Royal weekdays

Он тюфяком падает со стула, в неестественно изломанной позе обмирая на полу. Нотт слегка вздрагивает, когда звук, немного запоздало, доходит зарядом электричества до его слуха. Его Королевское Величество тоже не сразу осознаёт произошедшее, зато слуги уже спешат к молодому господину, посылают за врачами и только тогда короля касается мысль: он встаёт, разгоняет бесполезно старающихся оказать посильную помощь, склоняется над сыном с, кажется, полным пониманием произошедшего.   – Живее! – Рявкает он на подоспевшего врача, но повелительный тон ох как неправдоподобен!   Что же вы, Ваше Величество? Неужели не боитесь за сына? Неужели не собираетесь, как подобает хорошему родителю, оплакивать единственное дитя? Но Нотта это больше не касается. Ветром он вытекает за дверь и исчезает до поры до времени все в той же библиотеке, прихватив с собой первый попавшийся предмет в отведенной спальне – старую, достойную музея астролябию. Здесь до не бдительной стражи весть о принце уже дошла и никто не обращает внимания на растерянного советника, роняющего все, что несёт в охапке в изумлении.   Подозрения на него не падут, так будет рыдать он на скорых похоронах и так мстительно взирать на Его Королевское Величество, в каждом вздохе закладывая презрение.   Возвысится Нотт и бразды правления передаст своим господам и друзьям. А Тим… что сделает он на той стороне?  

***

  В себя Темофеос приходит в неизвестном месте, поначалу с трудом раскрывает глаза и роняет голову на что-то мягкое, обступающее пыльным, щекочущим ноздри жаром. Изображение двоится, мир примитивен, все сводится к копошению бессознательных чувств и велений тела: дрожат руки, ноет в груди и крутит живот, призывая подняться.   Нескоро, на нетвёрдых ногах, встаёт, чтобы повалиться на колени и упереть ладони в мелкий желтый песок. Крошево камня впивается в нежную кожу, но чувства притупляются, растворяются в приступе головокружительной тошноты. Захлебываясь рвотой, Его Королевское Высочество жмурится и с отвращением к самому себе катится по сухой земле, твердя, что это только сон, всего лишь больная утомленная греза. Но когда он может дышать спокойно и боле не терзает дурнота, начинает подумывать, что все же есть нечто неправильное в этом, без сомнения, кошмаре.   Низкие клочкастые тучи наливаются индиговым светом далёкого рассеянного, как Тим почему-то твёрдо уверен, рассвета, бросающим сизую тень на дремлющий город, что больше не трещит электричеством, не мигает шпилями башен: он мёртв, погибла, погребенная молчаливым забвением, сама суть жизни. Он знает, что никого там не найдёт. Не уверен в том, что знает истину наверняка, и все же предчувствие не обманет его. Странное умиротворение заволакивает думы.   – Вот и ты, – бестелесный голос звучит знакомо, как доносится потертое годами эхо из давних времён. – Ты опоздал, мальчик мой.   Темофеос медленно поворачивает голову, с волос прямо в подслеповатые глаза сыплется колючая пыль. Он силится вспомнить нечто очень важное, вот только даже причина, от чего же это так значительно, кажется надуманной, вовсе ненастоящей. Ведь этого глубокого, слоистого, пленительного голоса, он никогда прежде не слышал.   – Ты ещё кто? – Встряхиваясь, вопрошает он затихшего насмешливо невидимку. –Издеваешься?   – Вовсе нет, – доносит ветер. – Над тобой уже закончились эксперименты и «издевательства». Ты же умер.   Тим замирает, забывает, как дышать. Мир следует его примеру, все решает истончиться, раствориться: бесконечность расстилается во все стороны, бесцветная, скупая на звуки и запахи, бесчувственная, неосязаемая, ровно как тот зов, вне сомнения принадлежащий женщине. Она эфирна, повсюду, тянется к нему вакуумными щупами, выбивая остатки воздуха и, чудо, ошмётки резкой боли. Осязание полностью обмирает.   – Как?.. – Он давится собственным голосом.   – Очень просто, – голос, вопреки, не пускается в рассказ о скоропостижной кончине, а сразу заявляет то, что ввергает Темофеоса в страшное удивление. – Хочешь вернуться? Времени у тебя нет. Или сейчас ты исчезнешь, или получишь шанс на новую жизнь.   Он действительно понимает, что почти призрачен: просвечивают пальцы, как будто вместо здоровых кистей у него обезображенные неизвестным палачом культи.   – Живо отвечай, – глас требователен, зычен, но Темофеос умудряется перекричать сокрытую от него женщину.   – Конечно! – Голос возвращается к нему, прокатившись под незримым сводом. – Конечно!   – Тогда вперёд, – спокойно отзывается неуловимая леди. – И проживи хоть эту жизнь достойно.   Все происходит слишком быстро. Он даже не успевает осознать, раскаяться, расстроиться, ужаснуться, все снова заворачивается и раскрывается в кошмарной слепящей какофонии: разверзлись ли то небеса или он потерял напоследок рассудок и суждено ему переродиться сумасшедшим?   Он не воспринимает свою смерть. Да как вообще можно принять факт собственной кончины, если спустя мгновения тебя вновь посылают по твоему же желанию жить?   Не понятно от чего, но на глазах у бывшего принца стоят слезы, как будто оставляет что-то давно забытое тут, но такое родное и важное. В последний миг он видит краешком глаза движение, на фоне бешеной калейдоскопической пляски цветов выделяющееся скромной, сероватой плавностью, и впрямь источающей туманное матовое сияние, следующее легкой дымкой за невидимкой. Все накаляется до предела, гул глушит мысли и окончательно топит рассудок.   – Тим… – окликивает женщина прежде, чем мир готовится взорваться. – Я так рада.   Он наконец узнает голос. И понимает, что самой страшной ошибкой было согласиться так эгоистично, глупо, любыми путями возжелать сбежать из этого места. Он боится поверить. И все же на секунду ему предстают мягкие черты лица и линия ровных плеч, копна светлых волос, прихваченных тиарой… И он в ужасе верит. Открывает рот, чтобы позвать ее, пусть быстро, пусть только попрощаться!..   Оазис перестает существовать.   – Мама! – Этот младенческий плач мешается с заветным словом, что так и не успело прозвучать там, по ту сторону мира, за границей, где по легендам лишь холод и мгла.   – Он сказал это! – Смеется какая-то женщина, поднимая его на руки. Качает, передает в другие. Они что-то неразборчиво говорят, как из-за водяной завесы доносится ласковый шепот, но скоро средь него, обросшего кошмарными наслоениями эха, доносится замогильный глас, звучащий отчетливо и призывно.   «Сослужи нам службу…»   Темофеос прекращает рыдать и вслушивается в указания, медленно забывая о том, почему же катились по щекам крупные холодные бусины слез. Он больше никогда не увидит отца, матери, не узнает, что она выторговала второй шанс для непутевого сына у жестоких богов ценою остатка своей души, растворилась и стала ничем. Отторгла ее начальная пустота и обратила в еще большее ничто, чему нет места в пределе разумного.   Никогда ему больше не встретить Нотта, хоть образ того преследовать будет каждый его сон. Не узнает он и того, как именно умер, а если и выкрадет правду, тотчас расстанется с нею в новом забвении.   И неведомо ему совершенно, что скоро замрет и эта вселенная.