Royal weekdays

Все в этом мире подчиняется страху. Аксиома, с которой смиряется даже самое строптивое животное, стоя на волосок от боли или смерти. Боль – это прекрасный инструмент, смерть – нежелательный на определенных этапах исход, но так или иначе истины эти неоспоримы: страх есть власть, глубинное повеленье спасти свою шкуру в надежде, что она еще кому-то нужна кроме тебя самого.   И как бы не был сытен и полезен ужас, пользовать его неразумно – все равно что пытаться наскоро прооперировать сердце кухонным ножом. Ох нет, все в этом мире подчиняется еще и талантам. Умению внушать, требовать, демонстрировать, захватывать умы. Бесполезно считать себя всесильным, если ты баловался доселе в одной только песочнице да средь книг.   Он учится жить со страхами в одном доме, изводимый непрерывной песнью моря у подступов к верхним ступеням, его тошнотворным запахом. Не боится остаться один, но боится, что весь мир как цунами схлестнется и неизбежно потопит его грозным ревом. Не ужасается при мысли, что придется умереть, но страшится того, как должно прожить до сокровенной встречи и что выйдет оставить после себя. А может и вовсе проще отсрочить на столетье-другое неприятное свидание?   Он учится обаянию: твердить то, что желают слышать другие, улыбаться с несуществующей загадкой, смеяться без допустимой лишь на светских приемах фальши, ронять слезы меж чувственных вдохов.   Он учится прислуживать, усмиряя гордость: кланяться, льстить, не морщиться, когда его обдает гнилостной вонью очередной золоченный подонок в шелках. Учится, выпрямив спину, по-рабски клясться в верности всем и каждому, кто востребует.   Он умудрен опытом, хоть еще и не стар. Благословенная земля подарила ему больше времени в обмен на предназначение, которое вверила шепотом легким у колыбели голосом едва различимым матери: охрани этот мир ото власти новых людей.   В глубинах сознания роятся, беснуются мысли: он все же прислуга богам. И все же слово «исполнитель» обозначает его куда лучше, чем резкое, отдающее древесиной и раскаленным камнем слово «раб». Все в мире повинны желаниям свыше, а он наверно будет тем, кто позволит их исполнить. Не стать королем на небесах, так пусть венец вождя человечьего падет на склоненную голову, не важно какими грехами добытый.   Прислугу природы вызывает к себе, валя на алтарь обменянные на крохи времени души, смеется и забирает мнимую, знает, бесконечность богов, до поры до времени бессмертьем земным себя напоя. Затем толику вечности, шагнувшей дальше эпохи людей, завещает мерзейшему демону недр веков, в контракте, стихией подписанном, заключая: «ни в чем не отказывай людям». Так надо во имя свободы всего, что жить еще хочет по правилам, писанным справедливым небом, во славу непобедимой оконечности всего созданного, окромя сингулярности молчаливой, откуда в сознании вернутся лишь те, кто верно и честно служил. Обновленным, в облачении Вышнего, ступит он после того, как эта завершится вселенная, в новую, начав со своих слов пролог. Страдает, но терпит, и ждет вознесенья, бродя по не разверстой последней великой войной тверди земной и гадает, когда ж возжелают отсрочить конец прожигатели времени, бросят вызов ему и бесславно падут ровно в последнюю и первую полночь, лишь прокатится завершающий раз светило по орбите, жизни которой все так же срок отмерен заранее.   Один лишь он из всех, судьбой избранный, взглянет на то, как низвергается мир.  

***

– Ну что?   Он привык делать вид, что влюблен. Признаться, ему даже нравится ненадолго отрешаться от великой миссии, забываться в неслаженных движениях, которые не нужно предугадывать – все равно этот мальчишка ему ничего не сделает.   – Я все уладил, – смиренно отвечает, зная, во что обернется ночь.   Он устал. Как бы ему не нравилось, он не любил Темофеоса: принц был другим, не настолько беспросветно тупым и приземленным, когда наедине они сидели на балконе, воззрившись на подступающий к замку город, и все же в нем было слишком мало, чтобы действительно потерять голову. Они похожи, однако ограниченный разум страдальца не обратит в пользу даже самую великую мощь. Вот ведь досада.   Но благодарный за освобождение, он засыпал с ним рядом и ждал утра, чтобы уйти. Вновь на поклон к своим божествам, на службу своим господам во имя великой цели.   Он уничтожит это королевство. Наравне с новообретенными собратьями встанет и поднимет взор к финальным строкам этой истории, которые никто не поймет.   Просыпаются они в одно время. Питающий слабость к ласке, он принимается коротко чмокать взъерошенные светлые лохмы, собирается проститься, зовет коротко по имени.   – Еще пять минут, Нотт… – Молит Темофеос и они задерживаются ненадолго.   Расстаются на пороге. Нотт пускает в ход свой талант, заверяет, позволяет светлой надежде еще немного прожить. Сегодня он убьет Тима.   Исчезает в библиотеке, от посторонних взглядов подальше, ныряет за стеллажи: святая святых, хранилище реликвий и грязных секретов. Дворцовые обитатели думают, что так сложно найти следы их грязного присутствия тут. И как же хорошо, что дальше собственного носа не смотрят даже молчаливые стражи.   Снимает с полки толстый фолиант, усаживается в темном углу и начинает листать страницы, будто что-то ища. Сначала он пустил процесс разложения во дворце, теперь убьет Тима и оборвет королевский род. Следующая цель – оплести паутиной заговора разворошенное змеиное гнездо, еще не оправившееся после потерь войны, поднять против короля, ведь это именно он окажется убийцей, а еще внезапно обнаружатся и сообщники. Все почему-то будут уверены в его виновности. Как не поднять такому, как он, руки на сынка гуляку, как не взбеситься, когда тот спит с каким-то иноземцем, пусть и оказавшим такую помощь в минувших сражениях? Перед казнью он во всем сознается.   Яд готов давно. Принц заключил не одну сделку, выменяв чужую душу на собственное удовольствие у того самого пакостника, что прислуживается перед властелином его времени в бренном теле человеческом. В последний раз, когда Его Королевское Высочество выменял невинную душу на сердце нового советника, демон не сотворил чуда. Не даровал ему чужой любви, ведь именно ее Нотт и добивался. Стоило Тиму влюбиться самому и слепо поверить, что Нотт полюбил его, как внимательность рассеялась и удалось взрастить смерти семя, посеянное грязным порождением мрака. Теперь одно слово – и оборвется жизнь. Осталось казнить его прилюдно. Убедить толпу, что виноват был отец. Вот только как же долго пришлось подбираться к свершению этого плана?   – Игра стоит свеч, – заверяет себя Нотт, закрывает книгу и забирает с собой.  

***

  Сегодня Темофеос завтракает с Его Королевским Величеством – такова часть задумки. Безымянная ночная тварь повелела королю пожелать трапезничать с сыном и как бы невзначай открыть собственноручно бутылку виски, добавить так же собственноручно льда и протянуть сыну. Все посчитают, что отравлен был именно лед, а вскрытие подтвердит. Только Нотт будет знать, что оборвалась жизнь Его Королевского Высочества по его повелению.   Перед столовой советник ловит обескураженного принца, кивает на книгу, оправдываясь, почему не выходит провести с ним время, целует, знает, последний раз, кивает и желает удачи с отцом.   – И только попробуй не приди сегодня! Я собираюсь закончить твой портрет, – подмигивает Тим и исчезает за дверью.   Нотт тает в воздухе, пока никто не видит. Проникает сквозняком за ним и терпеливо дожидается, пока Его Королевское Величество исполнит приказ. Отец и сын говорят мало, только едят, каждый в своих мыслях. Проще было бы и в самом деле отравить лед, чтобы умерли сразу оба, размышляет Нотт. Или просто поднять народ против короны, тоже было бы неплохо. А потом усмехается любви высших сил к изящным запутанным планам. Пусть, раз уж они задумали поразвлечься.   Вот и лед стучит о стекло. Тим отпивает нескоро, сначала заканчивает разбираться с десертом, лед к тому времени подтаивает. Король орошает стакан быстро. Все четко по плану.   – Прощай, – шепчет без сожаления Нотт и произносит заклинание.   Тим не успевает встать из-за стола.