Royal weekdays

Дрожащие льдинки требовательно покусывают нежную шею, скребутся по розовой коже, едва ли собираясь податливо ласкаться к ключицам, выступающим всякий раз, как Его Королевское Высочество вдыхает влажный терпкий воздух. И все же, — увы, — сдаются, сжимаются робко и напоследок целуют холеные плечи, поднявшиеся из согретых вод купальни. Руки юный господин поднимает неохотно, разминает ноющие пальцы, в которых селится колкое чувство задремавшего жара. Он то ли проклят, то ли благословлен: он может боле, чем прочие, но мерзко так платить; даже колотый холод не держится вблизи него долго, все горит, когда апогеем становится сила. На место пронзительного, резонирующего с занывшими телом мороза приходит оттаявшее тепло, слишком, слишком быстро наливающее мраморный дворец чистоты. Он ревниво не хочет давать силе воли, но он так же смертельно устал. Светлые волосы небрежно падают на лоб, щекоча мягкую кожу: принц вырывается, тряся головой, из неугодного тепла, как из хватки предвестника скорого ужаса, которому он не хочет смотреть сегодня в глаза. От сердечной мышцы исходят волны напряженного трепета перед неизбежно грядущим, но юноша только жмурится, стирая все образы будущего, которое ему неугодно. Требует у слуг нанести еще битого льда и оборачивает пах полотенцем, тихо шлепая босыми ногами по испещренному черными жилами мрамору. В воде ему уже не по себе. В мерно движущейся груди набухает волнение, когда длинные пальцы непроизвольно высекают в воздухе искру, от которой резко тянет дымной горечью. — Живее! — Капризно требует он, меча целый сноп золотистых звездочек в сторону приоткрывшейся двери, откуда скользят сизые тени. — И включите мороз, бестолочи! То ли страшно, то ли почти весело: на выдохе он все же вздрагивает, грубо разбивая тихий стон облегчения на несколько несозвучных высоких ноток нервного смеха. Плещется вода у бортика, потревоженная минутным градом и безымянные люди, откланявшись, исчезают. Начинает дуть ветерок, принц медленно сползает под воду не закрывая глаз да жадно гребет к себе благословенную прохладу, катая в ладонях строптивый кусочек сгладившегося под касаниями льда, холит и лелеет его до тех пор, пока он прозрачной каплей не сбегает из нежно-жадных объятий огня, вспыхнувшего под плотью своего антипода. Его Королевское Высочество голову держит ровно, пусть и страшится греховно порожденного демона, покой нашедшего в его руках; пусть и кривит лицо, но когда снова дышит, утирая с зудящих глаз влагу, смотрит надменно на заносчивое отражение непоколебимости своей оболочки. Светлый базальт в кольцах угольного крошева почти незаметен в быстрой ряби, еще и скачущей на частых волнах, но облитые милосердной свежестью губы весело розовеют, изгибаясь в широкую мягкую улыбку с заостренными уголками. Пьянящее наслаждение не длится долго: дыхание крадущегося зноя крепнет, горчит, сжирая густой дух ароматических масел, а бесцветный ледяной страж расступается, выпуская пленного безо всяких споров, лишь напоминает о себе недолгим «кап-кап» убегающих следов. Юноша выскакивает из бассейна, скользит перчаткой из отторгаемого жара по собственному телу, оплетая его беспомощностью, маслянистым отчаянием, собирающимся в душные облака, обманчиво прячущиеся за гранью зримого. Они только и ждут, чтобы вырвать коварно последний вздох, ежели только окрепнет достаточно да сведет сама себя сила с ума. К потолку устремляется внезапно спущенный на милость кого угодно свыше поток бурлящего, — кривящего, ежели взглянуть сквозь него, — образ пространства марева. Оно рвется вот уже не только из подставленных ладоней, но и продирается через кожу и кости обнаженной груди. Худое тело ломает красноволосый бес, следующий по проторенной дороге, щедро присыпая пол незатухающими звездчатыми искрами, что игольчатыми лучами впиваются в худые голые ноги. Вспыхивают концы золотых волос. Неукротимое пламя жрет воздух, жрет воду и звуки, затопляя все ревом ненасытной утробы, требующей больше живой плоти в свои бездонные глотки. Его Королевское Высочество слишком горд, чтобы взывать к небесам за далеким сводом о спасении, и все же молитва его возносится за облака с выдранным из высыхающих легких криком, из агонии ужаса сплетенным. Голос его высок, глухое безразличное эхо вьется над полом, катится по стенам грохочущими водопадами, бессильными, неспособными перекричать разгулявшееся стихийное безумие. Его огонь — продукт ошибок и навязанного силе терпения, — строптив, упрям, не видит правил и концов, не замечает исходов, к которым близится, — весь в хозяина, как не взгляни — столь же требователен и во много больше степени могуч, вот только ума иногда не достает, коли можно вообще сказать, что есть разум у того неугасимого пламени. Все, чего оно хочет: быть, продолжать, не кончаться. Его Королевское Высочество желает того же: бытия, обладания, нетленности, лишь для себя и запросто так, но еще выпивая чужую силу, чужую волю себе подчиняя. Пока что, правда, выходит никудышно. Они бьются на наводненных аренах, на простынях, на недосягаемых высотах башен, всегда зная, что сражение повторится. Юный принц лишь изредка сам правит силой, оборачивая пламенеющий поток недолговечным инструментом или оружием любого рода, взамен на которое, безусловно поэтично-красивое и безусловно почти бесполезное, принимает в своей голове демона и дает ему выпить себя почти полностью, но всегда оставляя последний вздох, становящийся первым в почти-новой жизни. Они сопряжены волею мистического провидения, шуткой создавшего химеру бессмертного и краткосрочного, к которому оно, очевидно, питает куда меньшую симпатию и и, кажется, вообще не питает сочувствие. Трещащий в ушах гул постепенно перекатывается на новые частоты, по-комариному пронзительно визжа, алый свет брызжет тут и там, от него не сбежать, не укрыться, закрыв глаза — под веками растекается винный свет, полосой меж черноты, в которую так хочется пасть. Если б только он мог вольно шевельнуться, ринуться прочь, утопить рвущийся наружу пожар. Пусть и знает, что не очень-то оно и поможет. – Сгинь! – только и может сипеть Его Королевское Ничтожество Высочество, прикованный к месту неподъемной тяжестью проклятого дара. Огонь его не слышит. Оно, чудище, порождение необузданного первобытного, древнейшего, глухо и слепо к любой мольбе на преклоненных коленах, оно знает лишь один язык, коему человека не научить: язык первосвершенного насилия, жестокости первейшего убийства. Сколько ни будь самый жестокий убийца грешен, не сравниться ему с тем глубинным монстром, что поселился в юной, изведенной душе. Когда боль перешагивает границу, все ощущения на миг притупляются, мир устремляется в монохром и наконец разрываемое чужеродным пульсом тело летит в теплую воду, ко дну устремляясь разбитым светочем. Срываясь в несуществующую бездну внутри, пропадает из поля зрения сначала душное золотое сияние, за ним угасает мир, на минуты ставший костром, бросившим свое сердце на заведомую погибель. И все повторяется, и юноша вновь восстает новорожденно-чистым, возводя взор к закрытому от него проклятому небу, к которому вынужден идти на поклон, если хочет еще пожить. – Я, принц Темофеос, благословленный даром древнего неба и почвы, заклинаю суть огненного семени избавить меня от немилостивой жестокости своей. Его за снисхождение благодарю я, за дар мне одному вверенный молюсь. Да обратит Благословенный Господин на меня свой взор и услышит мольбу, – завершает принц и голос его не дрожит, когда все уже позади. Все обратимо. Все вернется из глубин и как встарь повторится. Его гласу, как прежде, никто не подчинится, на его зов, как прежде, никто не придет.