Позволь мне помочь.

      Арсений потерялся. Вновь. Совсем недавно, пару дней назад, все было относительно хорошо. Он не вспоминал Алёну, не страдал от того, что ее больше нет рядом. Он терялся в эмоциях, в чувствах, терялся в ощущениях, терялся в Антоне. Он тонул от его прикосновений, тонул от его взглядов и заботы. А теперь его нет рядом. Вроде бы мужчина и понимает, что это ненадолго, но от этого не становится легче. Становится лишь больнее. Больнее от того, что он нуждается в этой близости, что нуждается в этом парне сильнее, чем в чем бы то ни было другом.       Пять дней. Ровно пять дней прошло с того момента, как Попов проснулся ночью один и узнал, что Шастун уехал в Москву. Зачем — он не знает, но почему-то и не хочет знать, словно бы это может причинить ему боль. Пять дней тишины, такой пугающей, болезненной. Пять дней прошли как один гигантский, медленно тянущийся, однообразный отрезок времени длинной в двадцать четыре часа. Арсений все чаще стал отправлять дочь во всевозможные парки развлечений, отвозить ее в гости к ее друзьям, оставаясь один. Он все чаще пропускал приемы пищи. Забывал, не хотел, не имел возможности — без разницы. Он не ел, почти не спал, не понимая, что с ним происходит. Внутри была какая-то пустота, тишина. Он не чувствовал ничего, лишь некую необъяснимую тоску. Он скучал по Антону, но не хотел признаваться себе в этом.

***

      В комнате стоит полумрак, озаряемый яркой луной, пробивающейся сквозь неплотно задернутые шторы. А ещё до безумия холодно. Арсений с огромной вероятностью может сказать, что этот холод испытывает лишь он сам, что Кьяра сейчас сладко спит, скинув с себя большую часть одеяла. А мужчине холодно. Его трясет словно бы изнутри, ему до безумия хочется согреться. Он сжимается в комок, подтягивая к себе ноги и натягивая одеяло как можно выше. Зубы стучат так, словно бы он слишком долго купался в прохладной воде и его заставили вылезти на берег. Из-за холода сон не идёт к мужчине, и он тщетно пытается хотя бы задремать вот уже три часа. Но что-то подсказывает, что он не сможет этого сделать.       Попов, передёрнув плечами, садится на кровати, скрестив ноги и закутавшись в кажущееся бесполезным одеяло. За окном виднеются крыши многоэтажек, провода и антенны, освещенные ледяным светом луны. Там, за стеклом и шторами, царит тьма, окутанный молочной дымкой тумана. Арсений все детство боялся его. Боялся это странное явление, когда все кругом размывается, погружается в непроглядную пелену, когда и без того не внушающие доверия узкие улочки между домами и подворотни становятся ещё более пугающими. И этот страх, хоть и значительно притупился, все ещё живёт в нем. Тихий, незаметный, смешавшийся с неким восхищением, граничащим с безумием. Попов содрогается при взгляде на него и нехотя высовывает ноги из-под одеяла, опуская их на ледяной пол. Он обжигает ступни, заставляет дернуться и сжать зубы. Мужчина кое-как находит тапки почти под кроватью и, приложив огромное усилие, встаёт с кровати уже полностью. Холод, словно бы витающий вокруг него, моментально обжигает обнаженную спину и ноги, хлещет по голым рукам и груди, словно бы подгоняя куда-то. Арсений рысью преодолевает расстояние до шкафа и натягивает на себя первое, что попалось под руку. От этого становится немного теплее, но всё равно недостаточно. — Сука, как же холодно, — шепчет мужчина, прокрадываясь к ванной, понимая, что он явно не заснёт сегодня, сколько бы ни пытался.       Снимать одежду совершенно не хочется, но Попов все равно бросает ее на пол и ныряет в душевую кабинку, включая горячую, почти кипящую воду. От этого его начинает трясти ещё сильнее, а тело покрывается мурашками. Вода, бьющая в тело, кажется невероятно горячей, но такой спасающей. Арсений не может унять дрожь и просто сползает вниз, опустившись прямиком на дно душа. Вода продолжает обливать его со всех сторон, пока Попов поджимает к себе колени и кладет на них голову, обхватив ноги руками. Это даёт некоторое чувство защищённости и тепла, и мужчина словно бы отключается на некоторое время от реальности, погружаясь даже не в мысли, а в некое пустое пространство.       Арсений вздрагивает, моргает несколько раз, чувствуя, как тяжело поднимать веки. На тело накатила какая-то лёгкая, приятная усталость. В голове пусто и Попов понимает, что, кажется, уснул прямо в душе. Вода продолжает окатывать его со всех сторон, согревая. Тело какое-то вялое, в голове шумит и гудит. Арсений запускает руку в отросшие волосы, чешет затылок, зевая. Вставать совершенно не хочется, но нужно. Он потерял счет времени, однако уверен, что проспал достаточно долго и вскоре должна проснуться его дочь.       Мужчина устало поднимается, ухватившись за дверцу. В ушах начинает звенеть, а перед глазами все плывёт и темнеет. Его тянет куда-то, но Попов уже знаком с этим состоянием и просто ждёт, когда все успокоиться. Так и случается. Спустя несколько секунд картина перед глазами яснеет и приобретает четкость, лишь в голове остаётся неприятный болящий осадок. Мужчина, развернувшись к струе воды, проводит по лицу несколько раз руками, зачесывая волосы назад, желая согнать остатки сна. Это выходит плохо, поэтому Попов лишь вздыхает, замерев на несколько секунд, и вполне быстро моется. Пальцы путаются в отросших волосах и Арсений понимает, что эти самые волосы начинают немного завиваться, превращаясь в подобие кудряшек. Это бьёт в голову, заставляя вспомнить мягкую кудрявую шевелюру Антона, вспомнить его лёгкую щетину, веснушки на щеках и носу, заставляет вспомнить улыбку, напоминающую кошачью и смех, всегда зажигающее в груди мужчины неизведанное пламя. Попов давится воспоминаниями, тянет волосы на себя, желая избавиться от них, загнать в дальний угол и навсегда спрятать это странное чувство, бушующее в груди. Он практически выпрыгивает из душа, заворачивая торс в полотенце и чистит зубы, быстро и рвано. Во рту вновь ощущается металлический, солоноватый привкус, а десны и задние зубы начинает щипать, но мужчина не обращает внимания. Он за эти несколько дней словно бы смирился с последствиями своего поступка и теперь лишь терпит боль. Попов сплевывает розовую пену и, оперевшись руками о раковину, поднимает взгляд в зеркало.       Он похудел. Сильно похудел. Щеки впали, обнажая острые скулы, тело кажется каким-то неестественно маленьким по сравнению с отросшей бородой. Глаза красные, уставшие, полуприкрытые тяжёлыми веками. Синяки под ними очень четко выделяются на побледневшем лице, придавая неестественности его виду. Арсений крутит лицом в разные стороны, словно бы желая что-то найти, и вскоре бросает эту идею, оторвавшись от зеркала. Его тянет достать бритву из шкафа и сбрить всю растительность на лице, но что-то не даёт этого сделать, что-то останавливает его. Он не завтракает, ибо чувствует, что любой кусок пищи заставит его желудок вывернуться наизнанку.       На часах пять утра, а за окном по прежнему темно. Туман уже почти сошел на нет, лишь редкие низины города покрыты белесой дымкой. Она не похожа на летний туман, застилающий реки и поля. Она похожа на морозное облако, опустившееся на землю. Арсений стоит на балконе, ежась от холода. Щеки и нос обжигает утренним холодом, пробирающим до костей, но мужчина не собирается возвращаться назад. По крайней мере не сейчас. Он настолько устал от всех мыслей и всего происходящего, что уже просто не может находиться в той квартире. Ему жизненно необходим отпуск или что-нибудь, что вытащит его из этой трясины. Или кто-нибудь.       Телефон в кармане вибрирует, заставляя мужчину отвлечься от созерцания крошечной жёлтой полоски у самого горизонта мрачного неба. Арсений сует руку в карман, ощущая, как тепло приливает к ладони, наслаждаясь и не желая с ним расставаться, но всё же вытаскивает гаджет и смотрит на экран. Пятнадцать минут шестого. Почему Стасу не спится? Попов не имеет ни малейшего понятия, а ещё не имеет ни малейшего желания отвечать, однако все же прикладывает телефон к уху. Не ответить было бы как минимум грубо. По крайней мере так кажется самому Попову. — Арс, здарова, ты завтра свободен? — голос коллеги звучит слишком бодрым для такого времени. — Не уверен, а что? — слова даются с трудом, сдавливаемые в горле сухостью и морозом. — А, сильно занят? Освободиться не можешь? Или, может, послезавтра получится? — Тебе что нужно то? — Сняться в программе нужно, это и рекламой будет, и рейтинги поднимет. Так что, завтра получается? — Нет, Стас. — А послезавтра? — Стас, у меня суд десятого числа, а сегодня, на минуточку, восьмое. Так что нет, я не смогу, — Арсений выдавливает из себя слова сквозь сжатые зубы, ощущая огромное желание сбросить звонок и выкинуть телефон, чтобы ему никто не звонил и не напоминал ни о чем. — Суд? Какой суд?       Попов молчит, словно бы ожидая, что коллега почувствует на себе его тяжёлый взгляд, однако на той стороне висит лишь полная недоумения тишина. — Ааа, тот суд, о котором ребята говорили… Я думал они шутят. Реально суд? — удивление в голосе Стаса нисколечки не прикрыто, и это очень раздражает мужчину. — Найди кого-нибудь другого, — выплевывает Арсений коллеге, сбрасывая звонок.       Предрассветная красота куда-то уходит вместе с оборванными словами Шеминова о том, что люди хотят видеть именно его, Арсения Попова, всеми любимого и почитаемого идеального человека. А Попов вовсе не хочет нигде сниматься и попадаться людям на глаза. Ему противна одна лишь мысль о том, что он может разрушить тот образ, который строил несколько лет. Противно, что люди будут обсуждать его и строить глупые догадки, что будут лезть в личную жизнь с его непрошенными советами. Ему бы очень хотелось исчезнуть, да так, чтобы никто и не заметил ничего, но он с детства приучен верить только проверенным фактам и знаниям, поэтому маленькая мечта о спокойной жизни умирает вместе с надеждой но то, что все наладиться       Арсений жмется в собственных объятиях, подставляя лицо под холодный воздух за окном. Красиво. Когда-то, в прошлом, Попов обязательно записал бы кружочек в Телеграмм или сделал памятную фотографию на этом фоне, но только в прошлом. Сейчас же он лишь прикрывает глаза, глубоко вдохнув, и захлопывает окно балкона. Неожиданно, но он стал самой посещаемой им частью квартиры за это время. Арсений не знает этому причины. Может быть, это из-за того, что тут уютно и комфортно, что он может погрузиться в себя в одиночестве? А может потому что именно тут стоял Антон и наблюдал, как мужчина выкурил первую в своей жизни сигарету?

***

      Суд. Страшное слово, пугающее многих. В том числе и Арсения. Мужчина сидит на низенькой лавочке перед огромной деревянной дверью, оперевшись обеими руками об колени. Вокруг слишком много людей, которые ходят туда-сюда. И это очень напрягает и без того нервного Попова. Он вечно оглядывается, смотрит на часы, сверяясь со временем, прислушивается, в страхе ожидая услышать свое имя. Все кругом плывёт, словно бы в тумане. В том самом, пугающем мужчину все детство.       Помещение суда огромное, просто гигантское. Высокие потолки вызывают какой-то животный страх. Возвышенность, где сидит судья, почему-то не внушает совершенно никакого доверия. А вот огромное количество пустых обитых красной бархатной тканью стульев, расположенных сзади Арсения, отчего-то заставляют его чувствовать себя чуть более спокойно.       Где-то сбоку что-то мелькает, подозрительно знакомое, отвлекающее мужчину от всех мыслей. Он оборачивается, не до конца осознавая, что сидит в суде и вот-вот начнется заседание. Слева он него, на стоящее через проход кресло садиться Она. Арсений моргает, словно бы ему это мерещится, пытается смахнуть видение, но у него не выходит. Перед ним действительно сидит Алёна, такая же прекрасная, как и раньше, разве что чуть более усталая, чем обычно. Ее темные волосы закреплены на затылке черной заколкой, образуя что-то на подобии хвоста. Поверх белой атласной рубашки с подобием платка, завернутого за воротник, надет серый пиджак с короткими, до середины запястья, рукавами. Пиджак, судя по всему, входит в костюм, потому что вместо привычной для Арсения юбки, какую он всегда видел на бывшей жене во время различных мероприятий, сейчас на ней надеты узкие, в обтяг, брюки, открывающие вид на стройные щиколотки и черные аккуратные туфли на высоком каблуке. Попов никогда не видел ее настолько… серьезной. Он не видел в ней чего-то такого, что всегда присуще влиятельным бизнес-леди. Он видел лишь ее нежную, любящую натуру. Поразительно, насколько она изменилась за какую-то жалкую неделю. Можно даже сказать, что она похорошела, что вовсе не скажешь о мужчине. На ее фоне он выглядит замученным жизнью человеком, и от этого Арсению становиться стыдно. Стыдно, что он оказался слабее даже настолько мягкой и чувствительной женщины. — Ты похудел, — ее голос звучит тихо и в нем, вопреки внешнему спокойствию женщины, различается боль и сочувствие.       Арсений отрывает глаза он пола под ногами бывшей жены и смотрит на нее. Смотрит и молчит, словно бы боясь произнести хоть слово, словно бы это сделает его ещё более несчастным на ее фоне. Попова мутит от взгляда ее карих внимательных глаз и он отворачивается, чувствуя ком в горле. Внутри по прежнему пустота. Ему казалось, что спустя время он вновь почувствует что-то, почувствует то прекрасное ощущение в груди, но нет. Перед ним все ещё сидит дорогой ему человек, но у него нет абсолютно никакого желания ни обнять ее, ни поцеловать. Он не чувствует того сдавленного в груди ощущения, не чувствует ничего. Лишь пустота.       Голос судьи тихий, однако разноситься по всему помещения, отзываясь эхом от стен. Он монотонно зачитывает заявление, читает какие-то прочие бумажные никому до этого момента совершенно не нужные документы и, кажется не испытывает никакого интереса. Как и Попов. Он хотел бы и вовсе не приходить, но не имеет возможности. Хотел бы, чтобы это закончилось как можно скорее, но это процесс не быстрый. Поэтому единственное, что ему остаётся делать — это сидеть, опустив взгляд в стол и изредка отвечать на какие-то пустые, не нужные, казалось бы, вопросы. — Ребенок остаётся с матерью, есть не согласные? — голос судьи сухой, звонкий, он впивается в уши, режет и раздражает. — Что? — Попов поднимает на начинающего седеть мужчину взгляд, не уловив суть сказанного. — Ребенок остаётся с матерью, вы, с ее разрешения, имеете право его навещать. Хотите оспорить решение? — на лице судьи не вернулась, кажется, ни одна мышца.       Арсений чувствует, как что-то рухнуло внутри. Кьяра останется с Алёной? Ему больно лишь от одной мысли об этом. Нет, он не рад тому, что девочка могла бы жить без матери, но представить, как он каждое утро просыпается в пустой квартире, не готовит для ребенка завтрак, не заплетает ее в садик он не может. Она — словно бы единственное, что продолжает радовать его в этой жизни. А имеет ли он право оспорить решение судьи? Имеет ли право забрать ребенка у матери, имеет ли право решать за него, с кем тому остаться? Он не знает. Не знает, и от этого тошно. Арсений запускает руки в отросшие волосы на затылке, сжимает до боли, стискивает зубы. Слишком больно. — Я бы хотела оспорить решение, — тихий голос Алёны звучит где-то в отделении, разрывая повисшую тишину. — Вы хотите отказаться от опеки над ребенком? — на лице судьи впервые за все время промелькнуло нечто похожее на удивление, но он мгновенно вернул себе прежнюю холодность. — Да, я отказываюсь от опеки над ребенком, — Алёна на удивление спокойна, слишком спокойна.       Арсений смотрит на нее во все глаза, не скрывая недоумения. Почему она отказалась? Алена всегда любила Кьяру и никогда бы не оставила ее одну, так почему же сейчас отказывается? Он не знает. В голове какая-то каша, все путается и расплывается, и Попов уже не замечает, что происходит вокруг. Он словно в тумане, где слышит отдаленные отклики чужих голосов и своей речи. Кажется, кто-то что-то говорил об алиментах, но Арсений не знает точно, реальность это или галлюцинации. Однако знает точно, что не хочет требовать с Алёны ни единого рубля, что готов отдать ей все, что они купили с момента знакомства, но она, кажется, придерживаться точно такого же мнения.       В какой-то момент какофония звуков прекращается, а вскоре Арсений чувствует, как его поднимают за руку и куда-то отводят. Судя по всему, это адвокат, выведший его из зала суда. Лёгкие отчего-то жжет и сдавливает, и Попов хватается рукой за первое что попалось, стараясь не упасть от внезапной головной боли и вспышек перед глазами. В ушах звенит и он чувствует, как кровь пульсирует в висках. Он вновь не ощущает реальности, не чувствует пространства, не замечает происходящего. — Арсюш, все хорошо? — нежный женский голос раздается совсем рядом и Арсений чувствует аккуратное прикосновение к своему плечу.       Попов морщится, моргает несколько раз, пытаясь справиться со вспышками, и вскоре видит перед собой Алёну. Она такая же спокойная, разве что чуть более обеспокоенная. Рядом с ней с большим карамельным петушком в руках стоит Кьяра и держит мать за руку, мотая головой в разные стороны и пытаясь рассмотреть все помещение и всех людей одновременно. Арсений не знает, почему они рядом, не знает, почему дочь так спокойна. Он ничерта не знает. — Да, да… Все хорошо, — Попов лжет и полностью отдает себе в этом отчёт, но разве он может иначе? — Точно все в порядке? — Алёна по прежнему готова докопаться до самой сути, готова выпытать правду во что бы то ни стало, а Арсений вовсе не хочет никому раскрываться. — Да, все хорошо, — он морщиться от очередной головной боли, стискивая зубы.       Алена держит его за плече, и вроде бы мужчина должен радоваться тому, что она не отдалилась от него ещё сильнее, но у него не выходит. Почему-то он испытывает что-то вроде раздражения из-за этого действия, почему-то он не хочет, чтобы она касалась его. Он не хочет ощущать ее маленькую хрупкую ладонь на своем плече, не хочет чувствовать, как она сжимает его. Он хочет чувствовать кое-что другое, он определенно хочет. Но боится признаться, в чьих объятиях хочет утонуть. И от этого он чувствует гнев. На себя, на Алёну, на Кьяру и на чертового Антона. Абсолютно не всех. — А, это… Ээ… — Арсений кашляет в кулак, переводя взгляд на Кьяру, сжимающую руку матери. — А, это… Я понимаю, что отказалась от опекунства, но… Я вижу, как тебе плохо, Арсюш. И я не хочу, чтобы наша дочь видела это. Не хочу ломать ее детство, понимаешь? Я заберу ее на некоторое время, до тех пор, пока тебе не станет лучше. Ты не расстраивайся, пожалуйста, но так будет лучше, — Алёна слишком спокойно говорит об этом, слишком спокойно говорит о том, что Попов фактически болен, и это огорчает и раздражает одновременно, закручивая внутри него какой-то шквал эмоций. — Бросила меня одного с ребенком, зная, что я чисто физически не могу за ней присматривать из-за работы, ни разу не навестила дочь за целую неделю, не спросила, все ли хорошо с твоим, мать его, ребенком и теперь просто хочешь забрать его?! Серьезно, Алён?! И после этого ты говоришь мне «не расстраивайся»?! Так будет лучше, да?! А ничерта не будет лучше! — Арсений срывается на крик, чувствуя внутри пылающую ярость. — Арсюш, что ты такое говоришь? — лицо женщины меняется, приобретая оттенок боли и непонимания, а в углах глаз скапливаются еле заметные капли слез. — Что говорю?! Это ты, мать твою, что говоришь?! «Так будет лучше, тебе плохо». Серьезно?! А кто блять виноват в том что мне хреново, кто виноват в том, что со мной происходит?! Ты! Ты, Ален, именно ты бросила меня одного, когда мне так требовалась поддержка! Ты оставила меня одного с ребенком на руках зная, что я не в силах за ней присматривать! Не хочешь ломать ей детство?! Ты уже его сломала, когда ушла из дома не объяснив ровным счётом ничего! Ты уже сломала его, пытаясь забрать ее от человека, который никогда, слышишь, никогда не отворачивался и не оставляя ее одну, что бы ни происходило в его сраной жизни! — горло болит от крика, внутри столько эмоций, столько ненависти, боли, обиды, что Попов яростно пинает стоящую рядом лавочку.       Ответом мужчине звучит лишь эхо огромного здания и напуганный всхлип маленькой девочки. Алена стоит перед ним с каменным лицом, лишь тоненькая струйка слез стекает по ее щеке, но она тут же ее смахивает тыльной стороной руки. Она не говорит ни слова, лишь смотрит, пытаясь найти в глазах Попова какие-то свои ответы. — Я уже попросила адвоката забрать ее вещи, так что, будь добр, езжай домой и открой ему дверь, — голос Алёны звучит холодно, режет как сталь, срубая на корню бушующий ураган эмоций мужчины.       Она подхватывает дочь на руки, вытирает слезы на ее лице, целует в щеку, что-то тихо шепча, и уходит. Уходит не попрощавшись, громко цокая каблуками о покрытый плиткой пол, отчего вокруг раздается звенящее эхо, а хвостик, закреплённый черным крабом на ее затылке, подпрыгивает при каждом шаге. — Блять… Блять! Блять! — Арсений приглушённо и хрипло кричит, ударяя кулаком в стену.       Слишком больно. Что бы он ни чувствовал к этой женщине, она всё ещё является дорогим для него человеком, и теперь он вот так вот поступил с ней? Так ответил на ее заботу? Он ничтожен, ничтожен и глуп. В горло почти моментально упирается солоноватый ком, а по щекам текут слезы. Он пытается убрать их, но у него не выходит. Перед глазами все плывёт и размывается, и он от бессилия падает на пол. Слишком больно.

***

      Как Арсений оказался в своей машине — он не помнит. Не помнит и куда делись запасные ключи от квартиры, но почему-то ему кажется, что он отдал их адвокату. Горло жжет, глаза щиплет, а голова болит неимоверно. Руки ноют тупой болью, застревающей где-то между тыльной стороной ладони и запястьем. Внутри так пусто, словно бы Попов лишился всех чувств, всех эмоций и мыслей. Хотя нет. Он все же испытывает кое-что. Стыд. Огромный, неописуемый словами стыд. За все. За каждое сказанное слово, за каждое действие, абсолютно за все. Это гложет изнутри, так мерзко и противно, словно бы кто-то нарочито медленно скребёт гвоздем по стеклу.       Арсений от отчаяния бьёт кулаками в руль машины, моментально чувствуя болезненный отклик. Это напоминает ему о том самом дне, когда все окончательно полетело к чертям. О том дне, когда он зачем-то остался в театре чуть дольше, задержался на какие-то несколько минут и столкнулся с тем, кто сейчас рвет его жизнь на куски, а после в отчаянии бил руками в этот же руль, заливая все вокруг горькими слезами. Это так странно, что даже смешно. И Попов смеется. Смеется сквозь слезы, текущие по щекам, смеется от боли и непонимания, от страха и ненависти к себе.       Телефон в кармане куртки издает короткий писк и легонько дребезжит, а после замолкает. Это вырывает Арсения из пелены беспамятства, заставляя мозг начать работать в попытках догадаться, что только что было. Мужчина трет переносицу двумя пальцами, ощущая какую-то гудящую боль абсолютно во всей голове и спустя время все же достает телефон. Он никогда не был приверженцем включенного звука и кучи уведомлений, а с популярностью его предпочтения обрели смысл, однако некоторые вещи все равно оставались с пометкой о включенных уведомлениях. В большей степени это были личные чаты и переписки, а также пара групп и каналов, за которыми следил мужчина. Так и в этот раз уведомление пришло из одного из таких чатов. Арсений моргает несколько раз, стараясь вернуться в реальность полностью, вытирает лицо рукой и разблокирует экран, ткнув в иконку маленького белого самолётики на голубом фоне и первое, что он видит — новый пост на канале Антона.       Арсений закусывает губу, отворачиваясь от экрана, не желая смотреть в него, чувствуя, как слезы вот-вот вновь хлынут ручьем. Он дышит часто, прикрывает глаза, желая успокоиться, и вскоре набирается смелости посмотреть сообщение. Зачем — он не знает, но словно бы ощущает, что так нужно. И моментально жалеет о принятом решении.       Видеосообщение от Шастуна, способное убить всех фанатов одним лишь своим существованием. И Попова, в том числе. Антон, судя по всему, в одних шортах, сидит где-то на диване в до боли знакомой для Арсения квартиры, в которой живёт с Ирой, и просто спрашивает, как дела у его фанатов и желает всем доброго утра. Казалось бы, ничего необычного, но Попов чувствует, словно бы захлёбывается от его вида. Мокрые кудрявые волосы, которые парень тщетно пытался уложить в более или менее приемлемый вид, аккуратная щетина, широкие плечи, что не помещаются в кружок полностью, не сильно заметные, но оттого не менее притягивающие к себе ключицы. Блестящая от капелек воды кожа, покрытая веснушками и родинками. Длинные, тонкие пальцы, сжимающие сигарету, от которой тянется тоненькая струйка дыма. И большие полуприкрытые, уставшие от долгого сна зелёные глаза. Он слишком прекрасен даже утром. И Арсений буквально давиться его видом, давится хриплым голосом, сигаретой, что тот обхватывает пухлыми губами между вопросом о делах насущных и пожеланием добрых утр. И это, черт возьми, невыносимо. — Блять… — шепчет мужчина, утыкаясь в руль головой.       Внутри что-то скребется, неприятно так, тихо. Скребется, кажется, давно, но Арсений только сейчас это заметил. Только сейчас принял существование этого чувства, только сейчас начинает понимать, что происходит. И ему очень страшно и отвратительно от осознания этого. Страшно от того, что он понятия не имеет, что будет делать дальше и как всё может измениться. Отвратительно от одной мысли об этом, о том, что он окунулся в это чувство с головой, познал его как часть себя. И как бы ему не хотелось признаваться себе, но он все же понимает это чувство. Любовь.       Попов сглатывает и вытирает слезы. Слишком плохо и больно, просто отвратительно. Он шмыгает носом, вдавливает в пол педаль газа и с визгом выезжает с парковки. Он несется по магистральному шоссе, обгоняя одну машину за другой, виляя то вправо то влево, и ему, кажется, все равно на безопасность. Ему слишком противно от себя. Где-то справа и сзади разносится оглушительный гудок машины, следом, уже с другой стороны, ещё один. Они действуют на Арсения словно бы все громче и громче тикающие часы из хоррор-фильма. И вместе с ними ускоряться и Попов, вылетая на встречку под глухой стук собственного сердца. В голове лишь полуобнажённые курящий Шастун с его блядскими пальцами. Теми самыми, что держали его руку в тот самый вечер. И те самые губы, почти не осязаемо касающиеся его костяшек. От воспоминаний бросает в жар, а перед глазами все мутнеет. Попов вжимает в пол педаль тормоза, сворачивая на обочину. Ему слишком плохо.       Попов до боли сжимает зубы, вдавливаясь в кресло. Внутри все горит от омерзения к себе, но где-то там глубоко живёт воздушное, ни на что другое не похожее чувство. Оно должно быть прекрасным, желанным ощущением, но Арсению больно от его существования. Тошно от того, что он вообще чувствует. Это ведь неправильно, этого не должно быть. Попова с детства учили, что любовь может быть только между женщиной и мужчиной, но именно он, именно сейчас, когда его эта самая любовь с женщиной развалилась к чертям, вновь чувствует ее, эту чертову любовь.       Арсений моргает, часто часто, пытаясь заставить слезы прекратить течь. Он судорожно ковыряет какую-то коростину на лице, то ли от внезапно выскочившего прыщика, то ли от неудачно срезанного волоса. Пальцы липнут друг к другу из-за крови, но Попову все равно. Он бегает взглядом по проезжающим мимо машинам и ловит себя на мысли, что хочет вернуться туда. Хочет окунуться в этот поток, хочет вилять среди машин и нырять в узкие пространства, хочет вновь испытать это острое ощущение, чувствовать, как при каждом повороте сердце судорожно бьётся в груди, как в голове стучит. Он хочет риска, хочет эмоций. Чего угодно, лишь бы заглушить непрошеное в груди чувство.

***

      За окном машины уже темно. Фонари освещают улицу противным холодным светом, отчего редкие кучки снега у столбов и деревьев кажутся ещё более мрачными. Ветер поднимает в воздух прошлогодние листья, разнося их по всей округе. А на небосклоне сгущается громоздкая, почти черная туча. Арсений сидит в машине, съежившись от холода. Почему-то не хочется включать зажигание и печь, хочется мёрзнуть. А ещё у него нет никакого желания выходить наружу и подниматься домой. Он чувствует, насколько там пусто. Чувствует это одиночество, которое, кажется, захватило весь подъезд и стоянку. И от этого хочется то ли плакать, то ли смеяться.       Попов вылезает из салона, прислонившись спиной к дверце. Противный влажный воздух бьёт в лицо, разнося волосы в разные стороны. От этого мужчина вздрагивает, ощущая холод где-то там, внутри, в самых костях. Он мелко дрожит, не чувствуя ни рук, ни ног, но всё равно пытается двигаться вперёд. Переставляет одну ногу за другой, тяжело ступая по грязному асфальту. Это труднее, чем кажется. Тело абсолютно не хочет его слушать. Однако внутри у мужчины еле заметно трепещет желание жить, что-то делать, к чему-то стремиться, поэтому он криво, косо, но идёт к подъезду.       Внутри темно и пахнет въедающимся в голову запахом хлорки. В носу начинает щипать, поэтому Арсений прикрывает лицо ладонью, глухо кашляя в согнутый локоть. Перед глазами отчего-то плывёт, и мужчина никак не может сообразить, что происходит. Он несколько раз тычет пальцем в металлическую панель, пытаясь попасть по кнопке вызова лифта, и лишь спустя несколько тщетных попыток ему это удается. Пара секунд — и серебристые дверцы открываются, впуская Арсения внутрь. Он не в силах сделать ни шага, поэтому просто вваливается внутрь, падая прямиком на пол. Руки почему-то дрожат, а самому мужчине ужасно холодно. Он практически на ощупь ищет нужную кнопку и с усилием вдавливает ее внутрь, откидываясь назад. В грудной клетке, то ли над ребрами, то ли под ними, что-то внезапно колет, заставляя согнуться пополам. Боль короткая, но острая. Из-за нее лёгкие сжимаются, не позволяя Попову сделать ни вдоха, а потом болезненно пропускают воздух внутрь, который словно бы прорезает себе путь вниз. Сердце неприятно ноет, заставляя Арсения судорожно хватать воздух маленькими порциями и шипеть сквозь сжатые зубы. Он скребёт ногтями по куртке, пытаясь избавиться от боли, но это не помогает. В ребра вновь стреляет и Попов забивается в угол лифта, пытаясь уйти от реального мира.       Лифт с лёгким рывком останавливается, открывая дверцы на лестничную клетку, окутанную лёгким полумраком. Арсений пытается встать, но ноги не хотят его слушаться. Он практически ползком добираться до двери и, несколько минут тщетно пытаясь найти ключи в карманах куртки, все же открывает ее. Внутри пусто, темно и холодно. Хотя, возможно, вовсе и не холодно, но Арсения бьёт крупной дрожью. Он прижимается спиной к двери, даже не пытаясь закрыть ее. В висках словно бы изнутри стучит кровь, пульсируя в венах. Голова гудит, не давая мозгу адекватно работать и воспринимать происходящее. Сердце бешено колотится в груди, и его удары со звоном застревают в ушах, отдавая дрожью в руках.       Арсений чувствует, как слеза скатывается по его щеке, и ему становится страшно. Страшно насколько, что он в панике забивается в угол, насколько ему позволяет ослабшее тело. Он пытается жадно хватать ртом воздух, но в грудь вновь стреляет резкой, бьющей точно болью, отчего мужчина сгибается пополам, хватаясь за куртку. В голове нет практически никаких мыслей, лишь какие-то мутные отрывки, перемешанные между собой. Каким-то краем плывущего сознания Арсений понимает, что позвонить кому-нибудь было бы неплохой идеей, только вот тело почти не подчиняется ему.       Попов вытаскивает телефон из кармана, и он падает на пол вместе с бессильно повисшей рукой. Арсений от отчаяния и боли дёргается, пытаясь не упасть. Он кое-как вводит пароль и понимает, что практически ничего не видит. Перед глазами какая-то пелена, которая то и дело норовит погрузиться в темноту. Почему-то это вовсе не радует мужчину, хотя он и не против отдохнуть. Эта пустота пугает, заставляет бороться и хвататься за любые выступающие края сознания. Арсений слепо тычет в экран, уже практически ничего не различая. Перед глазами резко темнеет, а вместе с темнотой приходит блаженное спокойствие. Никакой дрожи, никакой боли и головокружения. Нет ни холода, ни страха. Лишь темнота. И слабо различимый, затихающий с каждой секундой голос. — Арс? Арсюш, ты тут? Хей, все в порядке? Арс? Арсений, твою мать!