, уживаются вместе столько лет. Пускай ничего не понимают. Главное, что Шэнь Цинцю знает.       — Ох, ну почему… Нин Инъин талантливая.       Бог Войны бормочет себе под нос что-то ещё, но послушно замолкает, тая под умелыми и ловкими движениями мужа.       Через несколько минут привычный высокий хвост оказывается идеально собран, белоснежная лента обмотана, и Цзю, удовлетворённый творением, склоняется, чтобы оставить мягкий поцелуй за краем левого уха Лю Цингэ. Тот лишь млеет, растекаясь метафорической лужей.       — Готовка, Лю-шиди. Готовка.       — Иди к чёрту.       — Конечно.

***

      В былые дни, когда он ещё был маленьким, щуплым мальчишкой, с горящими от постоянных побегов пятками, и с лёгкими, заполненными пылью, Цзю порой подглядывал за людьми. Просто приподнимался на цыпочках перед чужими окнами, наблюдая за тем, как счастливые семьи проводят время.       Чем-то особенно интересным ему казались совместные трапезы. То, как все усаживались за столиками, распределяя между собой горячую еду, запах которой чётко ощущался, даже сквозь закрытые стёкла. То, как они желали друг другу приятного аппетита, периодически разбавляя тишину повседневными разговорами и шутками.       При виде этого у Цзю всегда начинало пощипывать в глазах и покалывать в грудной клетке. Годами он убеждал себя, что причиной тому голод; еда на столе такая вкусная, хоть и совершенно заурядная, а он такой до ужаса голодный — вот и страдает, наблюдая за чужими приёмами пищи. А потом…       А потом, в первое утро после свадьбы, когда Шэнь Цинцю и Лю Цингэ устроились за обеденным столиком, и его муж принялся ворчать, что стараниями своего отвлекающего шисюна — в своё оправдание, он действительно просто дышал! — чуть не поджёг кухню, попутно подкладывая ему яичницу в тарелку, Цзю неожиданно осознал.       Не отсутствие еды всё это время в нём такую тоску вызывало. А семьи.       Всё это время, он желал иметь возможность просыпаться дома, рядом с человеком — многого никогда не просил, он нуждался хотя бы в одном единственном — который его любит. И проводить с этим человеком время, занимаясь совершенно повседневными, скучными занятиями. Не бороться за выживание, а быть любимым.       Он не мог сказать в какой момент слёзы потекли по его лицу. Он просто жевал пережаренный омлет, шмыгая носом, чем невольно напугал Лю Цингэ, решившего, что всё дело в качестве приготовленной им еды. Она была ужасной, по правде говоря, но в то утро, как и во все последующие, Шэнь Цзю готовка мужа показалась самой вкусной.       Сейчас, наблюдая за тем, как лорд Байчжаня напряжённо глазеет на тофу, жарящийся на сковороде — ей богу, будто если обернется, то сразу начнется пожар — он не может удержаться от слащаво счастливой улыбки.       Ах, неужто мастер Сюя стал тем, кого всегда презирал? Отвратительно счастливым человеком, чувствующим теплые эмоции? Позор ему!       — А-Цин, боюсь, что твои агрессивные переглядывания с сковородой не помогут твоему кулинарному таланту, — усмехнувшись, запахивает халат Цзю, лениво плюхаясь на стул. — Точнее, его отсутствию.       — Раз разбираешься так хорошо, то встань и помоги, — моментально парирует тот, тыкая деревянной палочкой в сыр.       Шэнь Цинцю отмалчивается.       Его навыки выживания никогда не включали в себя готовку, потому что раньше готовить было нечего. Только грызть остатки, покрытые плесенью. И учиться готовить сейчас ему как-то не хочется, даже от большого упрямства.       — Так я и думал, — закатывает глаза его шиди, поправляя нежно-розовый фартук, подаренный его младшей сестрой.       Цзю хочется как-то остроумно пошутить, но слова застревают в глотке.       На минуту ему кажется, словно… Словно там за окном, большими зелёными глазами на него пялит чумазый ребёнок, с еле заметной улыбкой на лице, похожей на оскал. Он моргает, и наваждение исчезает, оставляя за собой странное горько-сладкое послевкусие.       Шэнь Цинцю выдыхает.       — Муж?       — Мгм?       — Я… Я тебя… Не ненавижу.       Лю Цингэ разворачивается к нему лицом с вопросительно приподнятыми бровями, так и крича об абсурдности ситуации — «Мы в браке, ну конечно же ты меня не ненавидишь!» — но всё-таки ответно признается, не менее смущённо:       — И ты меня почти не раздражаешь… А-Цзю.       — А ещё у тебя горит тофу.       — Забудь, что я сказал.       Цзю радостно хохочет, сгибаясь пополам. Хохочет до тех пор, пока не начинает покалывать живот, и пока Лю Цингэ сварливо накладывает ему еды, приговаривая что-то о неблагодарности.       Это, оказывается, так забавно просто — быть счастливым.