Учителя Хогвартса

Это ужасно. То, что здесь происходит… То, что происходит вообще в Великобритании — ужасно. Почему мне так не повезло, а? Мне было шесть лет, когда по Англии прокатилась серия скандальных статей о том, что Тайная комната снова открыта. Эти слова, если честно, ничего мне не говорили. Какая Тайная комната? Почему «снова»? Но родителей, я помню, это сильно испугало, встал вопрос: отправлять ли меня в Хогвартс вообще, или обучать на дому. А может, отправить в Шармбаттон? Я тогда взбунтовалась: хочу в Хогвартс! Почему вы меня не пускаете? Почему не хотите ничего объяснять, я ведь уже взрослая, я пойму! Родители отмалчивались, а потом вполголоса ругались на кухне, забыв на пике эмоций наложить, как обычно во время ссор, заклинание бесшумности… Мне было семь, когда из Азкабана сбежал Сириус Блэк. Меня не выпускали из дома, а кузина до слёз пугала тем, что он придёт за мной, увезёт в Азкабан и посадит в камеру вместо себя самого. Я ей верила и не высовывалась из дома с наступлением темноты. Вскоре так стала делать вся страна, но по несколько иным, более страшным причинам. Мне было восемь, когда по Британии прокатился слух: Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся. Папа смеялся: «Ну, конечно, это глупости, Мэлс!» — а потом я находила на его рабочем столе брошюры с описаниями повседневной жизни в обычных странах. Родители всерьёз готовились к эмиграции. Мне было девять, когда расплывчатые слухи подтвердились. Он вернулся. Мы хотели эмигрировать в Бельгию, уже «сидели на чемоданах», но всё пошло прахом. К отцу пришёл какой-то человек. Они долго говорили на кухне, закрывшись беззвучным коконом. Я думала, что они ссорятся, но спустя пару часов они вышли оттуда в обнимку, весёлые, но какой-то неправильной, отчаянной, злой веселостью. Мужчина аппарировал, а отец обнял нас с мамой и сказал: «Мэл, Элен… Мы будем сражаться». Я тогда слабо поняла, что это означает, а вот мама вдруг вздрогнула и со всхлипом выкрикнула: «Ты обещал! Обещал, что не будет больше никаких опасностей и кровопролития!» — и изо всех сил ударила отца по щеке… Потом она ушла. Ушла навсегда, и где она сейчас, мы с папой не знаем. Тем же вечером основательно пьяный отец рассказал мне об Ордене Феникса… Отец долго обнимал меня на вокзале Кинг-Кросс. Он просил у меня прощения. Он говорил, что будет писать мне, но я знала, что его письма будут лживы, знала, что он будет активно участвовать в жизни Ордена — участвовать в боевых действиях, проще говоря. Он говорил, что Хогвартс всё ещё самое безопасное место на земле, что там, под присмотром бывалых орденцев, мне будет лучше. Он ещё не знал, насколько ошибался, и не узнает. Я уже тогда решила, что буду писать ему светлые и радостные письма, как бы дело не обстояло на самом деле. …Мне было одиннадцать, когда моё детство закончилось. Оно оборвалось истошным воплем моего сокурсника-магглорождённого под Круциатусом Алекто Кэрроу. Я обещала себе быть сильной, но… Но это было слишком. Кричащий сокурсник, смеющаяся Пожирательница, застывшие от ужаса мальчишки и девчонки вокруг меня. как назло это был последний урок — достойное завершение долгого, изнурительного первого школьного дня. И теперь я навзрыд плакала в небольшом холодном коридорчике неподалёку от портрета Полной Дамы. Я честно старалась остановить слёзы, но всё равно всхлипывала, скулила… Дергала себя за волосы, кусала руки, называла слабачкой, не-гриффиндоркой, недостойной своего отца, ведь сейчас он наверняка сражается — и не плачет! Зря я подумала о папе. Очень зря. Я сразу же во всех красках представила себе сражение. Крики, вспышки заклинаний. За прошедший год я досконально изучила боевые заклятия, на практике, конечно, не получалось, но теорию я знала: вот в моём воображении сверкнуло огневое «Вспыхни», вот обезоруживающее «Экспелирамус», вот стылая волна «Остолбеней», вот защитное «Протего», а вот зелень, изумрудная беспощадная зелень… Всхлипнув громче, я упала на пол и обхватила колени руками. С губ само собой рвалось: «Папа, папа, папочка…». Но пришёл не он. Заслышав рядом негромкий шелест тяжёлой ткани, я резко села, вжавшись лопатками в холодную стену, одной ладонью стирая слёзы с лица, а второй выхватывая волшебную палочку. Никто не увидит моих слёз! Ни за что! Я готова к защите в любой момент, и я не плачу — гриффиндорцы никогда не плачут! Даже перед своим деканом. — Здравствуйте, профессор МакГонагалл, — мой голос прозвучал гнусаво и к тому же предательски дрогнул, и я в наказание укусила себя за нижнюю губу. В тёмно-голубых глазах декана отразилась грусть, горечь и… Понимание. Она молча поразительно грациозным движением опустилась передо мной на колени и вытащила из кармана носовой платок. Я почти не удивилась, увидев на нём аккуратно вышитый герб Гриффиндора в одном уголке и крошечный снитч в другом, в конце концов, увидеть эмоции Минервы МакГонагалл можно было только на квиддичном матче. Профессор трансфигурации аккуратно, но жёстко обхватила ладонью мой затылок, зафиксировав голову, и стала бережно стирать с моего лица застывшие морской солью слёзы. Платок легко касался кожи, но всё равно оставлял на ней ярко-розовые следы. Мои руки против воли обмякли, я запрокинула голову, подставляя преподавателю лицо с закрытыми глазами и мягко разомкнутым ртом, но пальцы машинально цеплялись за рукоятку волшебной палочки. Как только по Британии прокатился слух о возрождении Того-Чьё-Имя-Нельзя-Называть, родители купили мне палочку, в которой было заложено только одно заклятие — мощное «Протего», и попросили меня всегда держать её рядом с собой, даже ночью. Я настолько привыкла за два года сжимать ладонью деревянную рукоять, что теперь это происходило само собой. МакГонагалл решила, что достаточно, только когда моё лицо уже горело алым, и от этого даже становилось немного весело, как когда прожуёшь и проглотишь имбирь, и он станет щекотно обжигать тебе гортань. Я думала, что она велит мне идти к себе в спальню и уйдёт — но я ошибалась. С всё такой же королевской грациозностью она опустилась на пол рядом со мной и мягко обняла за плечи. Только сейчас я поняла, что уже дрожу то ли от холода, то ли от недавних истеричных слёз. Почувствовав, видимо, эту зябкую дрожь, МакГонагалл погладила меня по спине между лопатками, широкий рукав её мантии укрыл мои плечи, как будто плед. Мне захотелось прижаться к волшебнице всем телом, обхватить обеими руками и снова разрыдаться, но не позволила гордость. Я лишь мягко, как тряпичная кукла, привалилась к её боку и прикрыла глаза. Ладонь чародейки продолжала размерено двигаться по моей спине. В глубоком успокаивающем молчании прошло несколько минут, по истечении которых она спросила: — Что случилось, мисс Хоул? Я откашлялась, будучи не совсем уверенной, что справлюсь с голосом, и глуховато ответила: — Кэрроу… Простите… Профессор Кэрроу, — я заметила, что сухие, морщинистые губы МакГонагалл чуть-чуть искривились, — наложила Непростительное на моего сокурсника, Науэля Хоккинса. Он так кричал… Я задрожала от этого воспоминания, а затем вздрогнула уже от более приземлённой мысли: а если она спросит: откуда я знаю о Непростительных, о них рассказывают только на четвёртом курсе?.. Или отец уже сообщил ей, что я знаю об Ордене? Однако моё секундное подозрение, похожее на паранойю, оказалось беспочвенным. Профессор МакГонагалл поджала губы, и в глазах её цвета озёрных сумерек сверкнула сталь. — Непростительное? — повторила она как бы себе самой. — Непростительное... Почему-то мне показалось, что Кэрроу не поздоровится, — и от этого какое-то злорадство, недостойное, наверное, гриффиндорки, согрело меня изнутри. Несколько секунд МакГонагалл сосредоточено смотрела в стену, и её сухие пальцы в морщинах быстро постукивали по краю её же собственной мантии. Я не решалась её тревожить, только с каким-то изумлением разглядывала эту женщину. Отец — а она учила трансфигурации и его тоже — описывал мне её как строгую, бесчувственную, холодную женщину, которой самое место было на Слизерине, но то, что отражалось сейчас в её глазах, было слишком человечным для этого факультета. Это была сдержанная, холодная, сосредоточенная, страшная благородная ярость, и у меня всё внутри трепетало от восхищения этой женщиной, её холодным взглядом, её плотно сжатым ртом, её стальным стержнем внутри, что сейчас натянулся, подобно гитарной струне... Наконец, профессор МакГонагалл слегка тряхнула головой, словно приходя в себя, и взглянула мне в лицо. Пару секунд она молчала, и теперь в её взгляде отражалась задумчивость. Я удивлённо созерцала её, не смея даже предположить, что женщина предпримет в следующий момент. И от этой робости перед ней я, пожалуй, и вздрогнула, когда услышала её голос. — Мисс Хоул… Мелани… — она мягко коснулась моего плеча. — Тебя ведь Мелани зовут, верно? Дочь Оливера Хоула? — Да! — выдохнула я с облегчением. Всё-таки написал! Спасибо, папочка! — Я понимаю… Ты попала в Хогвартс в очень трудное время. Раньше он был другим, совсем другим, но со смертью профессора Дамблдора многое изменилось для Хогвартса, а с возвращением Волдеморта — для всей Британии. Я невольно содрогнулась, услышав Имя-Которое-Нельзя-Называть, но тут же справилась с собой и упрямо сжала губы. Я гриффиндорка, и ни один гриффиндорец не боится этого изуродованного чародея, этого изуродованного имени! — Мне жаль всех первокурсников, пришедших в школу в этот год… — взгляд профессора МакГонагалл стал отрешённым, как будто глядящим вглубь, а не на внешний мир. Возле её рта залегла глубокая морщинка. — Они рассчитывали попасть в самое безопасное место на Земле, а попали в осиное гнездо. Мне стыдно перед родителями всех нынешних первокурсников. Они надеялись обеспечить своим детям безопасность, а на деле сами отправили их прямо в руки Пожирателям Смерти. Но! — женщина гордо вздёрнула подбородок, и, хоть мы и сидели сейчас рядом, она показалась мне намного выше меня. — Но мы, настоящие учителя Хогвартса, всё равно постараемся оградить вас, насколько возможно, от опасностей в родных стенах. Воссоздать для вас тот Хогвартс, который знал мистер Поттер. Тот Хогвартс, который был всегда, и будет всегда. Потому что, — в глазах волшебницы неожиданно промелькнула улыбка, и она негромко пропела: — Ничего неважно, а важна лишь суть… На моих губах появилась дрожащая улыбка. Я вспомнила вчерашний день: как преподаватели-Пожиратели ушли, и профессор МакГонагалл встала, поприветствовала учеников повторно, не такими холодными и резкими словами, как профессор Снейп, пожелала удачи, а потом… Я тихонько откашлялась. Мой голос чуть-чуть дрожал и был тих — я боялась, что нас могут услышать — но я прямо и открыто смотрела в глаза профессору МакГонагалл, и их взгляд согревал, ободрял меня ласковым теплом. — Хогвартс, Хогвартс, наш любимый Хогвартс, Научи нас хоть чему-нибудь. Молодых и старых, лысых и косматых, Внешний вид неважен, а важна лишь суть… Едва заметно улыбнувшись, профессор МакГонагалл легко провела ладонью по моей спине и тихо пропела вслед за мной: — Хогвартс, Хогвартс, наш любимый Хогвартс…