Позволь мне помочь.

      Ужин закончился неспешно. Арсений с Антоном что-то обсуждали, периодически салютуя друг другу горлышками бутылок пива. Кьяра давно доела свою порцию и теперь что-то увлеченно смотрела в телефоне Шастуна. Вечер с каждой минутой всё сильнее наполнялся ощущением уюта и тепла. Казалось, что именно такой должна быть семья. И Попову тоже так хотелось думать. Он давно откинул все негативные мысли куда-то в задворки сознания, позволяя себе — впервые за очень долгое время — расслабиться. — Пап, пойдем спать. Я устала, — зевая, протянула девочка, вытягивая руки вдоль стола. — Я уложу ее, а ты собери посуду. Времени действительно много, — моментально откликнулся мужчина, вставая со стула. — Спокойной ночи, Кьяра, — Шастун улыбнулся девочке, махая рукой.       Попов взял Кьяру на руки, касаясь ее волос щекой. Пиво давно дало о себе знать и он находился в лёгком, воздушном состоянии. Он не то чтобы пьян, нет. Он просто чувствовал себя хорошо. Чувствовал, что все нормально, что его ничего не беспокоит. Арсений положил дочь на кровать, накрывая ее одеялом. Девочка сладко потянулась, закрывая глаза и нежась в постели. Попов давно не видел ее счастливой. Слишком давно. Он целует Кьяру в лоб, поправляет волосы и встаёт с кровати. Включает ночник, что пускает на все поверхности в комнате маленькие милые изображения динозавриков, переливающихся пастельными цветами. Мужчина улыбается, наблюдая за тем, как они бегают по потолку, перепрыгивают на пол и неуклюже забираются на кровать его дочери. Это заставляет его коротко и тихо рассмеяться и он, пуская эмоции на волю, смеется и выходит из комнаты, прикрывая дверь.       Шастун стоит около раковины и по-хозяйски моет посуду. Рукава толстовки, снятой с Попова после того, как они вышли с балкона, закатаны и обнажают руки, покрытые шрамами. Он был прав, когда говорил, что в первый раз всем хочется прикоснуться к ним. Арсению до безумия хочется провести по ним пальцами, подтвердить для какой-то далёкой части себя, что они настоящие. Попову вообще хочется обнять Шастуна. Он не знает, почему. В другой бы момент и с другим человеком это казалось бы неправильным, но не с ним. Антон родной, домашний. Антон помогает Арсению залечить его истерзанную душу. Антон помогает Арсению жить. Попов не знает, откуда взялось это чувство и сколько времени оно существует. Он точно знает, что нечто подобное испытывает и к Сереже и Диме, к Паше и Ляйсан, к Стасу и Оксане. Но Антон другой. Он чем-то отличается, выделяется среди этой большой семьи. И Попов не знает, чем именно, но искренне желает понять это.       Шастун кладет последнюю тарелку в железную сушилку и вытирает руки тряпичным полотенцем — махровых на кухне нет, так как Арсений считает, что они не способны в полной мере впитать в себя лишнюю влагу. Антон поворачивается к мужчине лицом, смотря на него глубокими зелёными глазами. Он не говорит ни слова, просто смотрит, словно бы выжидая реакции. А Попов и сам не знает, что делать. Не знает, что хочет делать и что собирается. Просто не знает.       Арсений неуверенно мнется в дверном проёме, но всё же шагает вглубь комнаты. Словно бы боясь, готовый отскочить в любой момент, он подходит к Шастуну, что оперся о столешницу, стоящую позади него, немного согнутыми в локтях руками. Подходит и отводит взгляд. Не знает, что и зачем делает. Не знает, но просто хочет сделать то, о чем может пожалеть. Он раскрывает руки и медленно, боясь спугнуть даже не парня напротив, а самого себя, обнимает Антона. Он цепляется пальцами за его толстовку на спине, сжимает ее в руках. Он касается бедрами его ног, совсем не стесняясь, ведь Шастун домашний, уютный, родной. Попов прижимается к его груди, уткнувшись лицом в плече. Он тихо то ли всхлипывает, то ли вздыхает, и это позволяет замеревшему на месте парню выдохнуть и нежно положить руки на спину мужчины. Арсений, чувствуя это, расслабляется. Он чувствует себя уязвимым, но это не пугает. Не пугает собственная открытость, не пугают собственные чувства и эмоции. Он может списать это состояние на большое количество выпитого пива, но не хочет. Ему до боли хочется верить, что не оно тому причина. — Спасибо, — тихо, заплетающимся языком бормочет Попов, отстраняясь от парня. — Пойдем спать, ты пьян, — улыбается Шастун, неловко переступая с ноги на ногу, сжимая кулаки и шмыгая совершенно здоровым носом. — Д-да… — язык начинает заплетаться сильнее и Арсений, вовсе не задаваясь вопросом, почему Антон решил ночевать у него, неуклюже шагает к комнате, но останавливается, так и не дойдя до нее, — я… Не мог бы ты поспать вместе со мной? На диване тебе будет тесно, а я… Не хочу сейчас, чтобы кто-то спал там, где спала Алёна. — Хорошо, — парень удивлённо вскидывает брови, но соглашается.       Арсений услужливо провожает Антона в свою комнату, теряя последние капли здравого смысла. Пиво пьянит куда сильнее, чем водка. Мужчине кажется, что все в полном порядке, что нет ничего странного в том, чтобы предложить другому мужчине спать с собой в одной кровати. Что нет ничего странного в недавних объятиях, в выкуренной вместе сигарете. Во всем, что происходит. Попов впервые пьян до такой степени, что ему хорошо. Он не знает, Антон ли этому причина, или грамотная дозировка алкоголя. Не знает.       Арсений почти с закрытыми глазами стягивает с себя футболку и моментально чувствует разгоряченной кожей мягкость кровати, на которую он упал. Хочется спать, поэтому мужчина заворачивается в одеяло, не заботясь о том, что вообще то он всё ещё в одежде и спать будет не один. Мысли в голове стремительно исчезают, путаются, стираются. Алкоголь все сильнее действует на мозг, не давая ему работать. Попову хорошо. Попову спокойно. — Дурак, кто в одежде спать то ложиться? — возмущается Шастун, недовольно глядя на пьяного мужчину. — Я раздетый. Зато ты нет. Раздевайся, — бормочет Арсений, кутаясь в одеяло. — Ну уж нет, — парень то ли отрицает слова Попова, то ли отказывается от его предложения.       Антон хватает край одеяла и ловким движением разворачивает находящегося в нем владельца квартиры. Под недовольные возгласы Арсения он расстёгивает ремень его штанов и, не вынимая его из петель, стаскивает оставшуюся одежду прямо на пол. На на удивление стройных ногах остаются только белые короткие носки с немного сероватыми стопами, которые мужчина сам стаскивает и откидывает куда-то в сторону. Ему становиться холодно, и он пытается найти отнятое одеяло. Не найдя такового, Арсений привстает на кровати на локтях и вопросительно-осуждающе смотрит на Шастуна. У парня что-то дёргается внутри. Вид Попова в одних боксерах, с вытянутыми ногами, одна из которых чуть согнута и прикрывает колено другой, заставляет кровь приливать к лицу парня. Его сведенные плечи, образующие глубокую ямку между костями плеча и ключицы, так и манят прикоснуться. Антону хочется почувствовать кости под тонкой кожей, ощутить, как от его прикосновений у мужчины пробегают мурашки. Хочется убрать недовольное выражение с этого румяного лица, хочется вытереть влагу с приоткрытых губ. Хочется провести пальцем по напряжённым мышцам груди и торса, что слегка подрагивают. Хочется почувствовать под собственной ладонью выпирающие кости таза. Антону просто хочется прикоснуться к Арсению. И его это пугает. Пугает то, что его восхищает тело мужчины, которое он много раз видел, но никогда не испытывал чего-то подобного. Пугает собственный интерес, пугает происходящее. — Я говорил тебе раздеваться, — Попов напоминает о том, что он реален, вырывая Шастуна из раздумий собственным внезапно низким, грубым голосом, до того хриплым, что кажется, словно бы это чей то другой голосом, но никак не его.       От этого Антон чувствует жар не только на лице, но и на всем теле. Он поспешно стягивает с себя одежду и заползает в кровать, решив оставить все, как есть, и накрывается прихваченным с дивана пледом. Шастун кутается в него, желая разграничить расстояние между собой и Арсением. Ему жизненно необходимо это, ведь в его планы вовсе не входило то, что сейчас происходит. В его планы вообще не входило спать с коллегой в одной кровати. Конечно же, подобное случалось, и не только с Поповым и не только у Шастуна. Каждый из их коллектива когда-то был вынужден делить с другим одноместный номер отеля, в котором не хватило номеров или заказ был оформлен с ошибкой. Однако сейчас все по-другому. Сейчас Шастун собирается спать с коллегой, который только что фактически развелся с женой, который всегда нуждался в любви, которой лишился. Более того, они оба пьяны и обоих тянет друг к другу, хоть никто из них этого ещё не понимает. И это пугает Антона. Пугает и одновременно завораживает. Он вжимается всем телом в край кровати, стараясь занять как можно меньше места. Он пытается отстраниться он Попова. От того, что может произойти. От своих мыслей. — Нет… — голос Арсения хриплый, рваный.       Шастун переворачивается на другой бок, чтобы посмотреть на Попова, и видит его. Арсений лежит на боку, успев заснуть за то небольшое время, что парень пребывал в своих мыслях. Он цепляется пальцами за простынь, сжимает ее, тянет. Он дышит часто, но рывками, рвано и неуклюже, постоянно задыхаясь. Он сводит брови к переносице и тихо скулит и стонет в подушку, куда опускает лицо. — Арс? — зовёт его взволнованный парень и, не услышав ответа, пробует ещё раз, — Арсюш?       Мужчина лишь сильнее сводит брови, переворачивается на спину, выгибаясь в пояснице. Он запрокидывает голову назад, задыхаясь. Цепляется вытянутыми руками за простынь, тянет, сжимает, хватается. Слюна медленно бежит из кончика его рта, сползая на линию челюсти и пропадая где-то в тени, там, где Антон уже не может ничего разглядеть. В уголках глаз вместе с лёгкими морщинками собираются бусины слез. Они растут и взрываются прозрачным ручьем, стекающим вниз. Арсений плачет. Он задыхается, пытается звать кого-то. Он умоляет, просит, скулит. Арсений не хочет оставаться один. Он боится, что не справиться, и это преследует его даже во сне. — Арс, боже, успокойся. Все хорошо, ты не один, все в порядке, — Шастун трогает мужчину за плече, одновременно желая помочь и боясь напугать.       Попов дёргается, но не просыпается. Он чувствует кого-то рядом и хватается за него руками. Прижимается, глубоко дышит, трясется. Он сжимает футболку парня, больно царапая того ногтями. В попытках прижаться сильнее Арсений роняет Шастуна на спину и оказывается почти на нём. Он утыкается в него лицом, из-за чего ворот футболки парня почти сразу становиться мокрым. — Боже, как же ты один переживал все это… — шепчет Антон, поудобнее укладывая мужчину на своей груди.       Он обнимает его одной рукой за талию, а свободной рукой нежно гладит по голове. Перебирает начинающие немного завиваться волосы, гладит стриженые виски и затылок, массирует напряжённую шею. Он не умеет успокаивать людей, но делает все возможное.       Спустя какое-то время руки Арсения перестают судорожно цепляться за Шастуна. Парень чувствует, как тот начинает расслабляться, как успокаивается его дыхание. Чувствует, как Попова перестало трясти, как тот размеренно дышит ему куда-то то ли в плече, то ли в шею. Чувствуя все это, Шастун и сам расслабляется. Рука, непрерывно гладящая голову Арсения, медленно начинает замирать, а вскоре и вовсе застывает у мужчины на шее. Глаза медленно, рывками опускаются вниз, и Антон проваливается в сон. Не сразу, конечно. Какое-то время он пытался сопротивляться на случай если Попову вновь станет плохо, но всё же уснул, крепко обнимая мужчину.

***

      Что-то мерзкое, ужасное давящее на голову и уши раздается в комнате. Арсений морщиться, тихо, недовольно стонет и утыкается во что-то, желая избавиться от надоедливого звука. Это, конечно же, не помогает, и он, приглушённо громко ворча, хватает объект, издающий неприятный звук, со стоящей рядом тумбочки. Подносит его к лицу, которое неуклюже поднял вверх, прищуренными глазами смотрит на экран телефона. «8:00, суббота, 3 марта», гласит надпись на экране. Попов возмущённо отключает будильник, кидает телефон куда-то на кровать и утыкается лицом туда, куда сладко сопел минуту назад. — Если ты уже проснулся, то, может быть, отпустишь меня? — хриплый голос раздается совсем близко к уху Арсения.       Это не голос Алёны или Кьяры. Он слишком грубый, слишком низкий и хриплый. Попов никогда не просыпался, слыша его по утрам. Эта мысль бьёт мужчине в голову и он, распахнув глаза и заметив перед собой чье-то плече в мелких, еле заметных веснушках, покрытое тонкими, белесыми шрамами, дёргается и отстраняется в сторону, практически мгновенно приняв вертикальное положение. Это было опрометчивое решение, потому что перед глазами все темнеет и плывёт, а голова начинает гудеть. — Тише, тише, чего ты дёргаешься? Нельзя так резко, ты вчера столько выпил… — отчего-то знакомый голос раздается рядом и Попов чувствует, как его за предплечье придерживает чужая рука.       Вскоре взгляд проясняется и Арсений поднимает голову к говорящему. Перед ним, в большой болотно-зеленой футболке, сползшей с плеча, сидит Антон. Его и без того кудрявые волосы теперь совсем перепутались и торчат во все стороны. Лицо с розоватыми щеками и носом, покрытые мелкими светло-коричневыми родинками, выражает лёгкую тревогу. Большие, сверкающие зелёные, теплые глаза в упор смотрят на мужчину. Арсений ничего не понимает и опускает голову вниз. Это все равно не избавляет его он присутствия парня рядом. Он видит часть его бедра, выглядывающего из-под белого одеяла, покрытую пушистыми, мягкими, светлыми волосками. Он видит покрытую шрамами руку, что уже перестала придерживать его и теперь упирается в кровать. Что бы он не сделал, куда бы не отвел взгляд, он все равно видит Антона. Видит его совершенно ненужные очки с обычным стеклом вместо линз на тумбочке, где недавно лежал телефон мужчины. Видит его телефон, лежащий на столе. Видит его одежду, неуклюже сваленную на кресло. Он везде видит Антона. Он чувствует его запах, что четко контрастирует с невыносимым запахом пива, что исходит от них обоих. — Я… Мгм… Прости, — Арсений не знает, что сказать, но чувствует, что ему это необходимо, — ты ночевал у меня?       Попов сморщился, понимая, какой глупый вопрос задал. Антон рядом, в одной футболке и трусах, сидит в его кровати. Было бы странно, если бы он не ночевал здесь. Арсению становится стыдно. Он слышит смешок Шастуна и от этого становиться ещё противнее. Он поднимает взгляд вверх, чтобы увидеть какое-нибудь издевательское или презренное выражение лица, но вместо этого видит совершенно другое. Антон улыбается. Улыбается так, что становится похож на кота. Губы сомкнуты и изогнуты в улыбке, поднимающейся вверх уголками рта. Глаза немного прищурены и из их уголков в разные стороны расходятся маленькие складки. В безумно красивых глазах, что бесстыдно смотрят на мужчину, играют какие-то невиданные, загадочные чертики. Это так неожиданно, что Попов смотрит на коллегу большими глазами, не веря в происходящее. — А ты совсем ничего не помнишь? Мы вчера пили до самой ночи и ты не разрешил мне спать ни на диване, ни в Ее комнате. И да, я ночевал у тебя. Ты разве не помнишь? Мы даже договаривались об этом, — Шастун удивлённо смотрит на мужчину и, сползая с кровати, идет к куче своей одежды. — А, да? — Арсений совершенно этого не помнит, зато начинает отчётливо вспоминать вчерашний день.       В голове какой-то картинкой появляется тот момент, когда мужчина закурил сигарету Антона. Как внимательно наблюдал, как тот курит, как коснулся его пальцев, забирая сигарету. Помнит его толстовку на своем теле, так забавно сползающую с его плеч из-за размера. Помнит, как обнял его на кухне, прижимаясь всем телом. А ещё Арсения не покидает смутное ощущение, что они спали в обнимку, ведь не просто же так он увидел плече Шастуна, которое по прежнему торчит из ворота съехавшей футболки. Этот бьёт в грудь чем-то тяжёлым, что выбивает из лёгких воздух. Сердце сжимается, болит от стыда и понимания Попова, что ему это необходимо. Кровь приливает к лицу и становится невероятно жарко, стыдно, противно от самого себя. — Прости, — шепчет Арсений, опустив голову и хватаясь руками за волосы на макушке, — я не должен был. Прости.       Попов не слышит ответа, и это заставляет его чувствовать себя еще более отвратительно. Он соскакивает с кровати и, пару раз пройдясь по комнате туда-сюда, останавливается у окна. В груди жжет неимоверно, во рту какой-то мерзкий, отвратительный привкус. Хочется отмотать время назад, изменить прошлое, сделать все, что угодно, лишь бы случившееся не произошло. Лишь бы он не стоял сейчас спиной и Шастуну, схватившись рукой за откос окна, лишь бы не пытался вытереть внезапно начавшие течь ручьем слезы. Лишь бы этого всего не происходило. Арсению стыдно до ужаса, он понятия не имеет, зачем вообще согласился на помощь, зачем пил столько пива, зачем совершил все то, что заставляет его желать провалиться сквозь землю. — Арс… — голос Антона раздается предательски близко, настолько близко, что Попов вздрагивает сильнее и тихо хнычет, пытаясь унять слезы. — Что Арс? Что Арс?! Я не знаю, не знаю, что это было! Я не знаю! Я ни черта не знаю и не понимаю! — Попов кричит сквозь слезы, захлебываясь, хватая ртом воздух. — Арс…       Арсений хочет сказать что-то еще, но не может. Он чувствует руки Шастуна на своем животе. Чувствует холод металла от его колец. Он чувствует спиной горячую грудь парня, что прижимается к нему, крепко обнимая. Он чувствует дыхание на своем плече. Это вовсе не то, что он ожидал. Это совершенно не то. Происходящее разрывает голову, отравляет мысли, пьянит сильнее вчерашнего пива. Попов чувствует легкую дрожь в руках Антона, и это с такой силой бьет его в затылок, что он не выдерживает. Слезы градом стекают вниз по лицу, капают на обнаженную грудь, на руки парня, на пол. Они звонко разбиваются и тут же заглушаются рыданиями мужчины. — Все хорошо, Арсюш. Все хорошо. Тебе не нужно извиняться… — Шастун шепчет какие-то слова утешения в шею Арсения, и мужчине кажется, что он чувствует легкий, невесомый поцелуй на своей коже. — Шаст… — хрипит Попов, разворачиваясь в объятиях парня. — Чшш, не говори ничего. Просто… просто успокойся, все будет хорошо, — почти неслышно говорит Антон.       Попов, вытерев слезы с глаз, что все еще продолжают течь, замирает. Он видит перед собой Шастуна. Видит боль на его лице, видит тонкие, почти незаметные дорожки влаги на щеках. Видит его большие глаза с маленьким вкраплением чего-то золотого, пшеничного, что смотрят мужчине куда-то на грудь. Он видит его дрожащие губы, видит на них яркие следы укусов. Антон поднимает взгляд, смотрит внимательно, с какой-то печалью, горестью. Он аккуратно берет лицо Арсения в руки. Коротко, грустно улыбается. Вытирает большими пальцами слезы, бегает взглядом по лицу мужчины. Попов ничего не понимает. Не понимает, почему парень делает все это, почему все это происходит. Он так устал думать о причинах всего. Так устал.       Шастун сгребает Арсения в охапку, прижимает к своей груди, глубоко вдыхает. Он держит его за затылок одной рукой, крепко, не позволяя уйти, отстраниться. Как-то грубо, рвано целует в макушку, шумно выдыхает воздух. Притягивает ближе за талию, хватается за плечи, оставляя на них красноватые следы от ногтей. Полосы жжет, но Попову все равно. Он бездумно таращиться в светло-серую стену напротив. Он чувствует губы парня на своей голове и замирает. Замирает и не дышит. Это неправильно, совершенно неправильно. Это мысль бьется в голове, кричит, вопит о своем существовании. Но сердце болит. Болит от жажды любви, от нужды в коротких объятиях, поцелуях. Сердце кричит и бьется неимоверно сильно. Столь же сильно, как и сердце Антона, что крепко сжимает мужчину в объятиях.       Арсений не знает, сколько времени прошло. Он давно потерял счет. Недели превратились в один сплошной день, полный однообразных темных ночей и серых дней. Они были наполнены криками, болью, слезами. Наполнены печалью в глазах Алены и Кьяры. Но сейчас что-то изменилось. Шастун, коллега и друг, с которым они никогда не были сильно близки, изменил что-то в этом большом и однообразном коме, катящемся за Поповым. Он просто остановил его, позволяя мужчине спокойно вздохнуть, позволяя перестать чувствовать вечную тревогу. Он позволяет Попову вновь жить. Позволяет Кьяре улыбаться, смеяться. Он позволяет Попову плакать, подставив свое плече. Обнимает, утешает, помогает, готовит, отвлекает, любит. Любит? Попов не знает, что тот чувствует. Он видит в глазах Шастуна желание помочь, тревогу, боль. Он кожей чувствует его заботу, чувствует некую защищенность, когда находиться рядом. Чувствует точно то же самое, что чувствовал пару лет назад, когда в его жизни появилась Алена. Это пугает, завораживает, выворачивает наизнанку. Вскрывает грудную клетку, обжигает бешено колотящееся сердце, сжимает легкие. Это заставляет Арсения дрожать от чувств. — Видишь? Никто не будет осуждать тебя за эмоции. Это нормально. Если хочешь плакать — плачь, но не оставайся один. Я всегда буду рядом, слышишь? Я буду рядом, Арс, — Антон держит Попова за лицо и вглядывается в глаза, желая понять, что тот слышит и понимает его. — Да… Да… — Арсению больно от этих слов, что возвращают его к воспоминаниям об Алене. — Пойдем. Я приготовлю завтрак, а ты разбуди Кьяру, думаю, ей нужно погулять Ты же не против? — спокойно, немного грустно спрашивает Шастун, вытирает большими пальцами соленые дорожки на щеках Попова и, не дожидаясь ответа, уходит.       Арсений сползает по стене, падет на пол, утыкается лицом в ладони, хватается руками за волосы. От заботы Антона, причины которой мужчина не может найти, хочется кричать. Хочется биться в конвульсиях, бить стены. Хочется заглушить вопящее сердце. Попов не знает, что происходит. Не знает, почему руки дрожат, почему сердце замирает, когда Шастун внимательно всматривается в его глаза, почему ему хочется вжиматься в его объятия. Не знает, почему в подсознании видит на месте друга, коллеги, парня, свою бывшую жену. Почему видит в его заботе нежность Алены, почему слышит в смехе Кьяры, вызванной парнем, любовь дочери к матери. Арсений ничерта не знает и не понимает. — Кьяра, ты сама проснулась? Рано же еще, дурашка, — Попов слышит смех парня с кухни и замирает. — А где мама? — Кьяра, сонная, бормочет что-то себе под нос, но Арсений слышит, как она отодвигает стул и вскарабкивается на него. — Куда за стол? А кто зубки чистить будет? А ну марш в ванну, я готовлю завтрак для принцессы, а такой соне, как ты, он не позволен! — шутит Шастун и Попов слышит, как дочь дразнит парня и, спрыгнув со стула, бежит босыми ножками из кухни.       Арсений выдыхает, не в силах сдерживаться. Он дышит глубоко, жадно. Сердце бешено стучит от заботы Антона о дочери мужчины. Попов всхлипывает, тянет волосы на голове, скулит. Ему больно от непонимания происходящего, больно от понимания того, что мысли о Шастуне занимают в его голове больше места, чем мысли о ушедшей жене. Ему больно, невыносимо больно. Он бьет кулаками об пол, скрипит зубами и откидывает голову назад. Больно стукается затылком о стену, но не морщиться. Боль отвлекает от разъедающих мыслей, хоть и ненадолго.       Попов устало оглядывает комнату, понимая, что день только начался, а у него уже нет сил. Он видит очки Антона на тумбочке, видит валяющийся плед на полу. Арсений четко помнит, что застилал им диван. Ему кажется, что он чувствовал его ночью, словно бы им укрывался Шастун. Однако проснулись они под одним одеялом, и Попов не понимает, а может, не хочет до конца принимать, почему плед лежит на полу. Парфюм парня, древесный, лесной, витает в комнате, и Арсению до безумия кажется, что это правильно. Кажется, что именно так должна пахнуть его квартира. Это пугает, настораживает, будоражит и развращает сознание. — Арс, пойдем завтракать, — голос Антона раздается внезапно, из-за чего мужчина дергается.       Попов быстро переводит взгляд к двери, в которой стоит парень. На его лице маленькая, еле заметная улыбка. Рукава толстовки закатаны, обнажая сложенные на груди руки, с которых периодически капает на пол. Он прислоняется к косяку двери, слегка склонив голову набок. Его волосы мокрые, словно бы их тщетно пытались убрать с лица. Вода капельками стекает по лицу, и Арсения до безумия хочется убрать их, и это пугает. — Д-да, хорошо, сейчас буду, — заторможено отвечает мужчина, не отрывая взгляда от парня напротив.       Он кажется таким домашним, таким уютным, что Попов не может поверить в его существование. Он слышит тихий смешок и наблюдает, как парень уходит из комнаты. Боль в руках и голове даёт о себе знать и мужчина морщиться. Сидит какое-то время, словно выжидая что-то, но вскоре встаёт. Неуверенно шагает к двери и замирает около нее, так и не коснувшись ручки поднятой рукой. Появиться перед дочерью в подобном виде ему вовсе не хочется. Не хочется разочаровать ребенка, который всегда считал своего отца самым сильным. Арсений скрипит зубами, чувствуя злость на себя, и выходит из комнаты. Замирает перед кухней, мнется, не желая заходить. Спустя время разворачивается и идёт в ванную. И только оказавшись в комнате, судорожно цепляется рука за керамическую раковину. Каждый шаг сюда был для него невероятной тяжестью. Каждый шаг — словно бы огромная каменная плита, которую Попову нужно поднять на гору. Каждый шаг — невероятная тяжесть, которую мужчине приходиться выносить лишь ради того, чтобы привести себя в порядок. Он поднимает взгляд на себя в зеркало и недовольно морщится. Человек перед ним больше похож на мертвеца. Кожа бледная, сухая, темные мешки под покрасневшими, какими-то припухшими глазами очень четко выделяются на ее фоне. Щеки впали, показывая, насколько похудел мужчина. Мерзкая, неаккуратная щетина покрывает нижнюю часть лица. Обкусанные синеватые губы на ее фоне кажутся чужеродными. Сальные волосы растрепанными сосульками падают на лицо. Попова начинает тошнить от своей внешности. От поведения, состояния, от всего. Ему становится физически больно от того, насколько плохо он себя чувствует и как отвратительно выглядит. Хочется разбить зеркало вдребезги, лишь бы не видеть того беспомощного мужчину, что стоит позади покрытого серебром стекла.       Арсений сбрасывает с себя одежду и встаёт под кипящий душ. Вода шпарит тело, практически сжигает волосы. Попов трет кожу жёсткой мочалкой, почти что сдирая кожу. Ему хочется избавиться от отвратительного чувства восприятия себя мерзким, грязным человеком. Хочется выдрать из себя вместе с кожей все то, что мешает ему жить. Арсений впивается руками в голову, практически вырывая волосы. Пару раз царапает кожу ногтями, выдирает пару клочков волос. Истерично сушит голову, не заботясь о том, что волосы могут сломаться. Он хватает из шкафа зубную щётку и чистит зубы. Чистит быстро, рвано. Чистит так, что щётка гнется. Чистит до боли в дёснах и зубах, чистит до тонкой кровавой струйки, стекающей по подбородку, до разодранных губ. Чистит щеки, небо, корень языка. Чистит и давиться. Борется с желанием выблевать вчерашний ужин. Он задыхается, сплевывает пену и вновь чистит. Десны и зубы покрыты кровью, но мужчина не останавливается. Лишь тогда, когда боль от соприкосновения открытых ран и ментоловый пасты становиться невыносимой, он запихивает щётку назад в шкаф, прихватив бритву. Рвано сдирает упаковку, рвано мочит лезвие кипятком. И лишь поднеся бритву к лицу, замирает. Руки трясутся, в уголках рта запекшаяся кровь, смешанная со слюной. Если он поднесет лезвие ближе — он срежет вместо щетины кожу на лице. Остатки здраво мыслящего мозга отчаянно бьют тревогу и Попов швыряет куда-то бритву, схватившись за раковину. Его трясет. Трясет от боли и ненависти, трясет от непонимания.       Арсений глубоко вздыхает, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Спустя какое-то время дрожь в теле почти пропадает и мужчина на негнущийся ногах выходит из ванны, борясь с желанием сползти вниз. Он добирается до кухни, хватаясь рукой за дверной косяк. Внутри комнаты тихо, голос Кьяры разноситься откуда-то из спальни. Почему-то это радует мужчину и он, шумно вдохнув воздух, заходит внутрь. — Ты наконец-то пришел, — Антон улыбается и поднимает на него взгляд, но как только видит Попова, улыбка исчезает с его лица, — Арс? Все хорошо?       Арсений дёргается, тянется рукой к болящему рту и понимает, что забыл убрать кровь с лица. Такое маленькое, но такое важное действие. Попов кусает губы, морщиться, пытаясь сдержать слезы и кивает, словно бы отвечая на вопрос парня. — Арс, что… произошло? — голос Шастуна тухнет, стоит ему заметить боль мужчины.       Антон встаёт из-за стола, за которым сидел в телефоне, и быстрым шагом подходит к Арсению. Попов дёргается, поднимает руки, словно бы желая защититься и отпрыгнуть подальше, но останавливается, замечая, что парень напротив также остановился. Арсений поднимает взгляд на Антона. Тот смотрит на него из-под сведенных бровей. На лице нельзя прочитать какие-то эмоции, которые испытывает Шастун. Он слишком сосредоточенно смотрит на его губы, отчего Попову становиться не комфортно. — Можно? — тихо спрашивает парень, медленно поднялся руки к лицу мужчины. — Что? — Арсений не понимает, что то хочет сделать, он жмется, словно бы желая стать меньше, занять самое минимальное количество места. — Арс, просто… Позволь мне помочь?       Попова словно шоком прошибает. Он вскидывает взгляд на парня напротив и моментально отводит, не в силах смотреть. В голове крутиться фраза «позволь мне помочь» и мужчина вовсе не понимает ее значения. Не понимает, что Антон хочет сделать. Не понимает, чем тот может помочь. Он не понимает почему тот хочет помочь. Ему страшно от того, что он может принять неправильный выбор. Но он настолько устал бороться, что просто коротко кивает. Кивает и судорожно сглатывает. Кивает и сжимается, сцепляет перед собой руки в замок. — Что произошло, Арс? — Шастун спрашивает тревожно, вглядываясь в глаза напротив.       Попов и сам не знает, что произошло. Он помнит ярость, гнев, ненависть. Помнит боль и вкус ментола, помнит слабость и оцепенение. Арсений опускает голову, не в силах смотреть на парня, и кусает губы. Морщится, издав тихий стон, и моментально проглатывает его, боясь быть осужденным, боясь показаться слабым. Сжимается внешне и внутренне, пытается отстраниться. Делает шаг назад, выставляет перед собой руки. Ему кажется, что совершенное им послужит поводом для насмешек, что Антон будет считать его слабым, беспомощным. Попову мерзко от этого, невыносимо мерзко. Но он не может с этим ничего сделать. — Арс… Иди сюда, — голос Шастуна мягкий, терпеливый, и это сбивает мужчину с толку.       Он поднимает взгляд на парня и замирает. Антон аккуратно берёт его лицо в руки, нежным, медленным и осторожным движением вытирает кровь с подбородка. Смотрит внимательно, критически. Отходит к аптечке, стоящей наверху холодильника, и возвращается к Арсению. Давит ему на плечи, заставляя опереться тазом о тумбочку и внимательно смотрит. Смотрит вопросительно, заботливо. Попов задыхается от этого взгляда. От этих больших зелёных, блестящих глаз, от заботы в них, от происходящего. В груди жмёт, дергается, и Арсений отворачивается, не в силах видеть перед собой лицо парня. Чувствует, как кровь приливает к лицу и не может понять, почему. Почему ему так неловко от простого нахождения Антона рядом, почему ему тяжело дышать и здраво мыслить когда тот касается его. Почему он выпадает из реальности от одного взгляда. — Ну же, Арс, ты разрешил мне помочь, — Шастун просит мужчину повернуться обратно, уперевшись одной рукой в край тумбочки, на которой сидит Попов.       Арсений инстинктивно поворачивает голову и задыхается. Замирает от близости парня, от его красоты. От веснушек на щеках, от густых ресниц. Замирает от бархатной кожи, от лёгкой щетины на щеках и подбородке. Он таращиться на Шастуна огромными глазами, стискивает зубы и выдыхает застывший в лёгких воздух сквозь приоткрытые губы. Цепляется руками за тумбочку, жмется назад, пытаясь отодвинуться. Ему страшно от этой близости, страшно от мыслей, витающих в голове, страшно от своей реакции. — Я просто обработаю раны, Арс. Не нужно трястись, — шепчет Шастун совсем близко и мужчина чувствует его дыхание на своем лице. — Д-да… — выдавливает из себя Арсений, крепко зажмурив глаза и напрягая тело, все равно чувствуя дрожь в ногах. — Это может быть больно, — Попов чувствует руку парня на своей шее и с огромным усилием подавляет желание дернуться.       В груди щемит от заботы. Щемит от того, что Антон помнит о его низком болевом пороге, что предупреждает о боли, позволяя к ней подготовиться. Щемит от всего, что произошло за последние дни. Ему больно от бьющегося в груди сердца, больно от эмоций. Он готов метать все в этой квартире, лишь бы избавиться от них. Но не может. Не может отказаться от заботы, в которой нуждается. Не может потерять вновь, когда ещё не смог смириться с утратой. Не может забыть Алёну и не может не проводить между ней и Антона огромное количество неосознанных параллелей. Он не может.       Шастун, слегка сжав плечё мужчины, аккуратно тычет ему в губы ватным диском. Аккуратно размачивает успевшие засохнуть разодранные раны на губах, медленно, стараясь почти не касаться их, убирает кровь. Нежно, не спеша. Как Алёна. Как та, что помнила о нем каждую мелочь. Помнила о его брезгливости, о нелюбви к рыбе, жареным помидорам, помнила каждую деталь, каждую привычку. Попов хочет закусить губу, но сдерживаться и лишь тихо выдыхает, мелко подрагивая. Опускает голову вниз, чувствуя жжение на губах, крепко сжимает тумбочку, не чувствуя опоры под собой. — На, сходи прополощи рот, может быть больно, — Арсений видит перед собой протянутый парнем флакон с каким-то, судя по надписям, немецким ополаскивателем.       Попов сглатывает и послушно берёт его дрожащими от напряжения руками. Он не знает, почему ему так страшно и что происходит. Не понимает собственного напряжения. Он на негнущийся ногах возвращается в ванну и хватается за раковину. Он больше не чувствует себя грязным. Зато чувствует дикую усталость и необъяснимое напряжение.       Арсений, следуя инструкции, полощет рот, стараясь сдерживать слезы. Это было бы не так больно, если бы не его разбитое состояние. Сейчас он все, абсолютно все чувствует куда острее, чем обычно. О нем просто заботятся — он сгорает от стыда и эмоций. Не получилось сделать какую-то незначительную вещь или чего-то не жизненно необходимого, к примеру, молока, не нашлось — готов разрыдается. Ударился рукой обо что-то — чувствует невыносимую боль. Он дрожит и медленно выходит в коридор, цепляясь руками за стены. — Думал дольше ждать придётся, — Антон стоит рядом, оперевшись о дверь и курит.       Ванная расположена совсем близко к балкону, на котором открыто окно. Дым клубами стремиться на улицу, заполняя балкон. Шастун курит эстетично. Держит сигарету двумя пальцами, сведенными в кольцо, втягивает щеки, из-за чего его лицо вытягивается. Выдыхает дым сквозь втянутые губы. Смотрит куда-то в сторону, запрокинув голову и погружаясь в дымке. Уголёк на кончике сигареты ярко горит, подсвечивая его лицо. Кудряшки на голове приобрели огненный оттенок, сливаясь с лицом. Это завораживает Арсения и он не понимает, когда вообще с таким интересом смотрел на курящего человека. — Все хорошо? — вопрос звучит столь же внезапно, сколь и Шастун выбрасывает окурок в окно, потушив его о запястье.       Попов таращиться на него шокированным взглядом. Он не видит боль. Он готов поклясться, что ни одна мышца на лице парня не дернулась. Он чувствует запах жженой кожи и ему становиться не по себе. В голове всплывает какой-то момент из детства. Забытый, стертый мозгом, заблокированный. Он не может ничего разглядеть, вспомнить точнее, лишь ощущает невероятный жар и этот противный, палёный запах. Арсений хватается рукой за стену, а другой прикрывает рот, пытаясь сдержать рвотный позыв. — Блять, — Антон материться внезапно, грубо, разрушая оболочку заботливого и нежного человека, дёргается, скатывает рукава толстовки, пропускает волосы сквозь пятерню пальцев и тяжело выдыхает, — привычка, старая привычка. Прости. Пойдем завтракать? Тебе нужно хоть что-то поесть.       Арсений не готов к этому. Он всё ещё чувствует запах сожженной кожи, видит перед глазами окурок сигареты, соприкоснувшийся с кожей. Видит, как тлеет уголёк, как сгорают волосы. Он дёргается, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Дышит часто, словно в истерике. Попов не чувствует ног и готов вот-вот упасть на пол. Его подхватывают руки парня напротив, придерживая за локти. Антон потерял маску заботливого и доброго человека. Потерял некую невинность, и Арсений продолжает смотреть на него невидящим взглядом. Шастун потерян, он где-то глубоко в своих мыслях. Он бегает взглядом по комнате, старясь не смотреть на мужчину. Кусает кубы, мнет футболку Попова. Он потерян, разочарован в себе и сбит с толка. — Арс… Пойдем завтракать, — выдавливает из себя парень, все же подняв на мужчину взгляд.       Его глаза не блестят. Они такие же глубокие, как и раньше, но в них что-то изменилось. Они перестали быть нежными и заботливыми. В них осталась лишь пустота, старая, стертая боль и огромное количество безразличия. Арсений в ужасе смотрит в них, не веря, что перед ним все тот же Антон. Тот, кто заботился о нем и тот, кто казался мягким и нежным. Перед ним Антон, такой, какой он есть на самом деле. Разбитый вдребезги и собранный собственноручно воедино, исцарапанный, сожженный, сломанный, пустой. Перед ним человек, в жизни которого было куда больше дерьма, чем в жизни Арсения, который чувствует себя самым несчастным человеком лишь из-за развода с любимой женой. — Арс. Пойдем завтракать, — в голосе Шастуна почти нет эмоций. — Да… — шепчет Попов, не отрывая от парня взгляд.       Шастун резко поднимает на Арсения взгляд, заставляя его содрогнуться. Его лицо не выражает никаких эмоций. Губы замерли в одном положении, растягиваясь тонкой линией. Глаза полузакрыты, зрачки смотрят на Попова из-под полуопущенных век. Они темнее, чем обычно. Арсений видит на его лице усталость. Видит мешки под глазами. Видит перед собой самого себя в виде Шастуна.       Антон заторможено отпускает его и идёт на кухню. Попов медленно поворачивается и смотрит ему в след. Смотрит в немного сгорбленную спину, на немного резкую походку. Арсений сглатывает, словно бы боясь чего-то, и идёт следом. Ноги не гнутся, но мужчина игнорирует их. Он послушно идёт за парнем, заходя на кухню. За то время, что Попов думал и шел за ним, Антон успел накрыть на стол. На столе одиноко стоит одна тарелка с яичницей, перемешанной в ходе готовки. Рядом лежат листья салата и оливки. Кружка, стоящая неподалеку, наполнена горячим кофе. Попов открывает взгляд от стола и смотрит на Шастуна, не понимая, почему накрыта лишь одна порция. Антон стоит у окно и курит. Не так эстетично, не так красиво. Курит нервно, неаккуратно. Он стоит к мужчине спиной и Арсений не может понять его эмоций. Он лишь вздыхает и садиться за стол, принимаясь за завтрак. Где-то в голове всплывает мысль о пробежке, на которую мужчина не выходил уже очень давно. Словно бы по сигналу мышцы на ногах начинают болеть и требовать нагрузки. Попов давиться, поспешно поднимая руки, успокаивая дернувшегося в его сторону парня.       Арсений довольно быстро закончил завтракать и теперь просто сидит за столом и смотрит на Шастуна. Тот так и стоит перед окном, всматриваясь куда-то вдаль. В голове тысяча мыслей, тысяча вопросов. Казалось бы, вот они остались вдвоем, рядом нет маленькой Кьяры и он может найти ответы на все свои вопросы, но не может. Голос комом застревает в горле, что мешает говорить. От этой тишины становится не комфортно, поэтому мужчина ежиться, ёрзает на стуле, привлекая к себе внимание Шастуна. Тот поворачивается, бросает беглый взгляд на стол и зачем-то сам убирает посуду. Попов не знает, зачем тот это сделал, ведь и сам мог. — Шаст, — тихо зовёт мужчина, решившись прервать тишину лишь к концу того момента, когда парень закончил мыть посуду. — Да? — Антон спрашивает не оборачиваясь, лишь слегка дернув головой.       Арсений хочет задать вопрос, но запинается. Становиться страшно узнать ответ, страшно не получить его. Страшно перед реальностью. Он сжимается, кусает болящие губы, отводит взгляд от спины парня. Ему неловко и страшно, и он не знает что с этим делать. — Почему… — слова даются тяжело, слишком тяжело, — Почему ты делаешь всё это?       Шастун замирает на несколько секунд, стоя спиной к Попову. Мужчина слышит его сдавленный выдох и наблюдает, как тот разворачивается. Опирается тазом о раковину, держась за нее руками. Опускает голову вниз, загораживая лицо кудряшками. Что-то думает, вспоминает, разбирает. Попов послушно ждёт и смотрит на Антона, ожидая ответа. Ему до чёртиков страшно, страшно потерять, но ещё страшнее не знать правды. Знай он, почему ушла Алёна, почему он перестал испытывать к ней какие-либо чувства, почему они появляются, когда Шастун рядом — ему было бы проще. Однако он не знает. Не знает, и от этого тяжело. — Почему? — наконец ответами парень, поднимая на мужчину взгляд, — я и сам не знаю. Просто не могу видеть, как ты страдаешь. Я пережил много дерьма в этой жизни и не хочу, чтобы кто-то испытывал такую же боль. Я… Не хочу, чтобы тебе было плохо.       В голове отчётливо стучат слова Антона. Виски пульсируют, болят. Арсения начинает мутить и сознание смазывается, уплывает, теряет свою четкость. Шастун смотрит на него, но не говорит ни слова. Не улыбается, просто смотрит. Внимательно, выжидающе. Словно бы только что признался в чем-то страшном, неправильном. Брови чуть сведены, глаза впились в лицо мужчины. Он сжимает руками раковину и, кажется, будь на ее месте что-то другое, парень бы сломал это нечто. — Почему… я? — вопрос висит в тишине долгое время, откликаясь эхом от покрытой кафелем кухни. — Я не знаю, — четко, но не совсем уверенно отвечает спустя долгое время раздумий Антон.       Парень отводит взгляд, вздыхает. Этот короткий диалог словно бы истощил его. Он стал визуально меньше, стал казаться менее уверенным. Попов морщиться от этого, понимая, что именно он этому причина. Хочется вернуть на его лицо улыбку, заставить глаза вновь блестеть от радости. Арсению больно от вида Антона. Он словно бы Алёна, тускнеющая после каждого их разговора. Словно бы Арсений повторяет все те же действия, чтобы оттолкнуть дорогого человека. Словно бы снова делает что-то не так. — Сходи почисти зубы, — Шастун первым прерывает повисшую тишину, отходя к окну.       Мужчина провожает его взглядом, пытаясь вспомнить, сколько сигарет тот скурил за это утро. Ему не удается этого сделать, поэтому он отворачивается от закуривающего Антона и послушно идёт в ванну. Десна ноют еле заметной болью, зато зубы явно недовольны поступком мужчины. А он и сам недоволен собой. Арсений роется в недра ванного шкафчика и вскоре находит в нем свежую, не распакованную мягкую щётку — искать предыдущую не имеет смысла. Он замачивает щётку в кипятке на несколько минут по давней, пришедшей к нему ещё из далёкого детства привычке, и лишь после этого чистит зубы. Аккуратно, осторожно. Однако это не помогает. Становиться больно, словно бы вместо ворсинок находиться маленькие острые лезвия. Попов сквозь слезы сплевывает пену, наблюдая как она розовой, почти красной струйкой стекает в слив. Часть ее всё ещё жжет десна, поэтому Попов полощет рот, чувствуя, словно бы десны только-только прорезали острые края зубов. Он умываться, мочит корни недосохших волос и какое-то время наблюдает за своим отражением. Становиться грустно, невыносимо грустно. Арсений устало выходит прочь, подальше от зеркала, подальше от одиночества, съедающего изнутри. Он идёт по коридору и он кажется ему непривычно большим, пустым. Нет картин, купленных Алёной, нет ее духов на дальнем столике у двери, нет каких-то маленьких деталей, что наполняли квартиру. Из-за этого она кажется большой и пустой, слишком пустой. — Папа! — Кьяра внезапно выбегает из гостиной и обнимает мужчину за ногу.       Попов чудом заставляет себя остаться на месте и не дернуться. Он наклоняется и, подхватив дочь на руки, садиться прямо на пол. Обнимает ее и целует. Целует коротко, но горячо, любящие. Прижимает к себе, гладит шелковые волосы. Он чувствует, как она обхватывает его шею детскими пухленькими руками, как дышит ему в ухо. Она такая родная, такая уютная, мягкая, необходимая. Арсений чувствует себя чуточку счастливее, когда Кьяра находится рядом. — Доброе утро, малышка, — шепчет он и целует девочку в макушку. — Папа Антон сказал, что мы сегодня пойдем гулять! — ее звонкий голос, кажется, слышен во всей квартире.       Арсений замирает от ее слов, понимая, что она воспринимает Антона как отца. Это неправильно. Неправильно то, что ребенок считает, что у него два отца. Не мать и отец, а два отца. Это то, с какими устоями мужчина живёт всю жизнь. Это бьёт а голову, бьёт сильно. Но не сильнее сердца. Кьяра счастлива. Она не замкнулась в себе, она смеется. Попов не знает, почему она не вспоминает о маме, почему она счастлива. Он не знает, почему она вообще начала называть Шастуна своим отцом. Это до жути неправильно, но это так помогает Арсению не потерять ребенка, не сломать ему детство, что он даже не уверен в своих мыслях и ощущения. — Ты прям светишься, когда она рядом, — голос Антона немного хриплый, но нежный, такой, каким был совсем недавно. — А? — Попов переспрашивает, теряясь в своих мыслях и словах парня. — Ты счастлив вместе с Кьярой, — поясняет Шастун и улыбается.       Он облокотился о дверной косяк и с кошачьей улыбкой смотрит на мужчину. В глазах нет той печали и тоски, той боли. Они полны какого-то наслаждения, любви, удовольствия. Солнце яркими, сочными лучами заливает комнату. Антон тонет в его свете и кажется таким теплым, нежным. Его кудрявые волосы, брови и ресницы почти светятся. Он немного щуриться, из-за чего выглядит забавно. Забавно и прекрасно. Невероятно прекрасно. Арсений слышит стук своего сердца, слышит звон в ушах. В животе что-то скручивает, внезапно тянет. Он сглатывает, не а силах оторвать от парня взгляд. Попов тонет в его зелёных глазах, тонет в россыпи веснушек на лице. Попов тонет в красоте Антона. — Какой красивый… — слова вырываются неосознанно, тихо и хрипло. — Что? — брови Шастуна ползут вверх, а улыбка застывает на месте. — Н-нет, это не то… — спохватывается мужчина, пытаясь оправдаться. — Папа сказал, что ты ему нравишься! Он всегда говорил маме, что она красивая, а папа любит маму! — довольно смеется Кьяра, прерывая Попова.       Антон переводит взгляд с мужчины на его дочь, улыбка на его лице ползет выше, и он переводит ее обратно на Арсения. Теперь она больше похожа на ухмылку. Ту самую, которая появлялась на его лице всякий раз, когда они всей компанией разгоняли гейские шутки. — Нравлюсь? Тогда, получается, мы семья? — смех в его голоса настолько не прикрыт, что он вырывается из уст Шастуна приглушенным фырканьем. — Да! Мама говорил, что семья, это там, где любят. А ещё она говорила, что папа должен быть счастлив! — слова Кьяры заставляют мужчину краснеть. — Нет, это не так… — Попов сжимается.       От всего этого нелепого разговора внутри что-то болит. Болит от слов Алёны, от слов дочери. Болит от неистово бьющегося сердца, болит от неведанных чувств. От них становиться так стыдно, так неловко. Это неправильно, совершенно правильно. — Дурашка, семья это там, где люди любят друг друга. А мы с твоим папой хорошие друзья, — Антон смеется, присаживаясь на пол рядом с мужчиной и треплет девочку по голове, заставляя ее недовольно сморщиться и засмеяться.       Хорошие друзья? Почему-то от этих слов больно и обидно. Арсений обнажил перед Антоном душу, показал израненного себя и всего лишь хороший друг? Попов не понимает, почему ему плохо. Почему он считает, что быть с Шастуном друзьями, хорошими друзьями — это неправильно, недостойно. Почему ему кажется, что они не просто друзья. К чему эта забота, к чему объятия и выкуренная вместе сигарета? К чему это все? Что-то в душе рушится, но мужчина не знает, что это. Оно ещё не сформировано до конца, полуживое, неуверенное, неказистое. Рушиться больно, внезапно. Рушиться и опустошает Арсения. — Друзья… — шепчет он почти неслышно, теряясь в себе.

***

      На улице холодно. Март отчего-то полон ветров и даже снега. Он грязными кучами лежит у домов, отталкивая от себя. Птицы летят куда-то стаями, крича сильнее проносящихся на далёкой дороге машин. Арсений ёжится в куртке, стоя у подъезда. Такси должно было подъехать ещё минут пять назад, но его всё ещё нет. Это давит на мужчину и он со злости пинает какой-то камушек на дороге, что улетает на другую сторону стоянки. — Ты чего? — Антон, стоящий рядом, выдыхает дым и не открывает взгляда он бегающей с прошлогодним листиком в руках Кьяры. — Ничего. Не люблю ждать такси, — отчего-то он зол на Шастуна, но сам не может понять себя. — Да ну, скоро подъедет, не нервничай, — Антон обрывает окончание фразы очередной затяжкой. — Какая это сигарета за день? — спустя время спрашивает Попов чтобы хоть как-то избавиться от какого-то гнева и неловкости. — Курение убивает, — парень бросает почти что ставшую легендарной фразу в фандоме и, глубоко затянувшись, кидает окурок на землю.       Такси подъезжает спустя пару минут. Уютный желтый Мерседес заезжает на стоянку с филигранной плавностью и уверенностью. Антон зовёт к себе Кьяру и, подхватив ее на руки, шагает к машине. Попов первым залезает в салон и берет дочь на руки, устраивая ее на коленях, так, чтобы она могла наблюдать за видом из окна. Шастун залезает в машину чуть позже, оказываясь справа от мужчины. В салоне приятно пахнет чем-то сладким, карамельным. Стекла покрыты тонировкой, словно бы обеспечивая анонимность пассажиров. В ноги дует приятный теплый воздух и эта атмосфера такая внезапно умиротворенная, что Попов теряется. — Редко увидишь двух молодых парней с ребенком, — водитель, пожилой, но элегантно выглядящий старичок с пышной, но недлинной серой бородой невзначай заводит разговор, поглядывая на пассажиров в зеркало. — Да ну не так уж и редко, что вы, — вежливо отвечает Антон, отрываясь от телефона и пересекаясь взглядом с улыбающимся водителем в зеркале. — Может быть это я ещё не привык… В наше то время и вовсе не увидишь однополых семей, — старичок смеется, а от его слов Попов краснеет как рак, чувствуя невероятный жар в теле. — Мы не… — замешкавшись, сконфуженно отвечает Арсений, стараясь не смотреть на водителя и, тем более, на Антона. — Ой, да не переживайте, я, как внуки говорят, современный дедушка, понимаю. Вон у вас дочурка какая счастливая сидит, чем вы отличаетесь то от обычных семей?       Антон продолжает как-то легко и непринужденно беседовать с максимально открытым и дружелюбным водителем. Арсений же утыкается к окно и погружается в мысли. Эти слова водителя и слова дочери стучат в голове, бьются с эмоциями. Они невероятно сильно подходят его чувствам и эмоциям, но он не хочет их принимать. Они с Антоном не семья, нет. Они просто коллеги. Антон просто его друг. Между ними нет и не может быть любви, так ведь? Но почему так больно? Почему так стыдно слышать эти слова, так стыдно от необходимости, уже почти зависимости в заботе Шастуна? Почему? Он не знает. Теряется в мыслях, пытается, никак не может найти правильный путь а этом причудливом лабиринте.       Чувство теплоты на своей руке вырывает Арсения из раздумий и он, всё ещё не вернувшись в реальность, переводит на нее взгляд. Антон положил свою ладонь на руку Попова, слегка сжимая ее. Кольца теплые, точно такие же, как и ладонь парня. Попов поднимает взгляд выше, смотря на Шастуна и не понимая, что только что произошло. — Тише, ты чего? — взгляд какой-то обеспокоенный, встревоженный. — А? — не понимает Арсения, ведь эту фразу должен был произнести он. — Что случилось? Почему ты плачешь? — голос тихий, почти невесомый, и Попов готов поклясться, что только он слышит его. — Плачу? — Арсений касается своей щеки пальцами.       На лице действительно оказывается влажная дорожка от слез, спускающаяся вниз. Это так неожиданно, что Попов изумлённо смотрит на Шастуна. Он вовсе не заметил, что начал плакать. Более того, он даже не знает причины. Слезы просто начали идти сами по себе, безо всякой видимой на то причины. — Я не знаю… — шепчет он, не отрывая взгляда от парня.       Антон хмурится, сводит брови вместе. Бросает косой короткий взгляд на водителя, убеждаясь в его увлечённости в наблюдении за светофором. Шастун поднимает руку и коротким, аккуратным движением вытирает слезы с лица мужчины. Он проводит теплым пальцем по холодной щеке, касаясь ее бархатной кожей. Касается чуть дольше, чуть больше, чем необходимо. От этого сжимается сердце и Арсений сглатывает, чувствуя лёгкое удушье. — Все хорошо, Арс, успокойся. Мы скоро приедем, — парень улыбается кошачьей улыбкой и возвращается в свое изначальное положение, дабы не попасться под взгляд любопытного водителя.       Мужчину трясет от произошедшего. Трясет от прикосновений, от заботы. Он закусывает губу и отворачивается к окну, пытаясь отвлечься от заполнившего его голову Шастуна. Это не помогает, ведь он видит его отражение в окне. Видит подсвеченное телефоном лицо, кудрявые волосы, выглядывающие из-под натянутого капюшона. Видит улыбку на покрытом щетиной лице, что наполовину скрыто стянутой чуть ниже рта черной маски. Антон выглядит как-то по-домашнему, как-то привычно. Это пугает и вдохновляет одновременно. Мужчина отрывается от окна, уткнувшись взглядом в собственные руки. Он всё ещё чувствует прикосновение парня, чувствует отпечаток тепла. Арсению до безумия необходимы эти прикосновения. И ему больно и отвратительно от понимания этого.       Машина останавливается спустя минут тридцать, паркуясь около большого торгового центра, расположенного в старом, кажется, особняке. Мужчина поспешно вылезает из автомобиля, смято попрощавшись с водителем, и, обойдя машину, принимает из рук парня дочь. Тот расплачиваться с таксистом и вскоре оказывается рядом с Арсением, выделяясь среди всей толпы людей своим ростом и полностью облаченный в чёрное телом и лицом. Он жмется в пуховике, желая как можно скорее оказаться в тепле. Ледяной влажный ветер рвется сквозь бордюр у реки с пронзительным свистом. Ветер холодный, почти морской и вовсе не весенний. Снег крупными, но редкими хлопьями падает на землю, тут же растворяясь на сыром асфальте. — Пойдем в дом, или куда-нибудь, лишь бы подальше от… этого, — ворчит Шастун, замерев от порыва ветра перед последним словом.       В планы коллег входила пешая прогулка по набережной, поход в какой-нибудь магазин и посещение кафе, однако весь маршрут пришлось перестраивать на ходу, ибо обильный снегопад и ледяной ветер препятствовали какой-либо прогулке. Все трое, стремясь уйти от непогоды, занырнули в ближайший маленький торговый центр. Никто из них не планировал ничего покупать, да и магазин был выбран случайно. Внутри было достаточно светло, но не так, как в больших универмагах. Лампы, похожие на те, что использовались ещё в начале прошлого веке, освещали двухэтажное здание теплым, темно-жёлтым светом, из-за чего некоторые места были погружены в лёгкий полумрак. Все здание больше походило на старинную резиденцию дворянина времён Николая I, чем на торговый центр. — Раз уж прогулка отменяется, давай устроим Кьяре маленький праздник? — голос Антона раздается близко, опаляя дыханием ухо мужчины.       Арсений закрывает глаза и прикусывает губу, давясь ощущениями. Уши всегда были его чувствительным местом, даже куда более нежным, чем шея, грудь или поясница с бедрами. Дыхание Шастуна горячее, быстрое. Попов сглатывает и поворачивается к парню, который кивает в сторону какого-то детского центра отдыха. — Пойдем, ей должно понравиться, — Антон улыбается и, схватив сомневающегося мужчину за рукав, тянет к центру.       Помещение представляет собой сборник всевозможных аттракционов. В одной стороне, ближе ко входу, расположена стойка регистрации, какой-то плетёный поролоновый лабиринт с бассейном из шариков, в другой стороне весьма большой полигон, на котором дети кататься на всевозможных причудливых машинах. Чуть дальше стоит большой батут, а за ним отгороженная территория с двумя воздушными пушками и огромным количеством мягких шариков. Напротив батута рядами стоят какие-то танцевальные и прочие развлекательные маленькие площадки. Весь парк увешан шариками и гирляндой, а откуда то из глубины доноситься какой-то родной, словно бы пришедший из детства запах сладкой ваты. — Арс, пойдем, — Шастун тянет мужчину за рукав, настаивая на своей идее. — Не тяни… — стонет Попов, сдаваясь под напором парня.       Кьяра с радостными криками уноситься вглубь парка, стоит кассиру нацепить на ее руку тоненький желтенький билетик. Арсений провожает ее взглядом, погружаясь в воспоминания. Она была также счастлива, когда они вместе с Алёной устроили для нее пышный праздник в честь дня рождения в подобном парке. Сейчас она точно такая же, как в тот день, разве что чуть старше. Единственное, что изменилось — вместо Алёны, что была инициатором идеи, встал Антон. Антон, что полностью заменяет жену мужчины, разве что не целует по утрам. От этого становиться грустно и стыдно. Арсений внезапно осознает, что, находясь рядом с этим кудрявым парнем, что весело смеется, присев перед подбежавший девочкой, что принесла ему сладкую вату, он вовсе забывает о своей боли, о том, что лишился самого дорогого в мире человека. Он отдается моменту, живёт текущим днём, а не прошлым. Он живёт, а не выживает. Попову страшно от этого, и он, попросив кассира сообщить парню о своем уходе, быстрым шагом направляется прочь.       Решение опрометчивое, но ему не привыкать. Попов хватается за стену, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд. Ноги не гнутся, и он почти что подползает к раковине, окуная руки под струю ледяной воды. Это частично отрезвляет Попова и он судорожно выдыхает, пытаясь понять причину своего поступка. Он сбежал не от воспоминаний, вовсе нет. Он сбежал от самого себя, от мыслей и чувств. Сбежал от Антона, который за не только дней стал одним из самых дорогих людей в его жизни. Он сбежал от привязанности к этому парню, сбежал от страха быть отринутым и брошенным.       Арсений до боли кусает губу и с силой бьёт в стену, стараясь не сползти на пол. Слезы ручьем бегут по лицу и Попов ненавидит себя за это. Только не сейчас, только не здесь. Он пытается вытереть слезы, но ничего не выходит. Арсений лишь размазывает их по лицу, глотая горестные всхлипы. Он не может дань им объяснения, не может понять своих чувств. Он запутался, потерялся. И ему страшно просить о помощи. — Почему?.. Почему меня не покидает это чувство? Почему я все еще вижу Алёну? Почему?.. Почему он продолжает заботиться? Он… Он не должен… Не должен… — голос с каждым словом становиться все тише и тише, угасая вместе с ударами о стену, — Почему я чувствую лишь боль? Почему я?... Почему... Что я сделал не так... — Арс…, — до боли знакомый голос ударяет в спину, заставляя мужчину в панике замереть и замолчать.