Позволь мне помочь.

      Попов внезапно осознает, что пришел в себя. Он некоторое время ощущал какую-то размытость сознания, но со временем оно начало складываться в единое целое. Медленно, неуверенно, постоянно пытаясь вновь погрузиться в темноту. Вокруг холодно, ужасно холодно. Что-то противно пищит и вибрирует сбоку, отдаваясь ужасной болью в голове. Арсений морщится, тяжело поднимает руки и проводит ими по лицу, словно бы пытаясь проснуться. Вибрация продолжается, впиваясь в виски и затылок, поэтому Попов, скалясь от боли, кое-как поднимается и садится на пол, склонившись к коленям. Все вокруг движется вместе с ним словно бы в размытой съёмке, но вскоре замирает и начинает приобретать четкость. Внезапно вибрация и отвратительный писк прекращаются, позволяя Арсению насладиться тишиной, чем он, собственно, и пользуется.       В голове пусто, и он не до конца соображает, что произошло. Какой-то фрагмент жизни словно бы выпал, растворился. В ушах звенит, и вновь раздавшийся писк и вибрация звучат как-то приглушённо. Попов выдыхает, протянув руку к лежащему неподалеку телефону и слепо смотрит в экран. Все плывет, поэтому мужчина не может понять, кто ему звонит. Он, продолжая держать в руке разрывающийся гаджет, кое-как встает и медленно двигается к кухне, постоянно норовя упасть и хватаясь за все, что поможет ему находится в вертикальном состоянии. Арсений хмуро смотрит на телефон, где нечётко вырисовывается чей-то номер или имя, и все же отвечает на звонок, включив громкую связь и опуская гаджет на стол. — Арс?! Арс, ты меня слышишь?! Арс, блять! — кто-то яростно кричит в трубку, отчего голова мужчины начинает гудеть. — Ой блять, будь потише, я не глухой… — голос неожиданно звучит очень хрипло и сухо, поэтому Попов озирается в поисках стакана для воды. — Не глухой?! Не глухой, блять?! Я звонил тебе раз двадцать и ты не взял трубку! — Я же просил, Тох… — Арсений звонко ставит стакан на стол, хватаясь рукой за виски.       В комнате на некоторое время наступает блаженная тишина, лишь из динамика часто-часто раздается учащенное дыхание. Мужчина пользуется этим и залпом выпивает стакан воды, постепенно приходя в себя. — Хорошо, хорошо… — Шастун тяжело выдыхает, прежде чем продолжить, — Что случилось? Почему ты не отвечал? Все в порядке? — Блять, какой ты громкий… Давай по порядку, — шипит Арсений, пытаясь понять все вопросы и дать внятный краткий ответ. — Ну? — Да блять, Шаст. Не слышал я звонков, с кем не бывает. — Не слышал? С кем не бывает? Ну уж точно не с тобой. И я звонил тебе далеко не пару раз, так что говори, что произошло, или…       Антон не договаривает, что будет в случае, если мужчина не расскажет, что случилось, лишь начинает часто и возмущённо дышать в трубку. Попов устало смотрит куда-то в окно, за которым царит кромешная темнота. И он не знает, что ответить. В голове так пусто, что он не может придумать никакого оправдания. Это так раздражает, так надоедает, что Арсений решает не мучить ни себя, ни Шастуна, и просто сказать все, как есть. — Ну… Мотает немного, голова болит. Сильно. И слабость, — как только Попов начинает говорить — вся его смелость куда-то испаряется. — Что? Почему? — Да так, просто… Ну, упал… — Упал? — в голосе Антона звучит огромное количество противоречивых эмоций, но он словно бы сдерживается и старается не давить.       Почему-то это кажется таким… Волнительным, приятным. Кажется, словно бы о нем вновь заботятся, его вновь любят. А может быть, это просто иллюзия помутненного рассудка — Арсений не знает. — Ну… Просто потерял сознание. Ну, знаешь, суд этот, все дела… — Что? Ты упал в обморок? — Ну да, всего на пару минут, ничего страшного… — почему-то Попову стало стыдно, и он, опустившись на стул, уткнулся подбородком в сложенные перед собой руки. — Когда ты последний раз ел? — спустя время спрашивает Антон. — Что? — Ел? А, ну… Вчера? — ответ звучит слишком неуверенно, и мужчина чувствует себя из-за этого очень неуютно. — Не ври мне, Арс. — Ну блять, что ты прикопался! Какая разница, когда я последний раз ел?! Что вы все ко мне цепляется?! Когда ел, плохо выглядишь, свободен ли завтра. Какая вам блять всем разница?! — вопреки усталости непонятная ярость охватывает его, заставляя сорваться на крик. — Арсюш… — тихий, спокойный голос вмиг гасит разбушевавшейся огонь, заставляя Арсения почувствовать неловкость, — Когда ты последний раз ел?       Попов хмурится, чувствуя, как от стыда горят щеки. Он действительно пытается вспомнить, когда ел в последний раз, но ему это не удается. Он не помнит ни самой еды, ни ее вкуса или запаха. Лишь некую болезненную, но приятную тяжесть где-то внутри. Арсений нервно закусывает губу, отчего-то чувствуя себя максимально неловко, и шумно выдыхает, уткнувшись лицом в согнутую руку. — Не помню… Неделю? Две назад? Я совершенно этого не помню, Тош, — под конец голос почему-то дрожит, срываясь в какой-то жалобный всхлип, — Я не помню, Тош… Мне так плохо, так… Отвратительно плохо. Я так устал. Я сам не знаю, от чего именно, но у меня нет совершенно никаких сил. Вся эта ерунда, что происходит, все эти чувства, передачи, суд… Это все так невыносимо. Я. Я не справляюсь, Тош!       Арсений кричит в трубку сквозь нахлынувшие слезы. И он не слышит ничего в ответ, словно бы человек по ту сторону смиренно ждёт продолжения. — Это так… Больно, Тош. Она… Она забрала Кьяру видите ли из-за того, что я болен, что она не хочет разрушать ей детство моим видом… А она жизнь мне разрушила, Тош! Она ушла… Ушла тогда, когда я нуждался в ней, а теперь отбирает то, что давало мне хоть какой-то стимул жить! — Попов срывается, заходясь хриплым кашлем, — Так хочется оказаться там, где меня никто не знает, никто не вспомнит, где тихо и спокойно… Я так устал… — Арс… Просто… Просто жди меня.       Арсений замолкает, шмыгая носом и пытаясь справиться с эмоциями, которые переполняют его. Он не знает, почему вдруг стал столь откровенным, почему вообще все это происходит. Мужчина сидит в тишине, лишь изредка слыша, как слезы, стекающие по его щекам, разбиваются о стол, и как на обратной стороне кто-то возится. — Аношааа, ты куда? — приторно-сладкий женский голос звучит из динамика весьма приглушённо, отчего становится понятно, что его владелица, скорее всего, только что вошла в комнату. — Ир, милая, не сейчас, мне нужно ехать, — голос Шастуна также звучит отдаленно, и Попову кажется, что тот банально забыл завершить звонок. — Куда? Почему так срочно? Я так скучаю в этой Москве… — Арсений почти видит, как девушка дует губы и крутит пальцем прядь волос, пытаясь сделать вид, что ни на что не намекает. — Ир, нет. Не сейчас. Мне действительно нужно уехать, возможно надолго. — Почему? Это по работе, да? Стас не разрешает приходить на съёмки со своими возлюбленными? — голос Иры насквозь пропитан обидой и желанием. — Нет. Я просто должен помочь одному человеку, — Антон шумно выдыхает, опустив на стол или пол что-то большое и тяжёлое.       Какое-то время все вокруг замирает в тишине, и Арсению кажется, что Шастун все же добрался до телефона и сбросил звонок. Однако он продолжает слышать какую-то возню и не может понять, почему не решается сам завершить звонок. Он ясно понимает, что фактически подслушивает за чужой жизнью, но ощущение того, что голос Антона во время разговора с Ирой вовсе не радостный или влюбленный, даёт ему странное ощущение… Счастья? Попов не знает, с чем это связано, но жадно хватает любые крохи информации, что может услышать, даже вопреки ужасной головной боли и звону в ушах. — Как ее зовут? — сухо спрашивает девушка. — Что? Кого? — Антон, что-то усердно запихивающий в сумку, замирает и потерянно пытается понять, о чем говорит Ира. — Девушку, к которой ты едешь. Как ее зовут? — Девушку… К которой я еду? Ир, господи, что ты такое говоришь? Не еду я ни к какой девушке! — Тогда почему ты срываешься с места из-за единственного звонка даже тогда, когда мы с тобой собирались сходить прогуляться?! — Когда это мы собирались куда-либо идти? Ты сама час назад сказала, что тебе слишком лень, — вопреки всему Шастун старается оставаться спокойным и не повышать голос, — Ир, мне нужно уехать, правда. Я не могу не поехать, понимаешь? Нет у меня никого на стороне и не было никогда. Мне просто нужно уехать и помочь другу.       Вновь наступает короткая тишина, в которой едва различимо слышится какая-то возня и тихие перешептывания. Арсений хмурится, пытаясь понять, что происходит. К кому это Антон собирается так срочно приехать? Почему он так спокоен, когда его девушка ведёт себя столь отвратительно? Попов не понимает, но продолжает вслушиваться в каждый шорох. — Куда ты уедешь? — спустя долгое время тихо спрашивает девушка. — В Питер. К Арсению. Возможно надолго. Ему действительно необходимо, чтобы кто-то был рядом, — столь же тихо отвечает Шастун. — Вечно ты за ним таскаешься… То с места срываешься, когда он в Москву приезжает, то срочно хватаешься за телефон, когда он выставляет очередную фотку… Я ревную, Тоша.       Попов замирает. Антон собирается ехать к нему? К чему вообще все слова Иры? Мужчина совершенно не понимает, что происходит. В горле становится как-то сухо, неприятно, заставляя его подняться за ещё одним стаканом воды. Ноги не гнуться, а при малейшей попытке встать на голову начинает неимоверно сильно давить. Попов выдыхает сквозь зубы, и, оперевшись о раковину, все же наливает себе воду прямиком из-под крана. — Ты пиши, если что-то потребуется или случится, хорошо? — Антон, кажется, обнимает и целует Иру.             Телефон издает короткий звук, и мужчина понимает, что Шастун все же добрался до телефона. Но он совершенно не понимает, что произошло и что ему с этим делать.

***

      Арсению холодно. Очень холодно. Он сидит в прихожей почти у самой двери, словно верный пёс, что дожидается хозяина. Только Попов вовсе не собака, а Антон не его любящий владелец. Антон вообще ему просто друг, да? Тогда почему мужчина чувствует себя так… странно? Внутри что-то сжимается, перекрещивается, душит. Его бьёт в лёгкой судороге от волнения, словно бы вот-вот перед ним окажется его кумир. Это так странно и так необъяснимо. И так… Приятно?       Попов не знает, сколько времени прошло. Оно вообще течет как-то странно, смазано и слишком быстро. Кажется, мужчина несколько раз проваливался в сон, но вновь и вновь возвращался обратно, видя перед собой лишь тёмно-коричневую дверь. Перед глазами опять начинает плыть и мутнеть. В ушах звенит, тихо и противно. Арсений судорожно начинает хватать ртом воздух. Нет, нет, только не вновь. Он кусает губы, заламывает пальцы, лишь бы почувствовать что-то иное, лишь бы остаться здесь, в сознании. Это слабо, но помогает. Однако перед глазами по прежнему все плывет. Попов устало стонет, не желая поддаваться уплывающему сознанию. И бьёт кулаком в стену. Бьёт не один раз. Бьёт до боли в запястье, до жжения в костяшках. Дышит глубоко, стараясь делать это как можно более размеренно. И это помогает. Он медленно, очень медленно, но успокаивается, хотя его рука продолжает дрожать. Перед глазами все ещё мутно, но мужчина знает, что это не от покидающего его сознания, а от банальной усталости. Он смотрит на руку, замечая на ней кровь. Яркую, красную, выступающую из-под содранной кожи. От этого вида становится немного лучше. И Попов откидывает голову назад, желая расслабиться.       Арсений вздрагивает от пронзившего его звонка в дверь. Он повторяется несколько раз, а после затихает. Мужчине кажется, что он слышит свое имя после короткого стука. Он озирается, пытаясь понять, что произошло. В комнату, в которой он сидит, неспешно вваливается тугой, зачарованно яркий луч света. Странно… Когда он только вошёл в нее, вроде бы был поздний вечер? Это путает мысли, заставляя пытаться понять происходящее. Попов внезапно для себя глубоко зевает, словно бы проснулся после долгого сна. Может быть, он действительно уснул? Ведь тогда столь солнечная погода вполне может быть оправдана. Только вот мужчина не помнит ни того, когда заснул, ни сна, ни того, что вообще спал. Он помнит, как пришел в прихожую, сел на скамейку и принялся чего-то или кого-то ждать.       Его мысли обрывает резкий, немного нервный звонок в дверь. Он дребезжит, протяжно разносясь по квартире. Арсений вздрагивает, озирается несколько раз. Он вовсе забыл, что за дверью его кто-то ждёт. Мужчина встаёт, сладко потягиваясь, разминая затекшее тело и мысленно отмечая, что встал он вполне спокойно, без какого бы то ни было головокружения. Попов тянет ручку на себя, дёргает ее несколько раз, не понимая, почему не может открыть дверь. — Попробуй вначале ключом открыть, — чей-то смеющийся голос звучит из-за двери после нескольких попыток мужчины впустить гостя.       Арсений смотрит на дверь, не помня вовсе, когда успел закрыть ее. Тем не менее он послушно вставляет в замок ключ и поворачивает его несколько раз, чувствуя легкую вибрацию и толчки в руку от открывающихся внутри засовов. Дверь послушно отворяется, позволяя мужчине распахнуть ее практически полностью. Попов вновь зевает, закрыв лицо руками, и не видит гостя. — Доброе утро, Арс. Впустишь или мне продолжать стоять на пороге? — Антон улыбается и поднимает руки с пакетами в них, как бы намекая на то, что стоять здесь он не намерен. — А, да, прости, — внутри Арсения что-то сжимается при виде Шастуна.       Парень по-хозяйски входит в квартиру, чертыхаясь ставит куда-то пакеты и вносит в нее чемодан, который все это время стоял за дверью. Он что-то куда-то вешает, что-то достает. А Арсений безмолвно наблюдает за ним, так и не закрыв дверь. Ему так спокойно рядом с этим человеком, и это так странно. Какие то пару жалких часов назад он ненавидел все вокруг из-за того, что с ним происходит, ненавидел себя за свои чувства, ненавидел Антона. А теперь стоит, не в силах пошевелиться, и просто во все глаза таращится на него, не веря, что тот реальный. Не верит, что его кудряшки, полные маленьких капель дождя, вот здесь, рядом, что до них можно дотянуться и запустить в них руку. Не верит, что запах сигарет и то ли травы, то ли дерева реальный, а не выдуманный. Он хватается за ручку двери, не в силах оторвать взгляд, не в силах перестать пытаться запомнить каждую деталь человека, в котором, оказывается, так нуждался. — Арс, все хорошо? — Шастун, видимо, уже некоторое время назад закончивший с вещами, теперь просто смотрит на мужчину в ответ, крутя в руках белую пачку сигарет. — Прости, — быстро опомнившись, отвечает Попов, опустив взгляд вниз, — просто… Ты так резко ушел… И теперь… Ты тут… И я… Я…       Арсений мнется, заламывает пальцы за спиной, переступает с ноги на ногу, пытаясь сделать что угодно, лишь бы не сказать, что скучал, лишь бы не признаться самому себе в этом. Он пытается что-то сказать, пытается закончить мысль, но у него не выходит. — Я… В общем… Я… — вновь тянет Попов, пытаясь хоть как-то сгладить ситуацию, которая кажется ему крайне нелепой. — Скучал? — с лёгким смешком спрашивает Шастун и, прежде чем мужчина успел бы что-либо возразить, добавляет, — Я тоже, Арс. — Что? — Попов словно внезапно упал куда-то, во что-то бесформенное и непонятное, как и вся эта ситуация. — Я тоже скучал, говорю, — улыбается Антон и широко расставляет руки, — Иди сюда.       И не дожидаясь ответа, сгребает Арсения в охапку. Он прижимает его к себе, обхватив за плечи, с шумом вдыхая воздух где-то над его головой. Шастун сжимает его в объятиях, не позволяя уйти. Он трется щекой о висок Попова, выдыхая горячий воздух, касающийся уха мужчины. Кажется, он целует его в макушку, практически по-братски. А Арсений замирает, не в силах пошевелиться. Все напряжение, вся тревога, агрессия — все это словно бы лавиной уходит вниз, оставляя мужчину одного в этих крепких объятиях. — Боже, ты так похудел… Ты серьезно ничего не ел? — Шастун отстраняется, но продолжает держать мужчину за плечи, оглядывая его с ног до головы, — Ты решил отрастить бородку? Нет, тебе, конечно, идёт, но я бы советовал ухаживать за ней.       И Антон вновь смеется. А у Арсения вновь внутри пожар горит ярким пламенем. Горит сильно, так, что кажется, что мужчина может услышать гулкие удары своего сердца. Он не в силах видеть эти зелёные глаза, поэтому опускает голову вниз, разглядывая пол и свои босые ноги. — Пойдем, я приготовлю что-нибудь лёгкого, а ты пока сходи приведи себя в порядок. А то как будто бы только проснулся, — Шастун хлопает его по плечу пару раз и, покрутив в руке пачку Кента, уходит на кухню, кидает сигареты на тумбочку в прихожей.       Арсений моргает, искренне пытаясь не сползти на пол. Слишком внезапно. Слишком прекрасно. И слишком больно. Антон словно бы катализатор для всех его проблем, и это пугает мужчину. Пугает, что он чувствует себя невероятно спокойным и счастливым вместе с ним, что буквально тает от одного взгляда. Пугает, что ему хочется прикоснуться к нему, словно бы проверить, реален ли он. Очень сильно пугает.       Мужчина плетется в ванную, скидывает почти бесформенную одежду на пол и встает под поток прохладной воды. Он не планировал принимать душ, но именно он ему сейчас жизненно необходим. В голове всплывает тот момент, когда Шастун без каких-либо раздумий сгреб его в объятия и прижался щекой к виску. От этого мужчине становится жарко и даже как-то неловко. Он чувствует, как его щеки начинают пылать. Это такое странное ощущение, когда ты краснеешь от собственных мыслей. Оно одновременно невероятно приятное и заставляющее чувствовать необычайный дискомфорт. Поэтому Попов моется и, за неимением полотенца, которое благополучно забыл взять, надевает штаны с бельем поверх влажного тела. Это ощущается странно, даже в какой-то степени неприятно. Но другого выхода у него нет. Он мнет футболку в руках, а после все же оставляет ее на краю стула и смотрит в зеркало.       Отчего-то он выглядит немного более здоровым. Синяки под глазами стали чуть меньше, лицо приобрело бледный, но все же розоватый оттенок. Это… странно. Почему-то он не видит в зеркале того убитого жизнью человека, он видит… себя. Уставшего, с отросшей бородой, похудевшего, но себя. Он смотрит в зеркало и не может понять ни своих мыслей, ни чувств. Это что-то среднее между ненавистью, жалостью и вдохновением. И это озадачивает мужчину. Он проводит пальцами по скулам и подбородку, чувствуя колючую бороду. Это вызывает отвращение, и мужчина тянется к бритве. Но стоит ему взять ее в руки — и он начинает дрожать. Вновь накатывает ощущение какой-то беспомощности, обречённости. Он вновь вспоминает покрытые шрамами руки Антона, вспоминает его безэмоциональное лицо, когда тот тушил сигарету об руку. Мужчина дрожит, хватаясь за края раковины руками и опускает голову вниз. Он боится сломаться. Боится не выдержать. Боится подвести Шастуна, который всеми силами пытается его поддержать. — Арс? — голос тихий, нежный, обволакивающий со всех сторон, — Все хорошо? — Да… Да, все хорошо, я сейчас, — моментально отвечает Попов, бросая бритву к крану и поспешно разворачиваясь.       Антон меняется в лице, качает головой, вздыхая, и подходит к мужчине. С каждым его шагом Арсений чувствует, как сердце начинает биться так, словно бы он его боится. Шастун же лишь встаёт рядом, смотря прямо в глаза. — Ты же понимаешь, что обманываешь в первую очередь не меня, а себя? — он наклонятся ближе, почти касаясь его тела, и тянет руку ему за спину.       Попов словно вспыхивает. Он хватается руками за раковину, глубоко вдыхает и отворачивается, закрыв глаза. Становится невероятно жарко и стыдно за свою реакцию. Лишь спустя какое-то непродолжительное время он находит в себе силы взглянуть на Антона, который держит в руке бритву, вытащенную из-за спины мужчины и вопросительно смотрит на него, подняв брови. — Арс, ты…? — голос парня потерянный, не верящий. — Н-нет, я… Я просто… — слова даются с трудом, и Попов бы хотел и вовсе не говорить ничего, но он понимает, что без объяснений его не отпустят, — Я просто… Боюсь. Я не могу взять… Ее… В руки. Не могу. Мне страшно, что я сорвусь и… И…       Арсений запинается, чувствуя, как дрожит голос. Он не может даже сказать о своем страхе, лишь коротко бросает взгляд на руки Антона. Бросает и тут же отводит, словно бы говорит и смотрит на что-то постыдное. Шастун сопровождает его взгляд своим, а потом вновь смотрит на Арсения, только взгляд уже другой. Какой-то то ли заботливый, то ли печальный, то ли что-то осознающий. — Ты хотел привести свою бородку в порядок? — внезапно спрашивает парень, немного наклонив голову вбок. — Что? — Арсений вздрагивает от неожиданности и поднимает на Шастуна изумленный взгляд.       И теряется. Теряется от красоты этого парня, от его понимания и заботы. Теряется в его зелёных глазах, теряется от его близости. Он сглатывает, пытаясь отодвинуться ещё дальше, вжаться в раковину ещё сильнее. Во рту становится сухо от какой-то внезапной паники и волнения, и Арсений облизывает и кусает губы, бегая взглядом по лицу парня напротив, не понимая, куда ему смотреть. Он цепляется взглядом за родинку на носу, за веснушки, за приподнятые в улыбке уголки губ, за все, но не за глаза, полные опасно манящей заботы. — Вообще-то… Я и так могу. Потом побреюсь, когда приду в себя, — Попов чувствует, словно бы его ударили сзади по затылку, и поэтому поспешно прочищает голос, отводит взгляд и практически залезает на раковину.       На лице Антона появляется какая-то странная улыбка, которую мужчина где-то уже видел. Парень улыбается и двигается ближе, почти прижимаясь к мужчине. Он бесцеремонно хватает Арсения за подбородок, поворачивает его к себе и мажет со всех сторон непонятно откуда взявшейся пеной. Попов дёргается от неожиданности, но его грубо хватают за подбородок, удерживая на месте. — Не дергайся, — низким голосом говорит Антон, отчего Арсений практически чувствует его дыхание на своем лице.       Шастун продолжает размазывать пену по лицу мужчины и проводит ладонью вниз по шее, касаясь пальцами мочки уха. Попов вспыхивает мгновенно, дергаясь и закусывая губу. Слишком откровенно и интимно. Слишком… Приятно. В животе что-то скручивает и Арсений чувствует предательскую ответную реакцию организма на это, казалось бы, безобидное действие. Он сжимает зубы и отводит взгляд в сторону, чувствуя жар на всем лице. И он готов поклясться, что видел на лице парня странно довольную улыбку. — Я оставлю лёгкую щетину. Тебе с ней идет, — Антон цепляется пальцами за подбородок мужчины, поднимает его вверх и ведёт бритвой по лицу.       Арсений падает куда-то в неизвестность, не ощущая опоры под ногами. Они внезапно стали ватными, и он благодарен всему миру, что сзади него находится чертова раковина. Жар приливает к телу волна за волной, туманя разум, размывая все происходящее. Попов чувствует, как он дрожит, как пальцы Шастуна уверенно цепляются за его подбородок, как он уверенно ведёт его туда, куда ему нужно. И это, черт возьми, сводит с ума. Сводит с ума чертова мысль о том, что это неосознанное подчинение доставляет ему удовольствие. Что он готов сейчас на все, что угодно, лишь бы эти крепкие руки и цепкие, аккуратные пальцы не отпускали его. Лишь бы это все не прекращалось, лишь бы Антон оставался также близко, как сейчас. — Теперь ты стал больше похож на прежнего себя. Такой же красивый, — низко, полушепотом говорит Шастун, и проводит большим пальцем по скуле и подбородку Попова, невзначай задевая губы.       Арсений не знает, как дышать. Он ничерта не понимает, лишь то, что готов на все что угодно, лишь бы парень напротив повторил это чертово движение ещё раз. Его бросает в жар и он чувствует блядское возбуждение от взгляда Антона, направленного на его губы. Он блять возбудился от обычного касания. Но это совершенно не волнует мужчину. Его волнует лишь мысль о том, какого черта происходит и какого черта ему так хорошо.       Антон улыбается сильнее, кладет руку на затылок, касаясь тыльной стороной ладони уха Арсения, и тянет его ближе. Медленно, словно бы издеваясь. Попов тяжело и коротко выдыхает и с трудом вдыхает воздух обратно. Он сглатывает, облизывает сухие губы и кусает их от возбуждения и неосознанного нетерпения. Он словно бы не здесь, не в своем теле. Словно бы все это — лишь мутный сон, а не реальность. А Антон тянет его ближе. Попов чувствует его дыхание на своем лице и просто сходит с ума от этого. Мгновение — и произойдет необратимое. То, что разрушит все, чем жил Арсений до этого, чего придерживался и от чего сейчас готов отказаться, лишь бы больше не ощущать это жгучее нетерпение, не сдерживать дикое, необузданное желание. — Я знаю, Арсений. Я знаю, — шепчет Антон, пододвигаясь к уху мужчины и опаляя его своим дыханием.       Попов не сдерживает разочарованного вздоха, содрогаясь от лёгкого прикосновения губ парня напротив к мочке уха. Внутри что-то рушится, окатывает его холодной водой, заставляя прийти в чувства. — Идём кушать, — улыбаясь, произносит Шастун, хлопает мужчину по плечу и, развернувшись, уходит из ванной.       Арсений чувствует, как подкашиваются его ноги. Он сползает на пол, хватаясь руками за волосы. Блять. Какого черта только что произошло? О чем говорил Антон? Что он знает? В голове начинают прокручиваться все фрагменты и Попов приходит в ужас от осознания происходящего. Он был готов поцеловать парня? Антона? Он желал этого? Он возбудился от его касаний? Какого черта? И это то, из-за чего пропали его чувства к Алёне? Из-за любви к другим мужчинам? Арсений не верит. Нет, этого не может быть. Просто так совпало, ничего больше. Это все из-за его разбитого и расшатанного состояния, да. Только из-за него. Так ведь, да? Тогда какого черта Попов сгорает от жара и всем телом желает, чтобы Шастун вернулся? — Сукааа, — тянет шепотом Арсений, чтобы Антон не слышал.       Он ничерта не понимает. Совершенно ничерта. И это ему очень не нравится. Но какая-то его часть хочет оставить все как есть и просто плыть по течению. И это убивает мужчину.

***

      Попов очнулся сидящим около раковины, прямиком на полу. Он сидел, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Сколько времени прошло — он понятия не имел. Тело затекло, в голове то ли пустота, то ли непонятная каша. Все произошедшее не укладывалось в голове мужчины. Это пугало, разбивало, рушило его самого и его и без того хрупкий внутренний мир. Арсению физически больно от этого. Больно так, что в груди, в районе сердца, неприятно колет, дышать вообще становится непросто. Слишком больно и противно.       Попов давится вырвавшимся стоном, кашляет, задыхаясь. Его мутит, но он пытается встать, дабы не упасть окончательно. Голова отчего-то идёт кругом. Он хватается за многострадальную раковину, с трудом поднимаясь наверх. Знал бы Антон, что он делает с ним. А вдруг он это и имел ввиду, произнеся те странные слова? Попов не знает. Да и знать сейчас не хочет, что там происходит в голове у этого кудрявого паренька. Ему бы понять что с ним самим происходит, а потом уже думать о других.       Мужчина ополаскивает лицо холодной водой, все ещё ощущая на нем прикосновения Шастуна. Чувствует его блядские длинные пальцы, от которых голова просто идёт кругом. Ему бы забыться в алкоголе или работе, но ни того, ни другого нет, а искать — слишком трудно, слишком сложно. — Ну ахуеть, — ознаменует свои мысли Попов, тяжко вздыхая.       Выходить из ванной совершенно не хочется, как не хочется и видеть причину этих нежеланий. Однако в животе что то противно тянет, скручивает и требует внимания. Это заставляет Арсения выйти из комнаты, предварительно тоскливого оглядев ее словно бы в последний раз.       Антон быстро находится на кухне. Он вновь стоит спиной к Попову, что-то там делая в районе шкафчика с посудой. Мужчина поджимает губы, вспоминая один из вечеров. Они тогда ещё пиво пили. И пельмени ели. И после этого дня мужчина начал загоняться, хотя до этих жалких банок пива спокойно тонул в объятиях парня, спокойно смотрел ему в глаза и вообще ощущал себя разве что морально убитым после произошедшего с Алёной. А сейчас? Сейчас он даже не вспоминает о той женщине, сейчас он лишь прокручивает в голове каждый момент, проведенный рядом с Шастуном, пытаясь что-то проанализировать и понять. Смотрит, выжидает, запоминает. Словно одержимый, словно сошедший с ума человек. А может быть, так и есть? — О, ты пришел, — Антон, вытащивший из недр шкафчика кружку, смотрит на мужчину внимательными зелёными глазами.       Арсений не отвечает. Отчего-то у него нет никакого желания. Есть только внезапная злость на этого человека за все, что тот сделал. За костяшки, за прикосновения к коленям, за объятия, за шепот на ухо, за блядскую заботу. Вообще за все. Словно бы это он виноват в бушующем сердце, словно бы он — причина развода. Попов молча садится за стол, послушно принимая кружку горячего чая. Она обжигает руки, но мужчина терпит, как будто бы это поможет ему пережить творящийся пиздец.       Антон ставит перед Арсением тарелку с неожиданно аппетитно выглядящей овсянкой с не пойми откуда взявшимися ягодами. Сам же садится напротив, откинувшись на спинку стула и широко расставив свои длинные тонкие ноги. Он достает откуда-то белую пачку Кента, достает сигарету и непринужденно, словно бы он находится у себя в квартире, поджигает ее. Дым моментально распространяется вокруг. Вместе с ним воздух приобретает ядрено-свежий запах и даже, возможно, вкус ментола. А может быть это мята или мелисса, или ещё какие-нибудь освежающие травы. Попов не разбирается в сигаретах. Почему-то хочется злиться и осудить Шастуна за это. Мужчина, до этого задумчиво копающийся в тарелке, поднимает на парня суровый взгляд. Он старательно пытается убедить себя в том, что ему совершенно не нравится запах, и поэтому показательно морщит нос. — Не на кухне же блять. Ушел бы на балкон, хотя бы, — Арсений хмурится, наблюдая за реакцией собеседника.       Шастун лишь немного поднимает брови вверх, выдыхает дым и улыбается. Он крутит сигарету в пальцах, умело перекатывая ее между ними, а после касается ее губами. Медленно, словно бы выжидая что-то. Он прикрывает глаза, что до этого непрерывно смотрели на мужчину, и втягивает щеки, вдыхая дым. Спустя несколько секунд он оставляет сигарету в сторону, откидывает голову назад и выдыхает дым вверх. Медленно, словно заставляя смотреть и вдыхать запах. А Арсений не может не смотреть. Не может не вдыхать запах, от которого просто кружит голову. Он следит взглядом за пальцами, держащими сигарету, за губами, осторожно, но уверенно обхватывающими нее. Следит за мышцами шеи, что вытягиваются, когда парень напротив выдыхает дым сигарет вверх. Следит и давится собственным судорожным вздохом. — Не думаю, что ты против, — спокойно отвечает парень, делая очередную затяжку, — Сам же их курил. Или уже передумал? Не ломает?       Попов давится овсянкой от воспоминаний. Он совершенно не думал о том, что Антон когда-нибудь решит вспомнить тот вечер. Совершенно не думал, что при воспоминании о нем начнет бросать в жар, а во рту пересохнет. Внутри что-то скребёт от воспоминаний, от желания. Скребёт мерзко, противно, так, что хочется поскорее избавиться от этого ощущения. И единственный способ, который приходит в голову — выкурить блядскую сигарету, что Шастун вызывающе крутит в руках. — Да брось, что, серьезно не ломает? Не вспоминаешь послевкусие? — Антон улыбается, пододвигаясь вперёд и подпирая голову руками.       Он внимательно смотрит на мужчину, улыбаясь всем своим существом. Улыбаясь ртом, глазами, всем. Смотрит и кусает нижнюю губу, моргает своими большими зелёными глазами с длинными ресницами. Прямо в душу смотрит, словно бы желая получить ответ как можно быстрее, будто бы это жизненно важная для него информация. — Ну же, Арс, — парень пододвигается ещё ближе. — Да ну что ты пристал! — Арсений не выдерживает и рявкает на Шастуна. — Ахаха, так и знал! — Антон смеется и откидывается на спинку стула, словно бы только что узнал ответ на очень интересующий его вопрос.       Попов хмурится, доедая завтрак. И вовсе он не хочет выкурить ещё одну сигарету. Да, было весьма интересно, с какой-то стороны даже приятно. Но ничего более, нет. Ну и что, что ему нравится их запах? Это же ничего не значит! Арсений, словно бы довольный своими рассуждениями, улыбается где-то внутри себя и встает из-за стола, понимая, что совершенно не знает, чем заняться. — Арс, — Шастун окликивает мужчину и, дождавшись когда тот повернется к нему, протягивает сигарету, — На, не ломайся, только хуже будет. Тебе нужно найти, на что можно отвлечься, хоть это и не полезно для здоровья.       Арсений переводит взгляд с веснушчатого лица парня на сигарету и непроизвольно облизывается. Может быть, он был не прав, когда говорил, что ему не хочется? Может быть, это действительно то, что поможет ему отвлечься от надоедливых мыслей? Попов сомневается, мнется, не может решить. С одной стороны ему очень сильно хочется вновь ощутить жжение на языке, пустоту в голове, ощущение некой лёгкости, а с другой стороны он понимает, что это — почти навсегда, что это вредно и совершенно неправильно. — Арс, — внезапно тихо говорит Антон, протягивая сигарету чуть ближе.       Мужчина переступает с ноги на ногу, словно бы переживая. Он не может решиться. Он заламывает пальцы, кусает губы и неотрывно смотрит на сигарету. Хочется. Но ведь нельзя же, да? Его всегда учили, что курить — плохо. Тогда почему это так приятно? — Черт, — ругается Попов и быстро, но неловко хватает сигарету, и застывает, не зная, что с ней делать. — Дурак. А так ломался, — улыбается Шастун и манит мужчину к себе.       Арсений подходит, нервно, всё ещё держа сигарету в руках. Становится как-то неловко и, кажется, стыдно. Охватывает какой-то то ли страх, то ли волнение. Антон фыркает, перехватывает сигарету и просто сует мужчине в рот, усмехнувшись, когда тот дёргается. Он достает из кармана зажигалку и чиркает колёсиком пару раз, словно бы проверяя. Попов послушно ждёт, продолжает стоять рядом и внимательно наблюдать за парнем. — Чего встал? Иди сюда, — Шастун тянет мужчина ближе, осторожно положив руку на шею.       Арсений словно бы током прошибает от прикосновения. По его телу как будто бы пробегают сотни маленьких электрических снарядов. Он дёргается, чуть не выронив сигарету изо рта. Шастун же, отпустив Попова, сам пододвигается ближе. Они слишком близко друг к другу. Так, что Арсений в состоянии рассмотреть прожилки в глазах парня. Их носы почти соприкасаются, и Попов чувствует дыхание парня на своем лице. Это слишком… Близко. Слишком интимно. Арсений чувствует, как внутри, внизу, что-то скручивается, а в штанах становиться тесно. Его бросает в жар, и он дёргается назад, желая избавиться от этих ощущений и уйти от этой ситуации. — Не дергайся, дурак, — шепчет парень, двигаясь вперёд и соприкасаясь с мужчиной сигаретами.       Он подносит к ним зажигалку и, видимо, по привычке прикрывая сигареты рукой, чиркает колёсиком. Огонек вспыхивает на несколько секунд, озаряя своим светом их лица. Он пускает тягучие, дергающиеся тени. От него становится тепло. Кончики сигарет вспыхивают и угасают вместе со схлопнувшимся в недрах зажигалки огоньком. Они начинают тлеть и пускать тонкие струйки дыма. Антон отодвигается немного назад, оперевшись тазом о стол. Он немного откидывает голову вверх, делая короткую затяжку и выдыхая сквозь сжатые губы. Арсений замирает, не помнит как дышать. То ли от вида курящего Шастуна, то ли от жжения на языке и дурманящего головокружения. Он морщится, рвано вдыхая дым сигарет, ощущая, как в горле становиться сухо и как внутри все жжет. Он кашляет, выдыхая дым, давится, но не сдается. Это действительно помогает. В голове такая неожиданная пустота, что становится спокойно и даже комфортно. — Не торопись, успеешь ещё с долгими затяжками, — мимоходом бросает Антон, выдыхая дым сигареты сквозь ноздри.       Это выглядит весьма забавно, и Попов смеется. Впервые за долгое время. Смеется по-настоящему, искренне. Смеется, зажмурив глаза так, что в уголках расползаются тонкие морщинки. Он счастлив, и это факт. Он понятия не имеет, что происходит — но ему нравится. Быть рядом с Шастуном, курить с ним его сигареты, смотреть друг на друга, ощущать прикосновения — ему нравится. Ему, черт возьми, нравится. — Давай уедем куда-нибудь на фотосессию. Чисто для нас, чтобы ты смог расслабиться. Такую… непринуждённую, знаешь… Чтоб по-домашнему было, что-ли… — тихо предлагает Антон, переводя взгляд с окна на мужчину.       Попов замирает. В какой момент появилось это «нас»? Он не знает, но ему нравится. Так… По-домашнему, да, именно так. Уютно и приятно. Желания копаться в смыслах и причинах совершенно нет, поэтому Арсений прикрывает глаза, выдыхая дым куда более спокойно, и кивает. Кивает неспешно, плавно. Кивает и улыбается. То ли просто так, то ли Шастуну. — Было бы неплохо. Я давно не обновлял инсту. — Хах, куда же ты без нее… Тогда завтра и поедем, хорошо? — Антон, кажется, счастлив, и от этого Попов чувствует себя не менее счастливым.       Шастун, получив одобрительный кивок, тянет руки вперёд и хватает Арсения за кофту. Он сгребает его в объятия, выдыхая дым сигареты куда-то в волосы. Обнимает, одной рукой притягивая за талию, а другой забираясь в отросшие волосы на затылке. Попов же чувствует, как какое-то внутреннее напряжение буквально уходит. Чувствует, как расслабляется. Он просто позволяет себе упасть в чужие (или уже родные?) руки и забыть обо всем. — У нас получится, Арс. Мы справимся. Ты справишься, — шепчет парень мужчине на ухо. — Да… У нас… — шепотом, так, что даже сам себя почти не слышит, эхом отзывается Арсений.       И Антон целует его куда-то в щеку. Не так, как это иногда происходит между всеми четверыми, да что уж там, далеко не так, как это происходит со всеми друзьями в особо яркие моменты. Нет, он целует по-другому. Как-то особенно, нежно, не торопясь убрать губы со щеки. Целует уверенно, спокойно, и Попов не понимает, что значит это «нас», но ему это точно нравится.

***

      Утро, на удивление всем петербуржцам, солнечное. Такое, что заливает комнату ярким и теплым светом. Не слепящим, нет. Спокойным и нежным, таким, что не хочется вылезать из кровати. Арсений потягивается, задевая чужие ноги. Он не помнит, как кончился предыдущий день — хотя привкус пива на языке даёт догадки — но его совершенно не пугает то, что он проснулся не один. Он бы ни под каким предлогом не позволил Шастуну спать на том непригодном для этого диване в гостиной, а входить в комнату Алёны он все ещё не может. — Доброе утро, — голос Антона хриплый, но уютный. — Доброе, — мужчина переворачивается на другой бок и открывает глаза.       Шастун рядом. Очень рядом. Так, что мужчина может разглядеть родинки и веснушки на плечах, видеть белесые шрамы. Антон сонный, в какой-то степени немного помятый, но, кажется, счастливый и довольный. По крайней мере он улыбается. Арсений бегает по нему взглядом, подсунув под голову руку. Красивый? Безусловно. А ещё родной и очень дорогой. От осознания этого становиться как-то странно приятно и немного тревожно. С каким пор его страх перед осознанием собственной привязанности к этому парню сменился смирением и спокойствием? Он не знает.       Взгляд цепляется за плечи, покрытые тонкими шрамами. Они словно бы нарисованные, ненастоящие. И Арсений тянется, чтобы это проверить. Касается вначале неуверенно, аккуратно, а после буквально просто ведёт рукой вниз. Они не ощущаются под пальцами, и это делает их ещё более нереальными. Шастун, кажется, моргает несколько раз сбивчиво, а потом просто переворачивается на бок и протягивает левую руку внутренней стороной вверх. Запястье усеяно шрамами. Они везде. Большие, маленькие, плоские и выпуклые, длинные и короткие линиями, точки и странные кляксы. Они даже имеют разный оттенок. Арсений отчего-то выдыхает сдавленно и ведёт по ним рукой. Это очень странное ощущение. Возможно, нечто подобное чувствуют люди, читающие по азбуке Брайля? Он не знает. Лишь задерживается на середине запястья, придерживая руку четырьмя пальцами. На ней виднеется несколько тонких, фиолетово-розовых шрама, рядом с которыми четко просматриваются круглые ожоги от сигарет. Внутри у Попова что-то сдавливает и становится неприятно. Тоскливо. Он ведёт по ним большим пальцем, чувствуя контраст по сравнению с остальной частью руки. Это вызывает у Шастуна странный вздох. — Не делай так больше, пожалуйста. Хорошо? — тихо просит Арсений, отрываясь взглядом от шрамов Антона.       Шастун не смотрит на него. Он выглядит странно. Заторможенный, потерянный… Возбуждённый? Лишь смотрит на собственную руку и облизывается, выдохнув сквозь приоткрытые губы. Он кивает, потупив взгляд в сторону. Сглатывает звонко, аккуратно отодвигает руку. Ложится на спину и глупо смотрит в потолок, словно бы выжидая что-то. Или просто глубоко погружен в свои мысли. Попов не знает. Он лишь поглощает каждый сантиметр тела парня, для чего-то пытаясь запомнить его. — Долго будешь пялиться? — спрашивает Антон, слегка наклонив голову вбок и переводя взгляд на мужчину.       Арсений вспыхивает и моментально отводит взгляд. Стыдно. Стыдно от осознания того, что он засматривается на человека своего пола, что буквально утопает в нем. Стыдно, страшно, но приятно. Приятно ощущать это воодушевляющие и окрыляющее чувство. Приятно… Любить. — Пойдем сходим куда-нибудь позавтракать. Или сюда закажем, без разницы. Я не хочу готовить, слишком лень, — предлагает Антон, потягиваясь и вытягивая руки вверх.       От этого одеяло сползает с его груди, оголяя торс парня. И Попов замирает. Шастун в меру худой, хотя в такой позе его живот становится плоским и чуть-чуть впадает. Его грудь и ребра усеяны веснушками и родинками. Их такое бесчисленное множество, что Арсений теряется. Почти бесцветная полоска волос тянется от живота вниз, прячась где-то под белым одеялом. Тонкие белесые шрамы идут вдоль ребер, иногда перекликаясь друг с другом. Это не выглядит неприятно, нет. Это… Завораживает. Притягивает взгляд мужчины, заставляя его краснеть от желания прикоснуться, невесомо провести пальцами вдоль тела. Попов звонко сглатывает, отчего на лице Шастуна появляется лёгкая ухмылка. — Пойдем, — весело бросает парень и, как и был в одним трусах, так и выскочил из-под одеяла, бодрым шагом направляясь к двери.       Арсений сдавленно глотает воздух и падает обратно на кровать, с которой успел подняться на локти. От беспомощности он закрывает лицо руками, впиваясь пальцами в челку. Он понятия не имеет, что только что было. Какого черта его настолько сильно заворожило тело друга? Почему хотелось к нему прикоснуться, почему? Почему все это происходит и что это такое?       Попов касается ступнями холодного пола. И как Шастун так резво пробежался по нему? Арсения бросает в дрожь от холода и он, быстро вскочив с кровати, натягивает на себя какую-то бесформенную футболку и штаны. Постояв на отчего-то холодном ковре какое-то время, он все же решается и надевает не пойми откуда взявшиеся мягкие светлые носки. Они приятно облегают ногу и постепенно начинают греть. С кухни доносится голос Антона, извещающего о том, что он заказал им кофе и ещё какую-то еду, на название которой мужчина не обратил внимания. Завтрак прибудет в течении десяти минут. Может быть, это утро не такое уж и плохое?

***

      Арсений сидит на кухне один. Антон вышел куда-то что-то сделать, мужчина не знает что и куда. Он болезненно прикрывает глаза и закрывает рот двумя руками, стоящими на столе. Его тошнит от еды. Живот скручивает, тянет, в горле застревает неприятный ком. Еда тщетно пытается покинуть организм, но Попов пытается ей не позволить этого сделать. Только не сейчас, когда Антон дома, только не при нем. Перед мужчиной все ещё стоит тарелка с жареными пельменями и почти нетронутый стакан кофе. Арсений давится, ощущая желчь на языке, отчего становится невероятно противно. Его скручивает пополам от рвотного рефлекса, и мужчина еле сдерживается, чтобы не вернуть весь завтрак обратно на тарелку. Он не может себе больше позволять быть слабым, нет. Но он не выдерживает.       Ему плохо. Сознание помутнилось внезапно, смазалось — и вот он уже сидит в чертовой ванной, оперевшись спиной о раковину. Внутри (как в желудке, так и в голове) пусто. И тошно. Живот все ещё скручивает, а диафрагма содрогается от рвотного рефлекса. На языке горький, резкий фантомный привкус желчи и чертовых пельменей вопреки изодранным щеткой в кровь дёснам. От этого ещё сильнее выворачивает наизнанку. Попова бьёт лёгкая дрожь, и он тщетно пытается успокоиться. — Арс… Не заставляй себя есть все, не нужно. Ты только навредишь себе. По чуть-чуть, совсем понемногу, маленькими порциями… Хорошо? — голос Шастуна звучит из-за закрытой двери тихо и печально.       Арсения прорывает на слезы. Он негромко всхлипывает и сглатывает ком в горле. Стыдно за то, каким ничтожеством он стал. Стыдно за немощность, за все. Слезы текут ручьем вниз, обжигая холодом. — Почему, Тош? Почему это происходит? Почему я? Чем я не угодил этому чертовому миру? Почему, Тош? — Попов практически шепчет сквозь слезы, не зная даже, слышали ли его за дверью, — Почему я не могу просто перестать бороться? Не думать ни о чем, не чувствовать ничего? Почему я?! Что я сделал не так, что все это дерьмо выливается именно на меня?! Когда я стал таким ничтожным?! Когда?! Почему ты все ещё блять рядом? Почему не бросил, как остальные, почему не требуешь ничего взамен?! Почему не осуждаешь, не ждёшь от меня чего-то особенного? Почему?.. Почему, Тош?!       Попов кричит сквозь град слез, давясь и глотая слова, сотрясаясь в судороге и хватая себя за волосы. Он полон ненависти и отвращения, ему физически тошно не то что видеть и слышать себя, ему тошно принимать свое чертово существование. Слишком отвратительно.       Сколько продлилась истерика — мужчина не знает. Казалось, время тянулось возмутительно долго. Он уже не чувствует холода, что пробирает до костей. Ему все равно на трясущиеся руки, на стучащие зубы, на дрожь. Ему все равно. Он устал бороться, устал притворяться, что все налаживается, он устал. От всего. От фальшивых эмоций, чувств, что тщетно пытаются закрыть зияющую дыру в сердце. От каких-то непонятных перемен, он всего блять. Даже от Антона, что пытается фактически вернуть его к жизни. — Почему ты все ещё не ушел? Я ведь знаю, что ты слышишь, — собственный голос хрипит и дрожит от изнеможения, — Прошу, оставь меня. Оставь, блять, просто оставь. Не заботься, не волнуйся. Прошу. Иначе я не выдержу. Я итак блять держусь из последних ебучих сил… Просто блять оставь.       Хочется залиться слезами, но слез уже нет. Лишь противное жжение в горле. Внутри так пусто, что становится даже спокойно. Слишком спокойно. И Арсений не знает, что делать с этим внезапным спокойствием. Вроде бы от этого всего его должно бросить в ужас, в дрожь, должно накрыть очередным приступом паники, но нет. Ему словно бы… все равно.       Мужчина медленно поднимается. Тело не слушается и пытается упасть, но каким-то невероятным усилием Попов удерживается на ногах. Внезапно накатывает дикое желание оказаться в чьих-нибудь объятиях, почувствовать себя любимым. Почувствовать заботу, получить утешение. Настоящее, то, что даст лишь любимый человек, а не привычное дружеское. Но это же невозможно, да? Какой человек вообще согласится хотя бы остаться рядом с таким ничтожеством? Арсению все ещё слишком спокойно и он слишком спокойно понимает, насколько он ничтожный человек. Он фактически морально убил себя из-за развода, из-за каких-то чертовых чувств, которые перестал испытывать к любимой некогда женщине. И теперь страдает от этого. Страдает от того, что испытывает куда более сильные чувства к мужчине. Он полностью отринулся от собственного физического состояния, зациклившись на том, насколько ему плохо. И что в итоге? В итоге он страдает от того, что страдает из-за того, что постоянно из-за чего-то страдает. Как бы странно это ни звучало. Страдает, страдает, страдает и ещё раз страдает. И этот круг не заканчивается. Никак блять не заканчивается. Он все нарастает и нарастает, а Попов с каждым оборотом умирает все ещё сильнее. И с каждым ебучим кругом рядом постоянно оказывается чертов Антон.       Арсений давится сухостью в горле, стараясь не упасть от идущей кругом головы. Все слишком отвратительно. Хочется упасть, исчезнуть, лишь бы не выходить сейчас отсюда. Лишь бы не видеть Шастуна, что все ещё сидит или уже стоит у двери. Что вечно заботится вопреки тому, насколько омерзителен Попов. Вопреки блять всему остающийся рядом и ничерта не объясняющий. Мужчина тяжело выдыхает, понимая, что ему банально некуда деться. Пути назад нет, а единственный выход — навстречу Антону. И он открывает дверь.       Перед ним стоит Шастун. Его большие, красивые зелёные глаза блестят от слез, что прозрачными дорожками бегут вниз. На нем фактически нет лица. Что из сказанного мужчиной так задело этого парня — он не знает. И знать не хочет, потому что не хочет даже находиться рядом с тем, к кому испытывает те же болезненно-приятные чувства, что и к Алёне, испытывает то, что никогда больше не сможет получить в ответ. Ведь так не бывает, чтобы такого человека, как он, кто-нибудь внезапно полюбил. — Я же просил, Антон… Просто… Просто уйди. Не порти себе ни жизнь, ни нервы. Не трать на меня время. Я… Я как-нибудь сам. Иди… Иди, вернись к Ире. Она ждёт тебя, — шепчет Попов, внезапно теряясь от вида Шастуна. — Иди нахуй, Арс. Иди нахуй со всеми своими загонами! Далеко блять и надолго! — в глазах Антона появляется что-то дикое, то ли злое, то ли взбудораженные, и это пугает мужчину, — Уйти?! Уйти, да? Оставить тебя, вернуться к Ире? Не портить себе жизнь?! Да я блять из кожи вон лезу, чтобы вернуть тебя, чтобы вновь видеть твою блядскую улыбку! Чтобы смеяться с твоих дурацких шуток! Чтобы… Да блять!       Антон кричит, взрываясь яростным потоком слов. Арсению становится страшно, хочется закрыть дверь обратно и никогда больше не выходить, никогда не слышать этих слов. Хочется исчезнуть, раствориться в воздухе… Но ему не дают этого сделать. Шастун рвет волосы на своей кудрявой голове, мечется туда-сюда, словно бы не находя себе места. Он ругается, грязно, громко, нецензурно. Бьёт кулаком в стену, шипит от боли. Делает всё что угодно, лишь не смотреть на Попова, лишь бы ни дать тому вновь заговорить. Мужчине кажется, что ещё мгновение — и он потеряете того человека, ради которого все ещё живёт. Но нет. Антон замолкает на какое-то время, заламывает пальцы, нервно облизывается. И стоит Арсению попытаться сказать что-то ещё — хватает его за воротник и тянет на себя.       Первый поцелуй выходит, мягко сказать, странным. Шастун целует остервенело, нервно, ударяясь своими зубами о чужие зубы. Целует резко, быстро, так, что в порыве эмоций случайно разбивает губу. Свою или нет — ни тот, ни другой понять не может. Оба лишь чувствуют металлический привкус на языках. Он зажмуривается, немного отстраняясь и соприкасаясь с ним лбом. Дышит часто, нервно. Также нервно, как и облизывает свои сухие губы. Его сердце бешено стучит где-то в ушах, полностью отрезая его от внешнего мира. Арсений же… Замирает. Он не целует в ответ, не дрожит от эмоций. Он… Потерялся. И в жизни, и в себе. Он вечно что-то искал, что-то ждал… А в итоге просто запутался. Он страдал от чувств, страдал от того, что разрывало его изнутри и тянулось к этому парню, страдал от того, что пытался это скрыть. Страдал, слыша голос Иры во время разговора на телефону… Он страдал, а в итоге сейчас стоит почти впритык к Антону, что нервно то сжимает, то разжимает его воротник, прижимается к нему лбом и яростно дышит в лицо. Что-то в этой жизни точно пошло не так.